Часть 2

Двери операционной распахнулись, и они вышли в коридор, сняв маски. Воздух снаружи показался невероятно легким после напряженной стерильности. Ирина Алексеевна сняла шапочку, встряхнула волосами и первая нарушила тишину, обращаясь к Геннадию Ильичу, который смотрел в окно, разминая шею. —Отличная операция, Геннадий Ильич. Чистая работа. А ведь это наша первая совместная. Делает небольшую паузу, глядя на его руки. —И всё-таки... Как вас, с такими-то руками, вообще отпустили из Израиля? Это же ювелирная работа была, а не аппендэктомия. Я смотреть не могла без восхищения. Геннадий Ильич обернулся, устало улыбнулся, слегка смущенный таким прямым комплиментом. —Ну, Ирина Алексеевна, вы меня прямо в краску вгоняете. В Израиле хорошие специалисты, это да. Но, понимаете...,—Он жестом показал на стены больницы.—Тут тоже есть кому работать. И, как я погляжу, есть у кого поучиться. Ассистировали вы безупречно. Ирина Алексеевна лишь махнула рукой, отмахиваясь от комплимента, но ей явно приятно. —Конечно, безупречно, я же не иначе. Но всё равно, такую совместную работу просто так в архив не отправить. Надо отметить дебют. Она посмотрела на него оценивающе, уже как не на коллегу по операционной. —Вот что, Геннадий Ильич. Не хотели бы вы сходить со сменой на чашечку кофе? Тут, за углом есть неплохое кофе. Геннадий Ильич секунду помолчал, глядя на её решительное лицо, а потом его усталость словно развеялась, сменившись лёгкой улыбкой. —Знаете, а почему бы и нет? После такого дня — лучшего предложения и не придумать. Согласен. Пойдёмте. —Вот и славно. Я тогда пойду переоденусь, встречаемся у выхода. И они разошлись, чтобы через несколько минут встретиться у больничных дверей, уже не как зав. отделения и хирург , а как две усталые, но довольные работой личности, готовые продолжить день за чашкой кофе. Кафе было тихим, дневным, залитым мягким светом, который отражался в медных турках за стойкой. За столиком в углу сидели двое — Ирина Алексеевна и Геннадий Ильич. Между ними стояли две чашки с почти не тронутым ароматным кофе. Они оба всё ещё были в своих белых халатах, накинутых на повседневную одежду. Этот короткий перерыв между приёмами пациентов был похож на глоток воздуха. Ирина Алексеевна сидела, слегка ссутулившись, её пальцы беспокойно обвивались вокруг ручки чашки. Она не смотрела прямо на Геннадия Ильича, её взгляд блуждал то по зернам в маленькой тарелке, то по улице за окном. В её позе читалась усталость и та хрупкость, которую она так тщательно скрывала в стенах больницы. Геннадий Ильич, напротив, сидел спокойно и собранно. Он откинулся на спинку стула, его осанка выдавала привычку к уверенности, но взгляд, который он устремлял на Ирину, был мягким, почти отеческим. Разговор течёт неспешно, с паузами, которые заполняет тихая музыка из колонок. Ирина Алексеевна, слегка краснея, наконец поднимает на него глаза — Геннадий Ильич, я ещё раз хочу сказать вам спасибо. За всё. Вы были очень... тактичны. Я в тот день в кабинете была не в себе, извините. Геннадий Ильич машет рукой, его голос глуховатый и спокойный — Ирина Алексеевна, да бросьте вы. Мы все люди. Каждый может оказаться в такой ситуации. Главное — не носить это в себе. Ирина лишь вздохнула, на мгновение её взгляд становится отсутствующим — Знаете, самое сложное — это не сам факт... а эти навязчивые мысли. Прокручиваешь в голове моменты, ищешь признаки, которые пропустила. Это выматывает сильнее любой ночной смены. Геннадий делает глоток кофе, его слова взвешены, как диагноз — Понимаю. Но вы же прекрасный врач. Вы знаете, что если болезнь не лечить, она будет только прогрессировать. Здесь то же самое. Не давайте мыслям-паразитам съедать вас изнутри. Вы сильнее. Он говорит не как коллега, а как опытный врач, который видит не просто расстроенную женщину, а человека с душевной травмой. — С вами почему-то... проще. В отделении все смотрят, шепчутся. А здесь... спасибо, что выслушали тогда и сейчас согласились прийти. Геннадий Ильич с лёгкой, ободряющей улыбкой — Кофе — это всегда хорошая идея. Особенно в