Маленький Ягненок, Выращенный На Убой

Гермиона-Джин поправила тонкое хлопковое платье, её щёки пылали от смущения. — Не так уж плохо, Джини, — прошептала Джинни, толкнув её плечом. — Меня ловили в куда меньшем. — Ну, знаешь, некоторым из нас нравятся слои и скромность, Джинни, — прошипела она в ответ. — Оно почти прозрачное! — Здесь только женщины, не переживай так. Ну, женщины, эльфы и гоблины, — Джинни закатила глаза. — Как только экзамены закончатся, мы сможем надеть свою обычную одежду и вернуться к своим делам, пока эти Пожиратели Смерти не начнут свою охоту за ведьмой. Гермиона-Джин побледнела от её слов. — Не называй их так здесь. Она украдкой огляделась по сторонам, но эльфы и гоблины, проводившие экзамен, были слишком далеко, чтобы услышать провокационное прозвище для шести семей, правящих островом Алек. Другие девушки в очереди были слишком заняты, дрожа в своих медицинских халатах или шепчась с соседками, чтобы обратить внимание на Джинни. — Они заслуживают и похуже названий, — пробормотала Джинни, но скрестила руки и оставила остальные мысли при себе. Гермиона-Джин облегчённо вздохнула. Семья Уизли была одной из немногих, кто открыто и громко выражал своё презрение к Шестерке. Они устраивали бунты на городских площадях, вешали плакаты в окнах и кричали каждому, кто готов был слушать. Они ненавидели Шестерку и хотели их свергнуть. Большинство жителей острова соглашались с ними, но у большинства хватало здравого смысла держать свои мнения при себе. Если бунт выходил из-под контроля или кто-то действительно пытался свергнуть шесть самых могущественных семей на Алеке, они обрушивали свой молот быстро и безжалостно. Гермиона-Джин видела, как соседей забирали из домов посреди ночи, и больше о них никто не слышал. Она слышала о их тёмных каретах, въезжающих в центр бунта, и их магии, заставляющей граждан прекратить протестовать. А затем заставляющей их перерезать себе горло. Гермиона-Джин знала, что Шестерка — тёмные и извращённые существа, но она не собиралась ставить себя или свою семью под угрозу, выкрикивая это каждому, кто был в пределах слышимости. Это никому не помогало. Иногда дружба с Джинни и её братом Роном была очень напряжённой. — Джиневра Молли Уизли, — прокаркала гоблин с лицом, похожим на воронье. Предыдущая девушка вышла из комнаты, облегчение было очевидно в её заплаканных глазах. По крайней мере, Джинни наконец-то выглядела слегка нервной. — Всё будет в порядке, — попыталась успокоить её Гермиона-Джин. — Это не ты. Джинни натянуто улыбнулась, прежде чем последовать за гоблином в комнату. Гермиона-Джин теребила свободную нитку на своём платье, пытаясь заставить себя сохранять спокойствие. Она повторяла себе то, что только что сказала Джинни: «Всё будет в порядке. Это не ты». Это не могло быть она. Быть ведьмой этого поколения воспринималось жителями Алека как смертельная болезнь, которую молились не подхватить ни жене, ни дочери, ни кузине. Как будто это можно было подхватить, а не быть рождённой с этим. Как будто можно было убежать от того, что случайность или судьба уже выбрали для тебя. На них в учебниках истории смотрели с равной долей жалости и отвращения. Быть ведьмой — иметь магию в венах — считалось неестественным и опасным. Но люди не могли не испытывать сочувствия