Всё же «если» или «когда»?

Это была убийственная агония в человеческой душе. В теле и разуме. Всё стало неважным после того часа, тем злосчастным вечером. Думать и переосмысливать всё произошедшее он не считал нужным, полагая, что это незаконно, а для него закон — жизнь, до этого момента. Он считал, что закон — оружие. Орудие против несправедливости, но сейчас даже это не имело никакого значения. Он — Евгений Афанасьевич Боков. Лицо, представляющее или же представлявшее закон. Теперь для него вся эта ментовская чушь — пустой звук.

***

Всё продолжалось во втором отделе милиции города Курортный. К сожалению, больше Курортным его назвать было нельзя. Курорт для психопатов, алкашей, коррупции и насильников. Расположение вполне удачное. Город находится рядом с Геленджиком, площадь внушительная, многие объекты природы, нетронутые людьми, процветали до того часа, а люди ютились в центре, словно мухи. На окраине жить боялись и оставляли там после себя дачи с плодородным урожаем. Экономика города держится на туристах, но теперь город в оцеплении уже неделю. Те, кто смог выбраться из этой дыры, настоящие герои, а те, кто остался или не имел возможности уехать подальше, продолжат сидеть в домах за пятью замками. Отдел находился в центре, а на улице уже была поздняя осень. Холодный сентябрь сменился мёрзлым октябрём. Теперь двери отдела милиции распахнулись для свидетелей всего того ужаса. Одним из них была Саша Райкина. Девушка лет двадцати нервно шла по длинному коридору отдела. Люди внутри оборачивались, ведь знали её не только по внешности, но и по личности. Пористые золотистые волосы, собранные возле самой шеи, болтались за спиной. Заплаканные глаза скользили по старому помещению. Она была одета в чёрное, и на голове у неё была чёрная повязка. Всё это свидетельствовало о наступившем трауре. Саша остановилась возле старой двери с надписью «Исполняющая обязанности глава отдела милиции — Райкина Надежда Семёновна». Не стала стучать, знала, что сейчас не её время. Девушка села на потрёпанную жизнью, как и она сама, лавочку, которая скрипнула под весом. За дверью слышались голоса. Один был чётким и ясным, а другой потерянным и невнятным. И оба голоса были мужскими. В кабинете главы отдела, где теперь её имя звучало не так статно, как прежде, было душно. Помещение просторное, но дышать было нечем. В углу стоял большой стол. Настольная лампа на краю стола — единственное, что освещало эту комнату. Комнату пыток и копания до самых недр истины. В другом углу стоял старый диван и доска на стене, где висели множество бумаг и фотографий с одного следствия. Окно было занавешено плотными тёмными шторами, которые не пропускали и капли дневного света. В кресле и. о., наклонившись над деревянным столом, сидел мужчина лет сорока — сорока пяти. Брючный чёрный костюм и белая рубашка с галстуком были доспехами воина, который сражается за правду и правосудие. Тёмные, где-то даже седые волосы виднелись в свете лампы. Презрительный взгляд смотрел на человека напротив. Худощавый силуэт сидел по ту сторону стола и смотрел потерянно, может быть, даже испуганно. Худое телосложение, серая рубашка, поверх которой была надета вязаная жилетка. Русые волосы, прямоугольные очки с тонкой оправой и испуганные глаза. Владимир Живой — один из сотрудников отдела, который не являлся свидетелем этого ада, но был сторонником следствия, которое продолжалось, но помимо первого, началось второе. — Так... — начал мужчина в костюме. — То есть... вы даже не знаете, что случилось? — презрительно спросил он, раздумывая над сказанным. Воздух стал густым, и Вова двинулся на стуле. Взгляд, только что испуганный, сменился на понимающий и измотанный. — Уже знаю... но я не был свидетелем, — более уверенно произнёс он. Мужчина по ту сторону стола от Живого и сам Живой, для которого фамилия стала кличкой, переглянулись.. —Так, давай сначала. Я Владимир Сергеевич Кренёв. Пока что просто адвокат, но такими темпами вам и следователя пригнать могут, если всё не разъяснится. Ты же сам в органах, понимать должен. — вся эта ситуация для Живого была неуместной, как шум на этом допросе. Допрос. Он сидел на самом настоящем допросе, будто сам был преступником. —Но... но я ничего... никого... Он стал паниковать, и от стервозного парня, который знает суть своей работы и потакает начальству, не осталось и следа. Разве что следы крови на мёрзлой земле. —Я тебя ни в чём не обвиняю, я хочу понять, что происходит. Насколько я знаю, в ходе следствия ты и сам был подозреваемым. Да? — адвокат уже достаточно изучил все справки и документацию. Поэтому на столе, помимо всего прочего, лежала большая жёлтая папка с надписью «Дело № 1115. г. Курортный». —Какое сейчас это имеет... Не успел договорить Вова, как его перебили. Кренёв скрестил руки и выдохнул, останавливая, скажем так, коллегу по несчастью. —Действительно, никакого. Поэтому, как вы считаете, когда всё началось? — решительно спросил адвокат. Его намерения, как и вопрос, были серьёзными. Живой задумался, а через секунду с пронизывающим взглядом дал ответ. —Я думаю, что всё началось... когда нашли младшую Ершову. — уверенно сказал Живой, а адвокат кивнул. Ершова — одна из жертв этого бездушного дикого зверя. Маленькая девочка с отрубленным мизинцем на правой руке. Сирота, что обречена на страдания и боль утрат. Обстановка меняется, и на смену Живому в кабинете уже сидит Саша. —Нет. Я думаю, что всё началось намного