Часть 1

Санкт-Петербург 1847 год. Вечерние сумерки сгущались над крышами столицы Российской империи. Улицы, освещенные газовыми фонарями потихоньку пустели, однако один молодой человек совсем не торопился домой. Илья Александрович Волконский, молодой маг графских кровей и славного роду в данный момент вовсе не соответствовал своему высокому дворянскому статусу. Его густые золотые кудри, которые в чистоте могли бы быть гордостью любого щеголя, сейчас представляли из себя лохматое темное от грязи нечто, более похожее на гнездо бешеной птицы. Лицо, не лишенное миловидных и даже в чем-то девичьих черт теперь скрывалось пятнами грязи, сажи и бог весть чего еще, о чем думать не хотелось. Очаровательные веснушки на носу и щеках были погребены под слоем этого запустения. Сапог не было, так как Илья проиграл их в карты несколько дней назад, а теплая погода раннего сентября позволяла ходить босиком, словно неотесанный дикарь. Юноша лежал на куче мусора где-то на задворках Сенной площади, лениво растянувшись, как довольный кот на солнце и потихоньку покуривая трубку с ворованным табаком, ведь, как говорится, после трудов праведных надобно отдохнуть. А труды у юного мага были самые что ни на есть праведные, по крайней мере, по его собственному мнению. Сегодня он успел разгромить лавку с яблоками, внаглую прогулять урок магии у наставника, украсть золотые часы у какого-то франта с Невского, проиграть эти самые часы в каком-то замызганом игорном доме и почти подраться с каким-то важным господином просто из-за того, что тот осмелился сделать замечание юному графу за непристойное поведение. День был насыщенный и теперь юноша, порядком устав, расслаблялся. Он планировал продолжить свой кутеж позже, но планы его были разрушены каретой, которая остановилась прямо рядом с тем местом, где изволил валяться юный волшебник. Из кареты вышел лакей с усталым лицом и седыми волосами. Мужчина вздохнул, взглянув на чумазого графа. — молодой барин, извольте в карету, батюшка граф вас домой требуют. — почти умоляющим голосом произнес он. Юноша закатил глаза и, щелкнув пальцами, словно испарился. Лакей вновь вздохнул, и пробормотав что-то вроде "господи помилуй, барин-то гневаться будет..." Принялся искать сорванца. Внезапно ему в спину прилетело что-то плотное и круглое, похожее на яблоко. Мужчина обернулся в ту сторону, откуда прилетело яблоко. На крыше кареты, ухмыляясь сидел Илья, продолжая покуривать трубку и легкомысленно подкидывая еще одно замызганное яблоко и явно намереваясь кинуть его в несчастного слугу. — ну что, напужался холоп? — с усмешкой спросил юный граф. — батюшка-то мой, чай, голову тебе, окаянному, открутит, коль не привезешь меня в целости и сохранности! — помилуйте, ваше сиятельство — подобострастным тоном, но сквозь зубы от обиды и досады произнес слуга. — извольте домой отправится. Илья хмыкнул, замахнулся яблоком, и увидев испуг на лице слуги, которого он и добивался, усмехнулся и выбросил несчастный фрукт и спыгнул с крыши. — и трубочку, юный барин, будте добры, потушите пожалуйста. Негоже салон прокуривать... — пробормотал лакей, запуская мага в карету. Илья фыркнул, выдохнул дым прямо в лицо мужчине, и трубку не потушил. Дорога прошла в полной тишине. Юный маг с кислой миной смотрел в окно на роскошные особняки в стиле ампир и барокко думая о том, как бы продолжить кутеж уже поздней ночью. Спустя приблизительно полчаса юный маг вывалился из своего транспорта и побрел к парадному входу в величественный особняк с колоннами, плюнув на пороге, видимо для уверенности. Казалось немыслимым, что такой человек живет в столь роскошном доме. Интерьер был богат и шикарен, дорогая мебель, вычищенная слугами до блеска, бархатные шторы, дорогие обои и портреты величественных предков в золотых рамах на стенах служили немым укором неряхе. Юноша вошел в дом, как на плаху, нахмурившись и понимая, что сейчас ему в очередной раз предстоит слушать отца и его столь ненавистные разглагольствования о долге, чести и обязанностях дворянина. Слуга, едва заметно брезгливо морщась от смрада, что исходил от молодого Волконского, проводил Илью прямо до кабинета его отца. Александр Петрович, мужчина лет сорока с каштановыми кудрями и усами, одетый в мундир Магического Общества, сидел