компании хорошего человека. И забудьте про «Геннадий Ильич». Здесь мы просто Геннадий и Ирина. Двое уставших людей, которые заслужили передышку. Я, надеюсь, Вы не против? —Я не против, —чуть приулыбнулась Ирина. —Ирина, не хотите перейти на ты?, —вдруг внезапно предложил он. И если бы это предложил кто-то другой, то непременно она бы отказалась, но именно от этого предложения отказываться ей не хотелось. —Ну что ж, Геннадий, я не против,— настроение сразу поднялось. —Ой, а мы, кажется уже задерживаемся, — посмотрев на часы, предположил Геннадий. —Ой, точно. Какой ужас,— подскочила с места Ирина Алексеевна, посмотрев на наручные часы. —Гена, ты чего сидишь? Давай вставай, надо бежать, наверняка нас уже обыскались. —Ирина, да не переживай ты так. Если бы что-то действительно произошло, мы бы уже об этом знали, — попытался он её успокоить. И как нестранно, но его голос действительно успокаивал. *** Ирина и Геннадий вышли из кафе и, не теряя времени, двинулись дальше— работать в Склиф. Они шли быстрым шагом, обсуждая дела, как вдруг Ирину будто током ударило. Мысленно прокручиваю последний разговор, она с ужасом осознала, что случайно назвала его "Гена". Не официальное "Геннадий", не уважительное "Геннадий Ильич", а короткое, почти фамильярное "Гена" Это осознание вогнало её в ступор. Она замерла на месте, мысленно возвращаясь к тому моменту, пытаясь понять, как это сорвалось с языка и что теперь он подумает. Стало неловко. —Ирина, что-то случилось? — вдруг на её обернулся Кривицкий, обеспокоенный тем, что она замерла на месте. —А? Да нет, все хорошо. Пойдёмте быстрее, а то опоздаем. —Да, конечно.,— тогда они ускорили шаг в двойне. *** Двери в приёмное отделение с силой распахнулись, и внутрь вошли Ирина и Геннадий, ещё не остывшие от смеха после какой-то его шутки. Улыбки застыли у них на лицах мгновенно. Обычно напряжённая, но упорядоченная атмосфера Склифа напоминала растревоженный улей. Санитары катили каталку, медсёстры бежали с капельницами, звонкие голоса выкрикивали фамилии. Они молча переглянулись и быстрым шагом направились к стойке поста дежурной медсестры. — Нина, что случилось? — спросила Ирина Алексеевна, её голос мгновенно приобрёл деловые, командные нотки. Нина, с телефонной трубкой у уха, обернулась, и на её лице появилось заметное облегчение. — Ой, Ирина Алексеевна, как хорошо, что вы пришли! Нам массовое поступление, везут! Там автобус с туристами перевернулся на трассе. Вся былая беззаботность с них будто сдулась. Ирина кивнула, её взгляд уже был устремлён вглубь отделения. — Поняла. Геннадий Ильич , в ординаторской переоденетесь и подключайтесь к сортировке в травмпункте. — Уже бегу, — лишь бросил Кривицкий, исчезая в сторону ардинаторской. Ирина Алексеевна же резко развернулась и пошла к своему кабинету, на ходу снимая куртку. Сейчас нужно было быстро переодеться в халат и включиться в работу. Каждая минута была на счету. Атмосфера в приемном и травмпункте была густой от стонов, приглушенных разговоров и быстрых шагов. Воздух пахал антисептиком, кровью и дорожной пылью. Ирина и Геннадий, уже в белых халатах, как два островка спокойной решительности, двинулись по потоку, мгновенно оценивая обстановку. Они работали слаженно, почти без слов, обмениваясь краткими фразами и понимающими взглядами. Геннадий, с его опытом хирурга и решительностью, взял на себя первичный осмотр и самых тяжелых пациентов. Его движения были быстрыми и точными. —Так, что тут у нас?—подошел он к врачам из скорой помощи. Мужчина лет пятидесяти, бледный, с зияющей рваной раной на лбу. Геннадий пальцами аккуратно раздвинул кровавую рану. Рваная рана лобной области. Подозрение на сотрясение мозга. Возможен перелом костей черепа. Нужна рентгенограмма и КТ. Санитары! На каталку и в третий кабинет! —Геннадий Ильич, вы сами справитесь?