Часть 3

Белая пустыня, казалось, не имела конца. Илья брел, спотыкаясь, уже не обращая внимания на хруст под ногами. Жажда, жара и липкий пот, смешанный с древней грязью, довели его до состояния, близкого к исступлению. Он искал глазами хоть что-то похожее на гребешковый лес, куда его направили, однако пейзаж пустыни зубного порошка словно и не думал меняться. Впервые за всю свою строптивую жизнь Илья Александрович Волконский почувствовал не ярость, а глухое, безысходное отчаяние. Он был загнан в угол самой абсурдной реальностью. — Господи… — прохрипел он, обращаясь к ядовито-голубому небу, где не было ни тучки, ни признаков милосердия, словно оно могло его услышать. — Избави мир сей от скверны мыльной, уничтожь ванны, мочалки и щетки зубные, чио терзают душу неряхи праведную... Да воцарится вечная, благословенная грязь… Аминь. Молитва его, смешная и трагичная, затерялась в безвоздушном пространстве пустыни. Но, казалось, небеса его услышали. Правда не так, как он хотел. Белый пейзаж начал меняться. Зубной порошок под ногами стал более влажным, слипшимся. Потом он сменился твердой, гладкой поверхностью, похожей на кафель белого оттенка. Воздух стал прохладнее и невыносимо влажным, наполненным тысячей конфликтующих запахов: здесь густо пахло дегтярным мылом, чем-то цветочным, потом фруктовым, розовой водой, едким щелоком, душистой хвоей и простым, хозяйственным мылом. Илья, едва переводя дух, огляделся. Он стоял на краю гигантской… прачечной? Бани? Склада гигиенических принадлежностей? Он не мог точно определить, но четко знал, что здесь ему не нравится и надо поскорее сваливать, да так, чтобы никто из здешник обитателей, кем бы они не были, его не заметил. Пространство, уходящее вдаль, было заставлено бесчисленными тазами, корытами, кадками и ушатами, полными до краев водой разной степени прозрачности, от кристальной до молочно-мыльной. Повсюду были мыла разных форм, размеров, цветов и запахов, щетки, мочалки и прочие "орудия пытки" от одного вида которых юноша скривился так, будто откусил лимон. Он решил ползти, дабы не быть замеченным. И вот, ища глазами выход Илья наткнулся взглядом на то, что заставило его сердце уйти в пятки, а тело вспомнить все многочисленные подзатыльники, полученные одним летним утром. Где-то ближе к середине этого пространства возвышался грозный умывальник, со строгими глазами, руками-полотенцами, медным краном вместо носа и большим тазом на голове. Мойдодыр. "Черт бы тебя побрал! Опять! Черт черт черт!" — паника, холодная и липкая захлестнула молодого грязнулю, ведь он прекрасно помнил чем в прошлый раз обернулась попытка побега от этого умывальника, помнил погоню мочалки и прекрасно понимал, что с командиром мочалок не забалуешь да и провести его так просто, как тётушку Мочалку и дядюшку Мыло явно не выйдет. Но мыться ему совсем не хотелось. Вдох. Выдох. Илья попытался успокоится и мыслить здраво, быстро родить план удачного избежания принудительной гигиены. Сердце колотилось как бешеное. И вот, когда Илья отвлекся, ища лазейку между тазами и думая как проползти, не задев все вокруг он услышал писклявый, раздражающий голос: — Оооо! — звонко и ехидно пропищала щетка, что так рьяно отвешивала юноше подзатыльники. Илья стиснул зубы и сжал кулаки от напряжения. — Командир! Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! Графчик-оборванец! Илья почувствовал, как что-то схватило его за воротник и подняло как котенка. Илья метался и дергался, но это не помогало и чувство безвыходности сжимало юноше гордо. Ему почти хотелось плакать. Мойдодыр поставил Илью перед собой и смотрел на него изучающим взглядом, без явной злобы, но с раздражением и осуждением, пока юноша не знал куда себя деть и что сказать, чтобы не получить больше подзатыльников. — Здрасьте...э-э-э господин Мойдодыр...