Личная жизнь, которой нет

      Прошло несколько месяцев с тех пор, как Уильям и Патри заключили своё поначалу хрупкое, а после окрепшее перемирие. Они свыклись с совместным проживанием, как свыкаются с хронической, но причудливой болезнью — она причиняет порой неудобства, мешает спать и требует постоянных уступок, но иногда дарит неожиданные, полезные побочные эффекты. Например, рука Уильяма, прежде знавшая лишь управление заклинаниями, научилась выводить на пергаменте изящные линии с эльфийской грацией, а утончённый вкус Патри, веками ценивший лишь нектары и лепестки, начал с некоторым смущением находить особую прелесть в солоноватой остроте вяленого мяса, запах которого он прежде сравнивал со «зловонием старыx носков».       И всё же, некоторые ситуации оставались для них минным полем, где каждый неверный шаг грозил взрывом. Одна из таких — трепетная и необъяснимая сфера личной жизни Уильяма.       Девушку звали Лира. Она была дочерью владельца самой популярной таверны в округе, и, по совместительству, той самой девицей со скалкой, чьё яростное изображение Патри когда-то нарисовал в порыве вдохновения (или раздражения). Ту карикатуру, где гнев был столь же ярок, как и разлетевшиеся рыжие пряди, Уильям до сих пор хранил в потаённом кармане своей рыцарской униформы, словно талисман. Лира не была красавицей в классическом понимании, коим следовали при дворе — россыпь веснушек на скулах, слишком прямой, почти испытующий взгляд и руки, знающие толк не только в скалке и выпечке, но и в посудной тряпке, в тяжёлых бочках с солёными огурцами и в том, как утешить плачущего ребенка, зашедшего с матерью. Но именно эта её практичность, эта приземлëнная основательность и полное отсутствие аристократичного жеманства свели Уильяма с ума. Он таял, как первый снег под мартовским солнцем, лишь заслышав её звонкий, ни на что не похожий смех, от которого в таверне становилось светлее.       «Я не понимаю, — мысленно ворчал Патри, наблюдая изнутри, как Уильям в сотый раз за вечер промахивается мимо двери таверны, делая вид, что просто «случайно» прогуливается мимо. — Она же… человечка. Пахнет луком, пивом и дымом очага. И скалку она держит с поистине убийственной уверенностью. Я бы на месте того теста бежал без оглядки».       «Заткнись, она прекрасна! — парировал Уильям, чувствуя, как уши наливаются жаром. — Но я не знаю, как с ней заговорить. Слова путаются, язык будто деревенеет».       «О, великий рыцарь Серого Оленя, победитель монстров и врагов, пасует перед девицей с посудой и хлебом? — ехидничал эльф, и Уильям ощущал его беззвучный смех покалыванием в затылке. — Ладно, ладно, не смотри на меня так даже в мыслях. Я помогу. У эльфов в этом плане… э-э… безграничный опыт».       Это была наглая, беспардонная ложь. Романтические отношения у эльфов представляли собой сложный, многовековой танец с намёками, аллегориями и церемониями, до которого Патри, вечный подросток-бунтарь, предпочитающий забеги по лесу сладости стихов, так и не дорос. Но признаться в этом Уильяму, признаться в своей романтической несостоятельности, было смерти подобно.