— подошла к нему Ирина Алексеевна. —Да, все в порядке. —Ну что ж, хорошо. Тогда я к вам, — подошла она к молодому парню, который корчился от боли, одной рукой держится за противоположное плечо. —Так, у вас вывих плеча, очевидно. Ну что же, будем вправлять, потерпите немного. Вокруг них царил контролируемый хаос: кто-то кричал от боли, у кого-то звонил телефон, санитары перетаскивали носилки. Но в этом аду они были командой. Взгляд Геннадия, встречающийся с взглядом Ирины через всю комнату, говорил: «Я здесь, я справляюсь». И ее кивок в ответ был красноречивее любых слов: «Я знаю. Я тоже». *** Дверь в кабинет с тихим щелчком закрылась, отсекая оглушительную какофонию приемного покоя. Тишина внутри показалась почти неестественной, звенящей. Ирина Алексеевна, не снимая халата, через силу дошла до дивана и рухнула на него, как подкошенная. Все тело ныло от усталости, мысли гудели роем, а перед глазами все еще мелькали бледные лица и окровавленные бинты. Она зажмурилась, пытаясь отдышаться, но тут же вскрикнул мобильный телефон, заставив вздрогнуть. Экран светился именем «Коля». Ирина с тоской посмотрела на него. Поднимать не хотелось. Совсем. Казалось, нет сил даже на простое «алло». Но звонок не утихал, настойчиво нарушая тишину. Со вздохом, собрав волю в кулак, она провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху. — Ир, привет, — раздался знакомый, спокойный голос. — А ты чего домой не приходишь? Уже поздно. Его слова словно озарили ее простой, бытовой истиной, до которой она сама не додумалась. Она с удивлением посмотрела на часы. — Да, действительно, — ее голос прозвучал хрипло и устало. — Чего это я домой не прихожу... Коль, ты что хотел? Если просто так — пока, у меня работы еще много. — Ир, ну приходи домой, сколько можно дуться? — в его голосе послышались знакомые нотки упрека и усталости. «Дуться». Это слово висело в воздухе, такое маленькое и незначительное на фоне только что пережитого ада. — Ладно, Коль. Пока, — коротко бросила она и положила, вернее, бросила телефон на диван рядом с собой. Тяжелый вздох сам вырвался из ее груди. Она откинула голову на спинку дивана, глядя в потолок. Вдруг в дверь постучали и послышался знакомый голос. —Ирина Алексеевна, можно?— это был Кривицкий. —Да, Геннадий Ильи, заходите. Когда он зашел, то наблюдал картину, как она сидит на диване и нервно сжимает в руках телефон. —Ирина Алексеевна, что-то случилось? —Нет, ничего,— чуть приуыбнулась она. —А я вот домой уже собираюсь. А у вас смена еще не закончилась?— поинтересовался он. —Да, у меня тоже уже все. Вот посижу сейчас минутку и пойду уже. Не железная я ведь, столько работать нельзя. —А вот это правильно. Ирина, может я тебя проведу? А то темно уже. —А знаете что, Геннадий… А давайте,— она не знала, что двигал ей в этот момент, но почему-то ей не хотелось ехать одной домой. К тому же там предстоит не очень приятный разговор с Николаем. —Ну вот и славно. Я тогда пойду переодеваться, жду вас у входа. —Хорошо,— улыбка сразу появилась на ее лице. Сама тому не понимая, но с ним ей было легко. *** Когда она вышла из склифа, то у входа никого не заметила, кроме как очередной скорой помощи, которая привезла пострадавших, но теперь это нее забота, ведь смену она отработала. —Ну конечно, очередной мужик меня бросил,— с горькой иронией подумала она. Постояв минут десять в тщетном ожидании, она уже достала телефон, чтобы вызвать такси, как вдруг появился запыхавшийся Кривицкий с букетом в руках. «Ирина Алексеевна, это вам. Извините, что заставил ждать, вот за букетом бегал». «А я уж думала, вы передумали», — сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение. «Но это было совсем не обязательно... Спасибо». Ей было неприлично приятно получить эти цветы — так давно ей никто не дарил букетов. Всю дорогу он шутил, поднимая ей настроение, и так они незаметно дошли до подъезда. «Ну, вот и пришли», — тихо сказала она, останавливаясь и поворачиваясь к нему. В руках она бережно сжимала небольшой букет цветов, его подарок. Он улыбнулся в ответ, кивнул, но сделал шаг назад, явно не собираясь заходить внутрь. Ирина сделала движение к дверям, но, заметив его неподвижность, замерла. В ее глазах вспыхнуло легкое недоумение. «А ты почему не заходишь?» — спросила она, и в ее голосе прозвучала неподдельная