— неуверенно промямлил Илья, уставившись в пол и решив в этот раз не идти напролом и не нарываться. Сам в это время он думал: "я от мочалки сбежал, от мыла сбежал и от тебя, чучело, тоже сбегу! Как-нибудь..." — Ой, посмотрите-ка, командир, — захихикала Щетка, кружа вокруг Ильи, как коршун. — Он еще и разговаривает! Эх ты, свинья аристократических кровей! — Тихо! — строго ответил своему подчинённому Мойдодыр. — здравствуй, Илья Волконский. Гляжу, ты ничему так и не научился.— строго сказал он. — Научился?! Ха! Да как вы могли такое подумать, командир? — отозвалась щетка. — у него же в голове одна помойка! Тереть его надо до истеричного плача, чтобы знал! — раскачивался предмет в воздухе, явно предвкушая процесс мытья юного графа до слез. — Помолчи. — не слишком строго огрызнулся Мойдодыр, но в его тоне сквозила привычная снисходительность к любимчику. — Процедура есть процедура. Волконский! Предлагаю сдаться добровольно. Будет быстрее и… менее болезненно. Илья стоял, судорожно решая, что теперь делать и как быть. Без магии он был беспомощен, а решать надо было быстро. Вот! Идеальная возможность схитрить. — Ладно! Ладно, каюсь! Не прав! — состроив самое невинное лицо, полное притворного раскаяния, которое юноша обычно использовал перед отцом, и подняв руки заявил Волконский. Щетка замерла в воздухе. —Уже? Какой же ты, однако, слабак, Волконский. Я-то надеялся на сопротивление. — крайне разочарованно пропищала щетка. — Тише, — сказал Мойдодыр, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота удовлетворения. — Умение признать правоту – первый шаг к исправлению. — Но! — продолжал Илья, делая вид, что он максимально серьёзен в своих намерениях — Но если уж мыться… так мыться основательно! Я хочу… я требую самой сильной, самой радикальной процедуры! Я хочу, чтобы с меня содрали сию… сию гадость раз и навсегда! Я выбираю дегтярное мыло! Он с пафосом указал на кадку, которую только-только приметил. На ней было написано: "ДЕГОТЬ. РАСТВОР. Для особо запущенных случаев". Но еще больше его привлекла рядом стоящая кадка с водой и главное, просвет рядом с ней, в который, по прикидкам, можно было пролезть. В рядах мочалок прошелестело удивление. Деготь был оружием последнего, крайнего шанса. Сильнодействующее, вонючее, его применяли лишь к безнадежным, застарелым случаям. Мойдодыр задумался. Щетка же заёрзала в воздухе. —Деготь? Командир, позвольте, я против! Это слишком бллшая честь для такого! Обычным мылом обойдется! А деготь… он потом неделю вонять будет! — Именно! — подхватил Илья, делая вид, что горит энтузиазмом. — Чтобы дух прежней, грязной жизни выветрился навеки! Чтобы память о ней вызывала отвращение! Я готов! — Но, командир, он явно что-то задумал! — не унималась щетка, кружа вокруг умывальника. Мойдодыр задумался. Польщённый таким радикальным решением и видя в нем окончательную победу своих принципов, кивнул. —Одобряю. Проявление решимости. Готовьте кадку с дегтярным раствором. Щетка, ты будешь ответственным за процедуру. Щетка неохотно, но подчинилась. Ей очень не нравился этот поворот. Она обожала визг, плач и сопротивление, а не это показное рвение. Илья, под конвоем двух огромных жестких мочалок, подвели к кадке. Крышку сняли. Оттуда ударил густой, смолистый, терпкий и отвратительный запах дегтя. Илья едва не задохнулся, но внутренне ликовал. Его план был прост, а от того гениален. — Ну, залезай, красавец, — процедила Щетка, тыча его щетиной в спину. — Окунайся с головой в свое «радикальное очищение». Илья, зажав нос, взобрался на край кадки. "Ну, кто не рискует, тот не пьет шампанского..." – подумал юноша, слегка внутреннее поморщившись. Он сделал вид, что поскальзывается, отчаянно замахал руками и… С громким плеском шлёпнулся не в кадку с дегтем, а в соседнюю, стоящую в тени, которую юноша и приметил. Пучина чистейшей холодной воды приняла его в свои объятия. Для Ильи, привыкшего к лужам, это была все равно что роса и температура его не напрягала, однако, нельзя было медлить. Он тут же, как выдра, нырнул на дно и вынырнул уже с другой стороны, рядом с просветом, пока все, включая Мойдодыра и изумлённую щетку, смотрели на кадку с дегтем в ожидании его протестных воплей. — Он в воде! — взвизгнула