за столом, склонившись над бумагами и в очередной раз подписывая нескончаемые штрафы за буйства своего отпрыска. — привезли, барин, как вы и требовали. — тихо произнес слуга. Александр поднял взгляд и тяжело вздохнул. Усталый взгляд карих глаз пробежался по сыну. — спасибо, Степан, можешь идти. — спокойно и твердо признес граф. Лакей откланялся и поспешно удалился. Илья стоял, переминаясь с ноги на ногу и ища, чем бы себя занять. — Илья! Боже правый, на кого ты похож! — воздел руки к небу граф. — Опять в этом… этом отвратительном виде! Опять грязь, непотребство! Ты забыл, чей ты сын? Ты позоришь древний род Волконских! Ты хам и грязнуля последний! Смотреть на тебя тошно! — Ага, — буркнул Илья, с наслаждением почесывая живот. — Слышал уже. Дежурная речь, батюшка. Нового ничего не придумали?— Как ты смеешь так со мною разговаривать!— возмутился граф. — одежда тебе новая куплена всего неделю назад, а выглядит хуже одеяния покойника! — он указал на рваную засаленую рубаху с пятнами всех трапез за последнюю неделю, потом перевел взгляд на бархатный жилет, больше похожий на ветошь с помойки, а затем поглядел на брюки, одна штанина которых была варварски оторвана по колено и обнажала грязную, покрытую синяками босую ногу. Илья в ответ на замечание лишь ухмыльнулся и сложил руки на груди, явно гордясь своим внешним видом. — волосы нечесаны, лицо неумыто! Ты выглядишь как последний бродяга! — Александр повысил голос не столько от гнева, сколько от отчаяния достучаться до нерадивого отпрыска. — ошибаетесь, батюшка, — издевательски усмехнулся Илья, раскинув чкрные от грязи руки. — бродяги опрятнее меня выглядят! — его карие глаза горели наглостью и насмешкой. Юноша не соврал, действительно, его друг Сенька, юноша без определенного места жительства, которого тудя-сюда носило по городу, порой выглядел опрятнее молодого аристократа. — все, конец этому. — тихо, но твердо произнес граф и позвонил в колокольчик, чтобы позвать слуг. В кабинет явились два дюжих, крепких лакея, и старая нянька Матрена, что вынянчила Илью с пеленок, готовые исполнить приказ. — Возьмите молодого барина, — скомандовал граф, — и препроводите его в ванную комнату. И чтобы он был вымыт, вычесан и приведен в подобающий вид! Сию же минуту! — произнес он твердо. Глаза Ильи округлились от ужаса и потеряли всякую наглость. Сердце забилось чаще. — Батюшка, ну что же вы это? — начал жалобно юноша. — зачем такие меры? Я сам, обещаю, в будущую субботу непременно в баню! Честное дворянское! — ложь была очевиднейшей, поэтому Илья решил подркепить ее проверенным средством. Он сделал милые невинные глазки, которые с самого детства отлично работали, когда надо было растопить и без того мягкое сердце отца и получить разрешение на что угодно, но на этот раз тактика дала сбой. — нет Илья Александрович, твое "дворянское" и гроша ломанного не стоят. Ведите его в ванную. Слуги, привыкшие к подобным сценам, ибо происходили они с завидной регулярностью, крепко взяли Илью по белы, хоть белыми они давно не были, рученьки и практически понесли его в сторону столь ненавистной комнаты. Из рослого юноши и наглого самоуверенного хулигана Илья превратился в капризное, упирающееся дитя. — Батюшка, ну за что?! — хныкал он, как капризный трехлетка, которому отказались купить сладость. — неужто вы любимого сына подвегрнете сей гигиенической пытке?! — он высвободил руку и драматично приложил ее ко лбу, как барышня, готовая вот-вот упасть в обморок. — не жалко вам меня батюшка, совсем не жаль! Бессердечный бы человек! — наигранно печально причитал Илья, чуть ли не пустив слезу для пущего драматизма, надеясь вызвать хоть толику сочувствия. Но граф был непреклонен. Зрелище, как почти взрослый парень хныкает как дитя, не желая умываться было одновременно жалким и комичным. Наконец, с горем пополам, молодого мага приволокли в светлую, просторную ванную комнату. — Не хочу! Не буду! — мотая головой и упираясь, словно ослик, черными от грязи босыми ногами в пол, возмущался юный маг. —Ваше сиятельство, голубчик, успокойтесь,— причитала старая нянька. — Водичка тепленькая, душистая… Сейчас мы с вами быстренько… — Не хочу я вашей водички! — кричал Илья, уже вжавшись в стену ванной комнаты рядом с подготовленным тазом для умывания. — и мыла