раньше. С приезда Бокова в город. — голос дрожал и выдавал усталость от всего происходящего вокруг. Она была оболочкой, которую долбили уже вторую неделю. Не только очередной допрос, но и личные обстоятельства. Заплаканный взгляд Саши заставлял ужаснуться даже мужчину. Ему её было жаль просто по-человечески. Все обязанности старшей легли на плечи и спину бедной сестры, что три дня назад послала самого родного для неё человека. —Так... — протянул Владимир. — Значит, Боков. Если мне не изменяет память, то Боков Евгений Афанасьевич — тоже следователь по делу о... ладно, не об этом. Что он и при чём приезд? — он пытался вывести её на диалог. Саша держалась, держалась, и его слова её медленно убивали. Задевали и так открытые раны. —Он... он... приехал в Курортный... — послышался всхлип, и взгляд упал на дрожащие колени. —Надя... она стала совсем не своя... н-но... я не замечала... всего того, что с н... ней творилось... Господи... — она упёрлась в колени головой и начала истошно плакать. Кренёв не выдержал. Он встал и подошёл к ней, подвинул стул и сел рядом. Владимир положил свою руку ей на спину. —Александра Семёновна, пожалуйста, давайте успокоимся... и обсудим всё спокойно, прошу... Голос стал мягким, он смотрел и медленно поглаживал рукой дрожащую спину. —Я... я... — она подняла красные от слёз глаза. — Я не знаю... честно... его направили к нам. Она дома сутками не ночевала... а потом... Повисла тишина, разбавляемая тяжёлым дыханием. Дыхание было бетонным и свинцовым стержнем. —Я не понимаю... чего вы хотите от меня... я две недели назад родила ребёнка, три дня назад чуть не потеряла сестру, и то ещё не ясно, чего вы все от меня хотите?! — голос перешёл на крик. Истерика в родных стенах родного человека. —Хотите, допрашивайте этого ублюдка, мне всё равно. — она имела в виду Бокова. Саша вышла из кабинета и хлопнула дверью с такой силой, что поток воздуха достал до самого дальнего угла. Все эмоции девушки были обоснованными. Следующий клиент не заставил себя долго ждать. Стук в кабинет, и Боков ввалился в помещение с убитым и пустым взглядом. Движения ног были вязкими, словно мёд с опиумом. Адвокат был из Москвы, и Женя его даже изредка замечал в отделе московской прокуратуры. Мужчина не поздоровался, просто сел на стул, будто это что-то колючее и непривычное. В её кабинете всё именно таким и было. Непривычным. Он вспоминал, сколько всего было в этом кабинете. На том диване в углу, за столом, на полу. —Bonjour, inutile, — высказался Боков. Он видел тот непонятный взгляд сотрудника органов, поэтому пригладил волосы, будто стирая с себя всё это. —Здравствуйте, Владимир Сергеевич, — холодно произнёс он. —Итак, Евгений. Против вас поступили показания, — подытожил адвокат. Хотя никто и не давал этих показаний. Все договорились молчать, и только Саша решила разрушить эту систему тишины, так же молча. Боков не спрашивал. Он также молчал, как и все, за исключением Райкиной младшей. —Александра Райкина дала показания против вашей фигуры. Только вот я не понимаю, она же явно меньше знает... Почему вы все молчите? Вы не первый, кто приходит на допрос, и допрос, кстати говоря, тоже не первый. — он встал из-за стола. Первый допрос был послевкусием полноценного ада. Детонации всего живого. Боков не помнит те три дня; он считал, что для него прошла неделя, а то и вечность. Не то чтобы Бокову было всё равно, не было, но только сейчас. —Вы, наверное, не знаете, к чему весь этот сумбур, но... Дело в том, что Надежду Семёновну подозревают в суицидальных действиях двадцать восьмого сентября. Вы можете это подтвердить? — чётко спросил адвокат. Боков его не слушал уже секунд десять, а то и больше. Его вся эта тема вымотала настолько, что ему самому хотелось выйти в окно. —Что за бред, блядь... — он потёр лицо, пытаясь не уснуть от истощения или от всего выше сказанного. Это было в его стиле. Вечный мат мог сказать и выразить больше эмоций, чем статное лицо следователя. —Попрошу без выражений, Евгений Афанасьевич. Насколько мне известно, вы находились в тесном контакте с пострадавшей. Владимир опустил взгляд в блокнот, что был вдоль и поперёк исписан словами и росписями. Женя молчал. Он не хотел признавать, не хотел участвовать во всём этом. —Как это влияет... — он запнулся из-за собственных мыслей, но продолжить не считал нужным. —Никак, вы полностью правы, но давайте на чистоту. Вы же сами опытный следователь, давайте поможем друг другу? Я полностью на стороне Надежды Семёновны и на вашей стороне. — слова звучали более чем уверенно. Боков смотрел не на него. Он смотрел сквозь мужчину за её столом. Он не хотел говорить. Не хотел давать показания против, но почему? Сам себе ответил, что это должное. Они не пересекутся, он уедет. Это его проигрыш и его упущение. Нераскрытие следствия давило на мозги с неистовым давлением. —Я не знаю. Она ничего не упоминала ранее, и мы встречались только по работе, и то очень редко. — голос был ледяным, от него кровь стыла в жилах, и останавливалось кровообращение, что обеспечивает жизнедеятельность. —Понимаете... от ваших слов может зависеть её дальнейшее положение в профессии. Уже есть информация, что Надежду Семёновну хотят отстранить... —Если в себя придёт. — перебил Боков. —Когда в себя придёт. — поправил его Владимир. Женя кивнул. В этом жесте читалась безнадёга и опустошение. Ему хотелось, чтобы он тоже не пришёл в себя тогда, после очередной выпитой бутылки отечественной водки.