к бедной девушке, несущей это проклятье. Ей приходилось жертвовать своей жизнью ради силы, а её семье — жертвовать ею. Гермиона-Джин покачала головой, заставляя мрачные мысли рассеяться. Это не будет она, и это не будет Джинни. Часы тикали над её головой, и через пятнадцать минут Джинни наконец вышла из комнаты, уверенность снова вернулась на её веснушчатое лицо. — Как всё прошло? — прошептала Гермиона-Джин, чувствуя, как бабочки щекочут её изнутри. — Это просто медицинский осмотр, несколько вопросов о странностях из детства, которые ты помнишь, а потом берут кровь. Это безболезненно, Джин. Ты справишься, а потом мы сможем встретиться за обедом в «Дырявом котле». Гермиона-Джин попыталась выдавить улыбку. — Подождёшь меня, и мы пойдём вместе? Джинни сжала её руку. — Конечно. Я буду прямо снаружи. Гермиона-Джин смотрела, как она исчезла, чтобы переодеться в свою обычную одежду. Гоблин появился снова. — Гермиона-Джин Грейнджер. Она заставила свои ноги двигаться вперёд, пока гоблин не закрыл за ней дверь с щелчком. Комната была стерильной. Справа стояла широкая кровать, по обе стороны которой на трёх подносах были разложены медицинские инструменты. Худощавый мужчина, которого Гермиона-Джин не узнала, стоял рядом с одним из подносов, возясь с парой плоскогубцев. Гермиона-Джин вздрогнула. С другой стороны находился узкий стол, за которым сидели три женщины. Одна из них была ровесницей Гермионы-Джин, а две другие могли бы быть её матерью. С внезапным удивлением она поняла, кто была младшая женщина. Пэнси Паркинсон. Женщина посередине, с волосами, похожими на сплетённый лунный свет, откашлялась, перелистывая стопку бумаг. — Гермиона-Джин Грейнджер, двадцать два года. Дочь Моники и Грегори Грейнджеров. Без братьев и сестёр. Лучшая в классе, сейчас продолжает высшее образование. Никаких инцидентов, которые могли бы указывать на то, что вы ведьма. На последнем предложении все три женщины посмотрели на неё с яркими глазами. Гермиона-Джин поняла, что это скорее вопрос, чем утверждение, и откашлялась. — Н-нет. Никаких инцидентов или происшествий. — Она рассеянно теребила локон, ожидая их реакции. Но женщины вернулись к своим каменным лицам и почти скучающему виду (хотя Гермиона-Джин не могла их винить, они проводили это с сотнями девушек годами и всё ещё не нашли удачи). Конечно, им не было дела до Гермионы-Джин. Она была просто ещё одним лицом, галочкой в их списке. Доктор позади неё откашлялся. — Если вы ляжете на кровать, мисс. Это займёт всего минуту. Гермиона-Джин заставила свои ноги двигаться и смотрела на запятнанный потолок, когда наконец легла на жёсткий матрас. — Просто обычный осмотр, мисс. Пожалуйста, дайте знать, если почувствуете боль или дискомфорт. Гермиона-Джин мягко кивнула, и он начал. Он осмотрел её уши, проверяя слух и состояние барабанных перепонок. Он открыл её рот и провёл зеркалом по каждому блестящему зубу, проверяя здоровье зубов, прежде чем осмотреть горло. — Боже мой, мисс, у вас одни из самых здоровых зубов! — Спасибо, мои родители — дантисты, знаете ли. Он проверил её рефлексы, попросил щёлкнуть пальцами, согнуть колени и пошевелить пальцами ног. Он измерил её рост и вес и посоветовал потреблять больше углеводов и белков. — Вы немного… хрупкая, мисс. Наконец, он отложил