щетка. — Держите его! Но Илья уже бежал, как ошпаренный, не разбирая дороги, обливаясь кристальными каплями, которые лишь слегка размыли верхний слой грязи, но не тронули основу. Даже волосы не успели толком намокнуть. Он петлял между стеллажами с мылом, переворачивал корзины с мочалками, сея за собой хаос в идеальном порядке. Это, конечно был глупый жест, но в тот момент голова юного Волконского не работала. Адреналин, смешавшись с торжеством победы и гордости собственной хитрости не давали думать, да юный маг и не хотел. Он был грязен, лохмат и лишь немного вымок, и это кружило ему голову. Он провел самого Мойдодыра! Юноша аж прикусил губу от восторга. Постепенно юноша, удостоверившись, что за ним нет погони, сбавил темп ходьбы, продолжая искать тот самый гребешковый лес, куда его направили. Спустя время на горизонте что-то замаячило. Волконский уже сделал глубокий вдох, готовясь к очередным испытаниям, ибо, как он понял, в этом царстве упрямому грязнуле расслабляться нельзя ни на секунду. Осторожно подойдя ближе и готовясь к очередным ударам судьбы неряха все таки понял, что это именно то, что он искал – гребешковый лес. Все еще напряженный, юноша зашел в него. Стволы деревьев были тёмными, полированными и увенчанными не листьями, а… зубьями. Крупными, мелкими, частыми, редкими. Это были гигантские гребни и расчёски. Кусты представляли собой заросли щёток для усов и бровей, лианами свисали шёлковые ленты для волос, а под ногами вместо мха лежал мягкий ворс щёток для одежды. Воздух пах не хвоей, а сандалом, розовой водой и чем-то едва уловимо химическим – помадой для волос. "Ну, место… прекурьёзное", – пробормотал Илья, продираясь сквозь частокол зубьев одного особенно густого куста-расчёски. Зубья зацепились за его рваный рукав, оторвав ещё одну полоску материи. – "Тьфу! И здесь всюду препятствия!" — проворчал он, улыбаясь, довольный тем, что некогда приличная рубашка стала еще более рваной. Бредя дальше юный маг наткнулся на зеркало в полный рост. Конечно, медлить ему особо не хотелось, но ведь немного полюбоваться на прекрасного себя разве грех? Он остановился, кинул взгляд на отражение, деловито повертевшись и удостоверившись, что основная грязь, так лелеемая им, осталась на месте и лишь слегка потекла, стал строить рожи своему зеркальному двойнику, порой хихикая как ребёнок. Однако, надо было двигаться дальше. И вот, когда грязнуля уже собрался в путь, как над его ухом послышался очередной слегка писклявый голосок. Юношу передёрнуло от воспоминаний о помощниках Мойдодыра. — Ох, батюшки! Да на кого же ты, сердешный, похож-то? Илья отпрыгнул. Говорила небольшая, изящная расческа с ручкой в виде лиры, свесившаяся с ветки. —На самого себя и похож! — огрызнулся он. — А тебе-то что? — Да мне-то ничего, — защебетала расческа, — а вот волосикам-то твоим, поди, тяжело. Сбились, бедные, заскорузли, в разные стороны торчат… Да ты не бойся, мы тебе поможем! И прежде чем Илья сообразил, что делать, понимая, что "помощь" здешник обитателей для неряхи ничем хорошим не закончится, с ближайшего "дерева" плавно скользнула вниз длинная, гибкая ветвь-гребень и нежно потянулась к его голове. — Отстань, проклятая костяшка! — взревел Илья, отмахиваясь. Но гребень был настойчив. Он осторожно, но уверенно попытался провести своими частыми зубьями по свалявшимся волосам. Раздался сухой, трескучий звук. Гребень застрял намертво. —Ой-ой-ой! — запищал он. — Да тут не расчесать, тут выдрать надо! Эй, ножницы! Сестрицы ножницы, идите сюда, помощь требуется! Из-за ствола появилась пара больших, блестящих ножниц. Они подходили, пощёлкивая лезвиями, как кастаньетами. —В каком месте, братец гребень? — спросили они хором, голосами звенящими и деловитыми. —Да везде! Везде, гляньте! Колтун-то, колтун целый! Илья, в ужасе от перспективы быть подстриженным, рванулся в сторону. Но лес ожил. Ленты для волос, словно змеи, потянулись к его ногам, пытаясь опутать их. Небольшие расчески, сорвавшись с веток, закружились вокруг него, жалостливо