растерянность. И тут же, будто спохватившись, он ответил, предположив самую очевидную, как ему казалось, причину его скромности: «Так у тебя же муж…» Затем она посмотрела на него пристальнее, и ее брови удивленно поползли вверх. Мысль, которая пришла ей в голову, была настолько неожиданной, что она проговорила ее вслух, почти шепотом: «А ты… разве не в этом подъезде живешь?» Геннадий Ильич тихо покашлял, слегка смущенный. «Нет, — ответил он, покачивая головой. — Тут у меня приятель. Я тогда к нему приходил, когда мы с тобой… в прошлый раз в лифте встретились…» Он не успел договорить, как Ирина Алексеевна резко, почти отрывисто, перебила его. Ее лицо застыло в маске полного понимания и внезапной отстраненности. «Ладно, я поняла», — сказала она ровным, холодноватым тоном, в котором не осталось и следа от недавней теплоты. «Ну, я тогда пойду. До свидания». «Да… До свидания», — так же ровно ответил он, чувствуя, как между ними выросла невидимая стена. Она уже взялась за ручку двери, но на секунду обернулась. Ее взгляд упал на цветы в ее руке. Что-то дрогнуло в ее лице, и, скорее из вежливости, чем от души, она добавила: «Еще раз… спасибо за цветы». Геннадий Ильич кивнул, и его ответ прозвучал как эхо, автоматически и бессмысленно: «Еще раз… пожалуйста». Дверь захлопнулась, оставив его одного на опустевшей улице. А она, не оглядываясь, быстро пошла по лестнице, крепко сжимая в руках цветы, которые вдруг показались ей не подарком, а неловким напоминанием о прекрасном недоразумении. *** Когда Ира зашла в квартиру, то увидела такую картину. В гостиной, за столом, сидел Коля. Он был пьян. Основательно. Перед ним стояла полупустая бутылка водки, хотя час назад он звонил ей, был абсолютно трезв и даже бодр, обсуждал, какие вещи заберет завтра. Ирина замерла на пороге. Воздух в квартире был густой и спертый, с примесью алкоголя и старого конфликта. «Ооо, какой ты хорошенький», — с горькой иронией выдохнула она, снимая пальто. Коля медленно поднял на нее мутный взгляд. Его глаза скользнули по ее лицу, по плащу, и остановились на желтом пятне цветов в ее руке. «Да, — сипло ответил он. — А откуда цветочки?» Вопрос прозвучал как вызов. Как обвинение. «Не твое дело», — отрезала Ирина, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Коля усмехнулся, криво и некрасиво. «Что, не успела со мной развестись, как уже спишь с другим?» — просипел он, и в его голосе была такая грязная, утробная злоба, что у Ирины перехватило дыхание. Вся обида, все унижения последних лет поднялись комом в горле. Она резко шагнула к столу, рука сама собой взметнулась для пощечины. Она уже видела, как ее ладонь врежется в его красное, опухшее лицо. Но в последний момент она сдержалась. Рука дрогнула и опустилась. Она посмотрела на него — жалкого, опустившегося, сидящего в одиночестве в полупустой квартире с бутылкой. И вместо гнева ее внезапно накрыла волна бесконечной усталости и жалости. К себе, к нему, ко всей этой сломанной жизни. «Козлина...» — прошептала она, и в этом слове не было злобы, только горькое разочарование. По ее щекам покатились слезы. Не сказав больше ни слова, она развернулась и пошла в свою спальню, крепко сжимая в руках цветы, которые вдруг показались ей единственным островком чего-то настоящего в этом море лжи и боли. Дверь в спальню захлопнулась, отсекая тот пьяный мир, в котором сидел Коля. Ирина, не включая свет, в изнеможении повалилась на кровать. В ушах еще стоял его сиплый голос, а в ноздрях — запах водки. Слезы, которые она сдерживала в гостиной, хлынули потоком — горькие, бессильные. Она лежала на спине и смотрела в потолок, растворяющийся в темноте. Сквозь рыдания в голове крутилась одна и та же мысль, как заезженная пластинка: С кем я прожила двадцать лет? На кого потратила свою жизнь? Она вспоминала молодого Колю, энергичного, смеющегося, того, кто носил ее на руках. Куда он делся? Этот пьяный, озлобленный человек в соседней комнате был пародией на того мужчину. Чувство опустошения было таким всепоглощающим, что ее начало тошнить. От горя, от отвращения, от