стетоскоп, закончив проверять её сердцебиение, и взял гладкий кусок дерева. Гермиона-Джин моргнула. — Это настоящая палочка? Доктор одарил её зубастой улыбкой. — Совершенно настоящая. Миссис Малфой разрешила мне использовать её для этих осмотров вместо более инвазивного, смертного метода. — Он поднёс бледную палочку к её пупку. — Вы почувствуете тепло, мисс, а затем некоторое давление. Это было всё предупреждение, прежде чем он сильнее прижал кончик палочки к её коже. Лёгкое свечение разлилось по её животу и бёдрам, прежде чем тепло проникло внутрь. Это было удивительно приятно, почти как будто кто-то прижал к ней горячее полотенце. Жёлтое свечение сменилось ярко-синим, и доктор удовлетворённо вздохнул, убирая палочку обратно на поднос. — В целом вы очень здоровы, мисс. Это всё, что мне от вас нужно. Гермиона-Джин пробормотала быстрое спасибо, прежде чем соскользнуть с кровати. Она подошла к трём женщинам. Одна из старших женщин — либо та, что выглядела как вырезанная из мрамора, либо та, с ломкими чёрными волосами и ужасной гримасой — была миссис Малфой, леди Дома Малфоев. Гермиона-Джин гадала, кто была другая женщина. Ведь оставалось ещё четыре дома, и единственным другим членом Шестерки, кроме близнецов Паркинсон, которого она видела, был Сириус Блэк, но это было, когда она была ещё совсем маленькой. И это ничего не говорило о женщинах перед ней. — Ещё одна вещь, мисс Грейнджер, — сказала Пэнси пронзительным голосом. — Нам нужна лишь капля вашей крови в котёл, и мы закончим. Женщина справа, с тёмными глазами и ещё более тёмной гримасой, взмахнула палочкой. Перед ней появился котёл размером с ванну. Гермиона-Джин сдержала вскрик в горле. Над поверхностью, похожей на чёрнильно-чёрную воду, кружились туман и дым. Гермиона-Джин старалась не думать, что таится под поверхностью. Доктор появился рядом, держа в руке маленький скальпель. — Быстрый надрез, — сказал он. Гермиона-Джин сжала все пальцы в кулак, кроме мизинца. Доктор подвёл её палец над котлом и сделал резкий надрез на мягкой коже. Гермиона-Джин проглотила крик боли, наблюдая, как яркие капли поднимаются к поверхности. Доктор наклонил её палец, и влажная кровь капнула один, два, три раза в котёл, прежде чем он достал кусок ткани. Она не сказала спасибо, взяв его и прижав к пульсирующему порезу. Все пятеро ждали. Ничего не изменилось, и Гермиона-Джин восприняла это как хороший знак, когда все три женщины откинулись на спинки стульев, скука снова овладела ими. — Шестерка благодарят вас за ваше время, Гермиона-Джин Грейнджер. Мы с нетерпением ждём… Котёл зашипел. Пузыри начали лопаться и шипеть по железным бокам, а туман и дым становились гуще. Доктор отшатнулся, задыхаясь. Гермиона-Джин смотрела в равной степени с ужасом и восхищением, как жидкость внутри из бездонной чёрной превратилась в сияющую золотую. Никто не двигался, пока происходила трансформация. Наконец котёл и его загадочная жидкость успокоились, дым и туман полностью рассеялись. Гермиона-Джин сглотнула, глядя на трёх женщин. Та, что была в середине, красивая и бледная, быстро встала. Гермиона-Джин заметила, как дрожали её пальцы, прежде чем она сцепила их за спиной. — Что ж, это меняет дело, — она откашлялась. — Гермиона-Джин Грейнджер. Похоже, вы — ведьма нашего поколения. Поздравляем.