не хочу! Оно гадкое! Нянька Матрена, вздохнув, поднесла к его голове резной деревянный гребень. —Хоть волосики причешем, а? Посмотрите, какие они у вас светлые были, а теперь… Гребешочек ваш любимый, с соколом… Илья, не глядя, выхватил гребень из ее рук и с силой швырнул его на кафельный пол. Раздался сухой щелчок – гребень сломался пополам. — Отстань! Не нужен он мне! — крикнул он истерически. Он сделал небрежный жест рукой и все предметы гигиены словно закрутило ураганом, а затем уронило куда попало. Баночка зубного порошка слетела с полки и рассыпалась белой горкой на полу, таз опрокинулся и вода разлилась по полу, а душистое мыло шлепнулось в новообразовавшуюся лужу. Илья стоял, тяжело дыша. В этот момент в дверном проеме снова возникла мрачная фигура графа. Он одним взглядом дал понять слугам, что им лучше удалиться. Те поспешно выполними немой приказ. —Довольно! — прогремел Александр. Голос его дрожал от гнева и бессилия. — сейчас же прекращай этот балаган! Твое поведение отвратительно и не достойно даже последнего босяка! Сиди здесь и думай о том, как ты себя ведешь! Не выйдешь, пока не придешь в себя! — строго произнес отец и с силой захлопнул тяжелую дверь. Илья услышал щелчок замка. Он был заперт. Юноша начал отчаянно колотить в тяжелую дубовую дверь, но его словно не замечали. Тогда он прошептал заклинание отпирания дверей, но оно отскочило от замка. Александр прекрасно знал повадки своего отпрыска и зачаровал замок. Оставшись один, злой на весь мир и в оссобенности на отца, Илья сполз по стене на залитый водой пол. Вся его наглость и бравада испарились, сменившись детской обидой. Он сидел, поджав ноги, и тихо ныл, глядя с ненавистью на кусок душистого мыла на полу. — Вот ты, проклятое… — бормотал он. — Из-за тебя всё… И вода эта глупая… Кабы не вы, все бы ходили грязные и счасливые.... и никто бы меня не заставлял… Му-у-учение… — проскулил юный маг. Он дулся, как маленький, шмыгая носом и рисуя пальцем на мокром кафеле узоры из грязи. Комната была наполнена паром от горячей воды в большой медной ванне, и этот пар, пахнущий мылом и гигиеной, казался ему удушающим. И вот, в самый разгар его тихого бунта, взгляд Ильи упал на стену, а точнее на то, что там находилось. Там где раньше Илья помнил лишь глухую стену, теперь находилась дверь. Небольшая, неприметная, выкрашенная в тот же белый цвет, что и стена, с крошечной медной ручкой. Он никогда ее здесь не видел. Сердце его учащенно забилось от какого-то восторга и предвкушения. Выход! Черный ход! Старая потайная дверь, которую все забыли! Может удастся улизнуть и продолжить свой кутеж? Илья тут же вскочил на ноги, забыв про обиду. Осторожно, чтобы не скрипнула, он повернул ручку. Дверь поддалась бесшумно. За ней была не комната и не коридор, а ослепительная белизна. Не раздумывая, стремясь лишь прочь от ненавистной ванной, Илья шагнул внутрь. Падение было коротким, но мягким. Он упал во что-то белое, сухое и очень мелкое, подняв облако пыли. Поднявшись на ноги, он отряхнулся и огляделся. Кругом, насколько хватало глаз, простиралась белая, слепящая пустыня. Воздух был сухим и горячим, и пах он не песком, а… мятой. Резкой, холодящей мятой. Он посмотрел наверх. Над ним было небо, но не петербургское, серое и низкое, а яркое, безоблачное, пронзительно-голубое, как эмаль. — Что за чертовщина твою мать? — пробормотал он, пытаясь понять, куда он попал. Он пошел вперед, его ноги утопали по щиколотку в странном белом нечто. Он наклонился, взял щепотку. Это был не песок. Частички были мельче, однороднее. Он потер их между пальцами, понюхал. И тут его осенило. Это был зубной порошок. Тот самый, которым его по утрам тщетно пыталась заставить чистить зубы нянька. Илья скривился от отчаяния и отвращения. Илья обернулся, надеясь уйти так же, как и пришел, но там, где должна была быть дверь, зияла лишь бесконечная белая равнина. Его сердце сжалось от страха и злости. Он был заперт. Заперт в самом отвратительном, самом чистом месте, какое только можно было придумать. Теперь ночная вылазка не имела значения. Отныне все мысли юного графа были заняты лишь тем, чтобы вернуться в родной мир, где хоть и заставляли умываться, но хотя бы была возможность снова пачкаться, в отличии от этого нового непонятного места.