безнадежности. Истерика постепенно перешла в тихие, прерывистые всхлипы. Усталость взяла свое, сознание стало затуманиваться. С мокрыми от слез щеками и комом в горле она провалилась в тяжелый, беспокойный сон. Ей почудился скрип. Тихий-тихий. Показалось, — пронеслось в спящем мозгу. Но скрип повторился, и тут же на нее навалилась тяжесть. Пахло перегаром и потом. Грубые руки схватили ее, влажные губы прижались к ее рту, заставляя захлебнуться. «Коля, ты что делаешь?!» — вырвался у нее испуганный крик, когда ей удалось на секунду отвернуть голову. Он ничего не отвечал, он был занят своим. Одной рукой он с силой стаскивал с нее шелковую блузку, в которой она пришла с работы, слышался звук рвущейся ткани. Другой рукой он грубо задирал ей юбку. «Коля, ты с ума сошел! Я с тобой развожусь! Ты пьян!» — она отчаянно вырывалась, пытаясь оттолкнуть его, но он был тяжелым и сильным в своем пьяном угаре. Он на секунду приподнялся, и в луче света с улицы она увидела его мутные, ничего не выражающие глаза. «Ирочка... — сипло прохрипел он. — А как же... супружеский долг... на посошок?» От этих слов, от этого цинизма, у нее внутри что-то оборвалось. Дикая, животная ярость придала ей сил. Резко дернувшись, она освободила одну руку и со всей дури, на какую была способна, ударила его кулаком в пах. Раздался глухой стон. Давящая тяжесть с нее свалилась. Ирина, не помня себя, откатилась, скатилась с кровати и, спотыкаясь, бросилась к двери. Она не думала ни о чем — только бежать. Выскочив в коридор, она на ходу схватила первую попавшуюся куртку, висевшую на вешалке, и, не попадая в рукава, накинула ее на плечи. Дверь квартиры распахнулась с грохотом. Она выбежала на лестничную площадку и пулей помчалась вниз по ступенькам, с растрепанными волосами, в разорванной блузке, с задирающейся юбкой и в чужой, пахнущей табаком куртке. Хлопок тяжелой входной двери отрезал ее от кошмара. Она очутилась на холодной, темной улице, одна, в чем была, с бешено стучащим сердцем и одним желанием — бежать как можно дальше. Ее трясло — не столько от холода, сколько от шока и мерзости. По телу ползли мурашки, везде, где касалась его кожа, будто остались грязные пятна. Она содрогалась при мысли, что всего минуту назад он мог... Он пытался... Ей нужно было говорить с кем-то. Немедленно. Первой мыслью был сын, Артем. Она с дрожащими пальцами стала набирать его номер, прижимая телефон к уху. «Алло? Мам?» — но это был лишь голос автоответчика. Она позвонила еще раз. И еще. Десять раз. Артем не брал трубку — то ли спал, то ли был на смене, то ли просто не слышал. Отчаяние накатывало волной. Она осталась совсем одна на темной улице, с ледяным комом внутри. Ветер пронизывал тонкую куртку, которую она накинула впопыхах. Что делать? Куда идти? Идти к подруге в три часа ночи? Вызывать полицию? От одной этой мысли становилось страшно: протоколы, допросы, взгляды. Она не могла этого вынести. Оставался один человек. Тот, кто проводил ее сегодня и чья доброта сейчас казалась единственным якорем в этом хаосе. Словно извиняясь за саму себя, она, сбиваясь и стирая слезы, начала печатать сообщение Геннадию Ильичу Кривицкому: «Генна, извини, что так поздно... просто мне не к кому больше обратиться. У меня тут беда, я на улице, мне некуда идти». Она отправила и замерла в ожидании, уставившись на экран. Секунды тянулись в минуты. Ни «пишет...», ни галочек «прочитано». Только холодный, безразличный экран. Он, наверное, спит. У него своя жизнь. Почему он должен решать ее проблемы? Надежда начала угасать, сменяясь чувством полной заброшенности. Она прислонилась к холодной стене подъезда, поджав ноги, и просто смотрела перед собой, позволяя слезам течь беззвучно. Она замерзала, и внутри росло ощущение, что этот кошмар никогда не кончится. И вдруг телефон тихо вибрировал в руке. Экран загорелся. «Ирина, что случилось? Ты где? Я сейчас приеду». Эти простые, твердые слова пробили плотину отчаяния. Она обхватила телефон обеими руками, как единственную ниточку к спасению, и, рыдая, начала набирать ответ, чтобы объяснить, где находится.