***

Два эльфа и гоблин быстро увели Гермиону-Джин, взяв её за руки и проведя через узкую дверь, которую она не заметила, когда впервые вошла в комнату для осмотра. Новое помещение, похоже, было временной спальней. Большой шкаф занимал дальнюю стену, и Гермиона-Джин заметила царапины на дереве от того, как его неаккуратно вносили. Маленькая кровать была прижата к углу, рядом с дверью в ванную. Гермиона-Джин вздрогнула, когда дверь закрылась. — В шкафу вы найдёте туфли на каблуках, простое чёрное платье и соответствующий комплект мантий. Наверняка один из размеров вам подойдёт, — гоблин что-то нацарапал на своём планшете, прежде чем продолжить. — Пожалуйста, приведите себя в порядок в ванной, оставив больничный халат сложенным у раковины. Через пятнадцать минут сюда придут, чтобы уложить ваши волосы и нанести макияж. — Гоблин развернулся на пятках и ушёл, эльфы последовали за ним. Гермиона-Джин осталась совершенно одна. С онемевшими движениями она подошла к шкафу и нашла туфли и мантии, которые были слегка тесноваты, но в целом подходили. Она перекинула их через кровать и включила душ, позволяя воде нагреться до максимума. Только когда она свернулась калачиком, обхватив колени руками, она позволила своим мыслям захлестнуть её. Она так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови. Она задыхалась, и ещё раз, звук заглушался водой, бьющей по её обнажённой коже. Котёл — нет, её кровь в котле — объявила её ведьмой Алека. Ягнёнком на заклание. Это слово резало её, снова и снова, пока она боролась с желанием рыдать и кричать. Ведьма, ведьма, ведьма, ведьма… Но как? Гермиона-Джин отчаянно думала. Она была обычной девушкой. Магия не текла в её венах. У неё не было никаких происшествий или аномалий, которые проявляются у ведьм: парящие предметы, телепатия, перемещение из одного места в другое одной лишь мыслью — самые распространённые признаки того, что ты носитель магии. Гермиона-Джин делала всё так же, как и все. Конечно, она была умной, но она работала над этим, ей не было легко из-за магии. Гермиона-Джин тёрла лицо, пока оно не загорелось. Она хотела возразить, что котёл ошибся. Хотела кричать, что они не могут её забрать. Что он выбрал не ту девушку. Но Гермиона-Джин знала, что это древняя, первобытная вещь, и она не меняет своего решения. Если он сказал, что её кровь — это кровь ведьм, значит, так оно и есть. И три женщины верили в это, это было очевидно. Они просто смотрели на неё после того, как бледная женщина объявила её официальной ведьмой столетия, и никто не сказал ни слова, когда её увели в эту импровизированную гардеробную. Гермиона-Джин знала, что будет дальше. Слухи разлетятся по всем членам Шестерки, что ведьма наконец найдена. Мэр созовёт всех в центр города. Её нарядят и отполируют, а затем выставят на сцене на оживлённой рыночной площади. (Город, который не принимал ведьму, будет смотреть на магическом экране, проецируемом одним из Шестерки.) Мэр спросит, есть ли возражения против жертвоприношения ведьмы, и когда никто не заговорит (потому что никто не заговорит), её уведут, их молчание будет достаточным разрешением, чтобы она гнила в рабстве, лишь бы их налоги и арендная плата не росли, а бури не обрушивались на их берега. Страдания одного человека стоят комфорта десяти тысяч. Это была последняя строка в учебнике истории о ведьмах. Как будто это что-то оправдывало. Но это помогало большинству людей спать по ночам, включая её саму. Хотя ей было ненавистно признавать это в её нынешней ситуации. Теперь, когда она была этим одним человеком, это было труднее проглотить. После нескольких глубоких вдохов Гермиона-Джин вытерлась полотенцем и оделась, её размеры оказались точными. Платье было удушающим, но мантии скрывали изгибы её тела. Она не была уверена, впадает ли она в шок или её логическое мышление держит её в узде, но она ничего не сделала, когда эльфы