***

      Вечером Уильям, подчиняясь «ценным» указаниям Патри, с видом обречённого агента, отправляющегося на верную гибель, зашёл в ту самую таверну. Воздух был густ от запахов жареного мяса, хмельного пива и древесной смолы. Лира, стоя за стойкой, вытирала её грубой тканью, и движения её рук были точны и полны простой грации.       «Итак, первый шаг, — диктовал изнутри Патри, словно полководец перед решающей битвой. — Прямой взгляд. У эльфов это показывает уверенность и силу духа. Смотри на неё, не отрываясь. Пусть почувствует мощь твоего намерения».       Уильям, вдохнув полной грудью, уставился на Лиру с интенсивностью сокола, высматривающего добычу. Девушка почувствовала на себе тяжесть этого взгляда, подняла глаза и нахмурила свои темные брови.       «Она хмурится. Это хорошо?» — занервничал Уильям, ощущая, как по спине бегут мурашки.       «Прекрасно! — без тени сомнения соврал Патри. — Значит, заинтересовалась. Она пытается понять причину твоего пристального внимания. Шаг второй. Комплимент. Но не банальный, вроде "у вас красивые глаза". Отметь что-то… практичное, обыденное. Это подчеркнёт твою наблюдательность и серьёзность намерений».       Сделав шаг вперёд, Уильям, всё ещё неотрывно глядя на неё, словно загипнотизированный, произнёс глухим, сдавленным от волнения голосом:       — У вас… очень эффективная техника владения скалкой. Я впечатлён.       Лира замерла с тряпкой в руке, и Уильяму показалось, что он видит, как по её шее пробежала легкая краска. Несколько завсегдатаев, прикорнувших у стойки, закашляли, старательно уткнувшись в свои кружки.       «Патри, по-моему, это провал», — в панике констатировал Уильям, чувствуя, как пол уходит из-под ног.       «Всё идёт по плану! — отчаянно импровизировал эльф. — Она в ступоре от твоего обаяния! Её сознание переваривает столь необычный подход! Шаг третий, решающий! Предложи… э-э… купить ей выпивку! Это универсальный знак интереса во всех культурах, от гномьих пивнушек до королевских приёмов!»       В голове Уильяма пронеслись сомнения, густым и липким роем, но отступать было поздно — обратный путь отрезан собственной глупостью и эльфийским «гением».       — Может, позволите предложить вам вина? — выдавил он, и фраза прозвучала так, будто он предлагал выпить яду.       Лира наконец оправилась от шока. Она медленно, с достоинством положила тряпку и оценивающе, с лёгкой искоркой насмешки в глазах, посмотрела на рыцаря.       — Спасибо, сэр Уильям, но я предпочитаю пиво. И, если честно, ваш друг уже опередил вас.       Уильям обернулся, следуя за её взглядом. За ближайшим столом, в тени массивного камина, сидел его напарник, Ями Сукехиро, с двумя полными кружками тёмного пенящегося в руках и самой глупой, самодовольной ухмылкой на лице.       — О, Ванджанс! — прокричал Сукехиро так, что содрогнулись стёкла в полках за стойкой. — Не знал, что ты тоже… ценитель местного колорита! — он многозначительно подмигнул Лире, а затем перевёл на Уильяма взгляд, полный самого гнусного и весёлого подтекста. Обстановка накалилась до предела, став густой и тягучей, как патока. Все в таверне — от бородатых трактирщиков до случайных путников — замерли, уставившись на них, ожидая развязки этого любовного… или не очень… треугольника.       И тут Патри, доведённый до отчаяния оглушительным провалом своего плана и наглым вмешательством третьей стороны, на секунду, на одно роковое мгновение, перехватил контроль над голосовыми связками Уильяма.       — О, нет, дорогой напарник! — произнёс его голос, но с несвойственной Уильяму неестественной, почти театральной лёгкостью, в то время как сам рыцарь с ужасом наблюдал за происходящим из глубины собственного сознания. Голос звенел, глядя на ошарашенного Сукехиро. — Эта прекрасная леди, безусловно, достойна восхищения и стихов, что пели бы менестрели. Но моё сердце, увы, давно занято… другим безумцем, чьё мастерство в фехтовании и отчаянная храбрость заставляют моё эльфийское… то есть, моё клеверское сердце трепетать подобно листу на ветру!       В таверне воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как потрескивают поленья в камине. Сукехиро побледнел, будто увидел призрак, потом медленно покраснел, как раскалённый докрасна уголь. Лира смотрела на Уильяма с новым, живым и невероятным интересом, прикрыв слегка приоткрытый рот. А в голове у рыцаря повисла оглушительная ментальная тишина, звенящая пустота, которую через секунду пронзил отчаянный, дикий внутренний крик самого Патри: «Я не это хотел сказать! Это вышло случайно, клянусь листьями Иггдрасиля!»       Уильям, пунцовый от стыда, смущения и дикой, всепоглощающей ярости на своего «советчика», развернулся и, не сказав ни слова, молча пошёл к выходу, чувствуя, как десятки любопытных взглядов впиваются ему в спину, словно иглы. Единственным скудным утешением было то, что Сукехиро, судя по доносившемуся сзади хриплому кашлю, выглядел ещё более потрёпанным и сбитым с толку.       Некоторое время они шли в гнетущей тишине, разбавленной лишь отдалёнными криками торгашей, пока Уильям не рухнул на прохладную каменную скамью у центрального столичного фонтана. Вода журчала насмешливо и безразлично.       «Ну что, — мрачно, сквозь стиснутые зубы, начал он, — "безграничный опыт"? Сердце занято другим безумцем? Ты имеешь в виду Сукехиро? Ты хочешь, чтобы завтра весь Орден решил, что мы с ним… что мы…»       «Я пытался спасти ситуацию! — оправдывался Патри, его ментальный голос звучал мелко и виновато. — Нужно было создать отвлекающий манёвр, бросить дымовую завесу из скандала! И, возможно, я немного… перечитал в букинистической тех дурацких романтических баллад с двумя стрелочками, где рыцари признаются в любви друг другу в стихах…»       Уильям закрыл лицо руками, ощущая, как прохлада камня просачивается сквозь ткань штанов. И тогда он неожиданно рассмеялся. Сначала тихо, сдавленно, потом всё громче и отчаянней. Это был смех, в котором сплелись в один клубок отчаяние, абсурд произошедшего и странное, щемящее облегчение от того, что худшее, казалось, уже позади.       «Знаешь что, Патри? — выдохнул он, утирая слезу. — В следующий раз, когда я решу влюбиться, я просто напишу ей записку. Короткую и ясную. Без твоей "помощи". А пока… — он вздохнул, глядя на звёзды, мерцавшие в ночном небе, — пока нам придётся придумать, как объяснить всему ордену, что мы с Сукехиро не поделили себя с женщиной, а ты просто решил устроить на него поклёп в стиле придворных интриганок».       Внутри послышался сдавленный, почти физически осязаемый эльфийский вздох, полкий стыда и облегчения.       «Согласен. В следующий раз — твой план. Даже если он будет заключаться в том, чтобы молча подарить ей вяленое мясо. По крайней мере, это будет честно».