причитая: "Да дай же нам прикоснуться! Мы лишь поправим!", "Ой, какая прядь красивая могла бы быть, кабы не эта… грязь!". Он бежал, петляя между зеркалами, в которых мелькало его паническое, грязное отражение, умноженное на десятки. Кривляться уже было недосуг. —Отвяжитесь, твари бездушные! Я не хочу! Не надо мне вашей красоты! — чуть ли не плакал он, размышляя, отчего же все эти существа не могут просто оставить его в покое? —Красота — это долг, молодой барин, — проговорило одно из зеркал в тяжелой раме, пропуская его мимо. В его поверхности на мгновение отразился не он, а некий юноша со светлыми, уложенными волнами волосами, в чистых одеждах. Илья плюнул в это отражение. Слюна стекала по гладкой поверхности, искажая образ. Он споткнулся о лежащий на тропинке крупный завиватель и упал прямо в заросли из цветных лент для волос. Те тут же потянулись к его голове. —Неет! — завопил Илья, катаясь по земле и отбиваясь. Он вырвался, но чувствовал, как несколько гибких лент все же обвили его запястье. Паника уже второй раз накрыла его с головой. "Когда же все это закончится?!"— только и крутилось у него в голове. Вдруг, перед ним выросло самое большое зеркало, в раме, украшенной резными гребнями и бантами. Оно не просто отражало, оно, казалось, втягивало в себя. —Остановись, дитя, — сказал спокойный, бархатный голос, исходящий, видимо, от самой рамы. — Посмотри на себя. Разве это достойно? Разве твоим предкам было бы приятно видеть тебя в таком виде? Мы лишь хотим помочь тебе обрести подобающий облик. Илья, запыхавшийся, обмяк и перестал дергаться. Он посмотрел в зеркало. Увидел дикаря с вытаращенными глазами, с волосами, торчащими во все стороны и забывшим свой первоначальный цвет под слоем грязи, с лицом, перемазанным в грязи и поту. И что-то в нем дрогнуло. Не согласие, нет. А злость. Злость на эту всеобщую, слащавую, навязчивую попытку его изменить. Пока юноша не двигался, к нему исподтишка подкрались ножницы. Чик- чик Послышалось над ухом и Илья понял, что попал. — Не трожь маковку! Отстриги кончики, только кончики! — умоляюще произнёс юный маг. —Кончики, говоришь? Ладно, — бодро ответили ножницы. Снова раздался отрывистый, металлический звук. Чик–чик –чик. Илья зажмурился, чувствуя, как что-то отделяется от его головы и падает на ковер из лент. Затем щелчки послышались у виска, потом с другой стороны. Это было быстро и профессионально. — И пусть... — бормотал Илья, брыкаясь, больше для собственного успокоения. — Все равно отрастёт...И еще грязнее будет! — Готово, — отчеканили ножницы, отступая. — Теперь хоть форма есть. Не шевелись, сейчас братец-гребень попробует еще раз… Ой, нет, не выходит. Ну и ладно. Отпускайте его. Ленты ослабили хватку. Илья, как ошпаренный, вырвался из объятий, отряхнулся и, не оглядываясь, помчался прочь, глубже в лес, под насмешливый перезвон тысяч маленьких расчёсок. Он бежал, пока странный лес не начал редеть, а на смену блестящим стволам и зеркалам не пришли снова какие-то однообразные, мягкие поверхности. Он остановился, тяжело дыша. Его руки сами потянулись к голове. На ощупь волосы были короче, особенно на висках и на затылке. Они все так же торчали грязными, спутанными прядями, но теперь эти пряди… имели какую-то, с позволения сказать, форму. Илья даже ухмыльнулся, ведь ему остригли чёлку, которая так отросла, что уже лезла в глаза и мешала при хулиганствах. "А что? Недурно, недурно...и мыть не стали, не то, что эти чёртовы цирюльники да парикмахеры у батюшки... Ой, а это еще что?" — Илья нащупал что-то на голове и, задумавшись, понял, что это бант! Он аккуратно, насколько мор, развязал ленту, как оказалось, розового цвета. Он пробежал весь лес с розовым бантиком! Ну и унижение! Все, слегка поднявшееся настроение было снова испорчено. Илья вздохнул, выкинул ленту и, уставший, побрел дальше, теперь уже искать королеву, ведь по словам тётушки Мочалки и дядюшки Мыла теперь до ее дворца оставалось рукой подать, а значит и выход из этого ужасного измерения был все ближе и ближе.