вернулись и занялись её локонами, напудрили лицо, накрасили ногти. Её инстинкт подсказывал ей забиться в угол комнаты, шипя и царапаясь, если кто-то попытается её вытащить. Она хотела сопротивляться, заставить их истекать кровью и страдать. Но они победят, они заберут её, и последствия за то, что она доставляет неприятности, будут… ошеломляющими. Поэтому она молчала, даже когда жар от щипцов для завивки обжигал её кожу головы, а макияж вызывал зуд на лице. В конце концов, это не вина эльфов. Эльфы и гоблины были загадочными и редкими, их держали только в домах Шестерки. Насколько знала Гермиона-Джин, они были такими же рабами, как и она. Рабыня. Ягнёнок. Ведьма. Это были её новые имена. Не дочь, не подруга, не студентка. Слёзы защипали её глаза, но эльф вытер их, прежде чем они смогли испортить её искусственно нарумяненные щёки. — Прекрасно, мисс Грейнджер, — сказали эльфы в унисон, отступая. Один из них поднял зеркало, но Гермиона-Джин покачала головой. Она не хотела видеть, во что они её превратили. Гоблин мягко постучал в дверь, входя без разрешения. — Мы аппарируем вас на сцену, мисс Грейнджер. Гермиона-Джин знала, что означает это слово. Это означало мгновенно переместиться куда-то ещё. Её желудок сжался. Пытаясь оттянуть время, она запнулась: — Но… но как всё так быстро подготовили? И… и разве нам не стоит подождать, пока все в городе не соберутся? Двадцати минут недостаточно, чтобы привести рыбаков с доков. — Не тогда, когда используешь магию, дорогая, — он постучал пером по планшету. — А теперь пойдём. Гермиона-Джин прикусила губу и последовала за ним. Комната для осмотра и коридор были пусты, но вдалеке, словно гнездо ос, она слышала гул толпы. Её пульс загрохотал, когда она поняла, что её родители будут там. Будут ли они бороться за неё? Будут ли её мать и отец протестовать против её нового статуса? Её тошнило от того, что она действительно не знала. У главного входа в здание гоблин протянул руку. Гермиона-Джин взяла её. Словно кто-то зацепил её за пупок, она почувствовала резкий рывок, а затем заморгала от десятков вспышек камер. — Гермиона-Джин Грейнджер? — Голос, низкий, как звук виолончели, привлёк её внимание слева, прежде чем она успела оглядеть толпу в поисках своей семьи. — Я мэр Шеклболт, — он протянул руку, и она пожала её по привычке. — Мне так жаль, что всё так вышло. Правда. Это мой первый раз, когда я сталкиваюсь с этим. Моя бабушка была мэром для последней ведьмы. Надеюсь, мы пройдём через это вместе. Гермиона-Джин подняла брови от его наглости. Вместе? Вместе? Они не были командой. После того, как он объявит её судьбу, она будет отправлена на всю жизнь, а он вернётся в свой дом у моря, будет есть пирог с почками и слушать радио. Гермиона-Джин фыркнула, и мэр Шеклболт нервно хихикнул. К счастью, он больше ничего не сказал. Трёх женщин, что были раньше, нигде не было видно. Она также не могла найти своих родителей, но знакомое лицо быстро пробиралось через толпу. Брат Джинни, Рон. — Миона-Джин! — крикнул он, проталкиваясь через толпу. — Это ошибка! Мы будем бороться за тебя! — Прежде чем он успел сказать больше, офицер оттолкнул его, и его рыжие волосы и веснушчатое лицо снова затерялись в толпе. Это было глупо с его стороны так говорить, и ещё глупее с её стороны это слушать. Теперь, словно яркий бутон, пробивающийся из земли, в её сердце росла надежда. Вспышками она видела то, чего желала для своего будущего: она хотела, чтобы толпа наконец остановила эту варварскую традицию, чтобы Шестерка отказались от своей жадности, и чтобы она вернулась домой, к своему месту у окна, где были сложены её книги. Надежда дала ей эти видения, и теперь они были прибиты к задней части её век, проигрываясь снова и снова. Гермиона-Джин пропустила всё первое предложение мэра Шеклболта. Только когда толпа стала совершенно безмолвной, она выпрямила спину и заставила себя слушать. — День, которого мы ждали с тех пор, как умер наш последний ягнёнок, наконец настал, — мэр Шеклболт пытался звучать скорбно, надо отдать ему должное, но ему удалось лишь звучать неловко. Он поправил мантию. — Почти каждая женщина и девушка на Алеке была протестирована, и сегодня тесты наконец прекращаются. Сегодня мы представляем ведьму нашего поколения. Гермиону-Джин Грейнджер. Раздались несколько жалостливых хлопков, но большинство просто смотрели, их лица были пустыми. Безучастными. — Мы должны помнить, зачем мы это делаем, — сказал мэр. — Она отдаёт свою жизнь за наши. В обмен на её пожизненную службу шести бессмертным семьям Алека они используют магию, которую она им даёт, чтобы отгонять бури, выращивать наши посевы и поддерживать мир. — Он глубоко вдохнул, прежде чем продолжить. — Но наша традиция также гласит, что мы можем отказаться от этого, если пожелаем. — Он посмотрел на неё, его взгляд был тревожным. — Это ваше время говорить, если вы не хотите жертвовать Гермионой-Джин Грэйнджер Шестерке. Гермиона-Джин обвела взглядом толпу, отчаянно ища кого-то, кто заговорит за неё. — Мама? — прошептала она. — Папа? Джинни? Запах моря душил её ноздри, и ранний осенний ветер резал её кожу, когда онемение охватило её. Она смотрела, как толпа её друзей, соседей, земляков неловко переминалась с ноги на ногу, отворачиваясь от неё и ожидая, когда этот момент закончится. «Я человек!» — хотелось ей кричать. Её горло и глаза горели от непролитых слёз. «Я человек, и моя жизнь что-то значит!» Но она знала, что, если бы на этой сцене стояла другая, она бы стояла в толпе рядом с Джинни и её родителями, с мрачным и сочувствующим выражением лица. Но она бы молчала. Мэр Шеклболт открыл рот, чтобы продолжить, когда её отец закричал. — Нет! — завопил он, его голос ломался, как волны о камни. Он пробирался через толпу, пока не оказался у подножия сцены. — Не мою девочку, не мою Гермиону-Джин. Пожалуйста, пожалуйста, не забирайте её! — Мистер Грейнджер, — предостерёг мэр Шеклболт. — Это возможно только если весь остров согласится, а мы знаем, что никто, ни в этом городе, ни в следующем, не возражает, кроме вас. Мне жаль, но она будет отправлена к Шестерке. Мать Гермионы-Джин наконец добралась до своего мужа. — Не делай это хуже, любовь моя, — тихо сказала она. Она ещё не посмотрела на Гермиону-Джин. — Мы должны её отпустить. — Как ты можешь так говорить? — Он вырвал руку из её хватки. — Она наша малышка! Они её уничтожат. — И мы все утонем в море, если она не пойдёт с ними, — прошипела мать. — Неужели ты не понимаешь, что если они не смогут её забрать, то никто не сможет? Отпусти её. Отпусти. Он смотрел на неё мгновение, прежде чем медленно покачал головой. — Пусть мы все погибнем в океане. Пусть море заберёт нас. Я не отдам свою дочь культу монстров ради всеобщего блага. Он повернулся к Гермионе-Джин. Она упала на колени, потянувшись к рукам отца. Она даже не заметила, что плачет, пока его большой палец не стёр её слёзы. — Всё будет хорошо, — яростно сказал он. — Я здесь… Гермиона-Джин чуть не упала, когда два офицера схватили её отца и резко оттащили. Она почувствовала, как чьи-то руки схватили её сзади, единственная причина, почему она не оказалась избитой на земле внизу. — Папа? Папа! Отпустите меня! Папочка! Она уже потеряла его в толпе. Её сердце утонуло в море её желудка. Незнакомец, поднявший её, надел на её запястья наручники. — Только до кареты, мисс, — грубо сказал офицер. — Идёмте, не сопротивляйтесь. Я не хочу вас ранить. Дыхание Гермионы-Джин было быстрым и рваным. Она едва видела сквозь слёзы, когда другой офицер подошёл и повёл её в пустой паб. Сквозь заиндевевшее окно она видела, как толпа расходится, словно у них были дела поважнее. Дверь открылась, и вошла её мама. Гермиона-Джин боролась с желанием броситься в её объятия. — Ох, Гермиона-Джин, — пробормотала она, подтаскивая табурет. — Я всегда надеялась, что это не ты. Гермиона-Джин ничего не сказала. Она была ураганом эмоций: ей хотелось рыдать в груди матери, позволяя ей утешать, и в то же время кричать, чтобы она ушла и никогда не возвращалась. Всё, о чём она могла думать, — это её мама, говорящая мужу оставить их единственного ребёнка. Её мама вздохнула. — Ты должна понять, Гермиона-Джин, что они забрали бы тебя в любом случае. Я просто пыталась избежать того, чтобы твой отец оказался там, где он сейчас: в тюрьме. — Он в тюрьме? — побледнела Гермиона-Джин. — Только пока ты не уедешь. Они боятся, что он сделает что-то необдуманное, если будет на свободе, а ты ещё здесь. — Мама провела рукой по лицу. — У нас мало времени. Мне разрешили говорить с тобой, пока готовят карету. — Она достала из кармана лист пергамента и передала его Гермионе-Джин. — Передай это леди дома. Скажи ей… скажи, что это от одной матери другой. — Она выглядела так, будто хотела сказать больше, но вместо этого засунула руки под бёдра и отвернулась. Гермиона-Джин спрятала записку в карман мантии. С матерью всегда было так. Она была резкой и отстранённой, проявляя любовь словами, а не прикосновениями. Это отец укачивал её перед сном, целовал её содранный локоть или заплетал её пышные волосы. Именно его Гермиона-Джин так отчаянно хотела видеть в тот момент. Слеза скатилась по щеке Гермионы-Джин, и взгляд её матери стал острым. — Не плачь, Гермиона-Джин Грейнджер, — её голос был железным. — Не плачь, пока не останешься одна в карете. Только в карете ты можешь дать волю слезам. Но когда будешь выходить, это будет с сухими глазами и высоко поднятой головой. Понимаешь? Гермиона-Джин хотела сказать матери, что та больше не имеет над ней власти. Теперь она принадлежала Шестерке, а не Грейнджерам. Но она знала, что мама права — первое впечатление не должно быть с опухшими глазами и всхлипами в горле от слёз. Тот же гоблин вернулся, придерживая дверь своим телом. — Карета готова, ведьма. Её желудок ухнул. Она посмотрела на мать в последний раз. На случай, если больше никогда её не увидит, она сказала, что любит её. Мама моргнула. — Я всегда знала, что ты создана для великих дел. Я люблю тебя, Гермиона-Джин Грейнджер. Будь сильной. Не дай им сломать тебя. Гермиона-Джин выпрямила спину и последовала за гоблином из паба на улицу, где ждала карета. Он снова достал свой планшет и приготовил перо. — Я прибуду в замок раньше вас. Обычно семье, которая принимает ведьму, это неинтересно, но Малфои всегда делают всё немного иначе. Здесь написано, что ваше имя — Гермиона-Джин Грейнджер. Вы хотите, чтобы вас так называли? Гермиона-Джин? Или есть другое имя, которое вы предпочитаете? Она всегда была только Гермионой-Джин, кроме Джинни, которая всегда звала её Джини. Но она не хотела быть той же девушкой. Она не хотела, чтобы эта версия себя — счастливая, комфортная и нормальная — перетекла в её новую жизнь рабства и заточения. — Просто Гермиона подойдёт, — прошептала она. — Хм. Я это отметил. Пожалуйста, учтите, что карета запечатана магией и из неё невозможно сбежать. Не пытайтесь дёргать двери. — Гоблин нацарапал сообщение на пергаменте, снял её наручники, так что они с лязгом упали, и ушёл, не сказав больше ни слова. Гермиона открыла дверь кареты и забралась внутрь, благодарная за то, что наконец осталась одна. Когда лошади начали цокать по булыжникам, Гермиона наконец позволила всему, что произошло за этот долгий час, захлестнуть её. Она согнулась над коленями, издав душераздирающий вопль. Она рыдала и рыдала, её глаза горели, пока слёзы продолжали литься. Она царапала дверь, несмотря на предупреждение гоблина, и обнаружила, что если слишком сильно нажимать, она бьёт током. Её не волновала боль. Напротив, она давила на дверь, пока боль не стала такой сильной, что всё почернело. Это отвлекало её от ужасного треща, разрывающего её сердце пополам.