Тремя годами позднее

      Из леса слышится треск веток, стрекот, гам. По одному, как из тумана, пелену зарослей по обе руки рассекают железные силуэты. Они пересчитывают сапогами гравий и набрасываются на наш обоз. Над пролеском поднимается страшный лязг. Мы погружаемся в пучину беспорядка.       В отголосках слаженности этих металлических воинов едва угадывается былое благородство. Когда-то накидки этих рыцарей были белыми. Когда-то кольца их кольчуг не походили на чешую недопотрошенной рыбы.       — Не сопротивляться! — орет небритый вояка. Но кому? Беднякам в телегах, путешественникам с пустующей мошной, беженцам и больным. Не страшитесь, ваше благородие, никто из нас не представит угрозы, даже если всей душой возжелает.       При виде тканей и узорчатых нашивок рыцарей немногочисленные паломники среди нас ежатся, вжимаются в стены повозок и обращают к своим кумирам молитвы. Почитателей божества Вейопатиса, паломников молниеносца Кревы, поборников блаженной Лильвани — всех в миг единит одноликий, знакомый страх.       — Выпрягайте лошадей! Конфискуем на нужды Ордена!       А вот и он, одинокий всадник. Среди кленов чуть позади, возвышаясь над подданными и спешно огибая бурные волны переполоха, как на лодке, выплывает конный в белых латах. Пытаясь обуздать нрав буланой кобылы, граф чудом все еще сохраняет жеманность, раздавая приказы. Теряет свою стать вскоре, когда подъезжает ближе и начинает бросаться проклятиями.       Кони и рыцари брыкаются, одни топчутся, другие фыркают, третьи ржут — словом, норова хватает на всех. А затем происходит то, что очень любо мне. Госпожа Случайность вырисовывает на полотнах жизней самые вычурные закраинки.       Стука копыт становится больше, чем среди нас — коней. Со стороны широкой дороги впереди прокатываются волны ударов о землю. Разлетаются птицы. Шум близится. Рыцари в грязном белом так и не решаются что-либо предпринять.       Удары грома — бросьте, скучно. Представьте лучше, как наковальня раскалывается об наковальню посреди соляной пещеры. На ораву обрушивается легкий отряд конных в красном.       Грязь, пыль. Камни со свистом разлетаются по сторонам, весь тракт дребезжит. Воины в первых рядах словно бы подминаются под скакунами, уходят в самое лоно земли. Толпа рассеивается. Вскидываются мечи. В небо взмывает чей-то шлем, его догоняет крик владельца. Хаос подхватывает в охапку и нас, ведет по сторонам, истомляя, укачивая мельтешением тел.       Свищут болты — к нападению присоединяется отряд арбалетчиков. Всадники проносятся мимо обоза. Белые рыцари чудом стаскивают одного из них с лошади, затыкивают и затаптывают. Упавший наездник быстро теряется в беспорядке. Конники разворачиваются далеко за спинами и готовятся налететь снова.       Попавшие в засаду ратники нескоординированно стягиваются назад. Зря. За спинами уже вовсю орудуют пешие воины. Их красные ткани — капли крови на ране весеннего леса. Клещи смыкаются.       Всем быстро становится очевидно, на чьей стороне победа. Кто-то из белых бросает мечи, прыгает в заросли леса, кто-то жмется среди бедняков и паломников, прячется за повозками. Тогда осада нашего каравана прекращается.       Теперь-то они поговорят о перемирии. На эту пьесу мне выпало лучшее место, ведь я восседаю за козлами первой повозки в колонне, и мне видна каждая сторона. Вот, белобрысый юноша в авангарде алых туник разбрасывается какими-то требованиями, голос его дает петуха. Вот, возвышаясь не под стать побежденному, граф среди разгромленного отряда выступает с ответом:       — Песья кровь! Кобылу мою порешили! — орет он гортанным тенором за моей спиной. — Где там Альдерсбергский? Подавайте, вы, перебежчики! Говорить буду с ним.       — Отказано, — фальцет белобрысого не внушает уверенность. — Орден Белой Розы упразднен и реорганизован. Ваша деятельность неправомерна. Вы обязаны...       — Видел твою лысующую башку, Альдерсбергский. Притаился за плечами бравых воинов! Честно биться боишься?       — Отказано. Все присутствующие самочинцы будут отправлены под трибунал, если не примут присягу Пылающей Розы...       — Пусть выйдет и даст мне бой. Все слышали? В соответствии с честью собственной крови я требую исполнить Право Поединка. Если проиграю — баста! Забирай, перенаряжай в красное.       В глубине кровавых ряс, между наездников, начинается движение. Новый голос, вызывающий и непреклонный, пробивается сквозь толпу:       — А если выиграете, граф Фальвик?       Из рядов конницы выезжает гнедая кобыла в яблоках. Тени от крон вырисовывают на латах всадника причудливые силуэты. Зайчики бегают по огранке стали. Во весь панцирь расцветает гербовая чеканка Розы в Огне.       — Яков Первый! Наконец! Станешь Последним. Задушу голыми руками.       — Только и всего? — мужчина бросает усталый взгляд, подъезжая; глубокие синяки под глазами его — клеймо истовых лет, но лицо сохраняет решительность.       — Тебя прищучить — наивысшее из благ.       — Неравновесная ставка, граф Фальвик, не в вашу же пользу, — погодя, рыцарь спешивается. — Я призываю вас к разумению.       — Я призываю тебя заткнуться и достать меч.       Воитель, прозванный Яковом из Альдерсберга, тогда надевает на лысеющую голову шлем. То же проделывает и титулованный дворянин Фальвик — ухмылка скрывается за слоем железа. Они выступают на пустую дорогу.       Оба воинства за ними остаются недвижимы. Часть — поскольку глубоко чтит традиции, часть — лишь потому что желает увидеть своих предводителей в деле. Убедиться в том, за что сражаются сами. И сейчас, прямо перед обозом пропащих и неимущих душ, в окружении побитых и скулящих тел, они это получат.       — Условия обозначены. Помните, — рыцарь из Альдерсберга достает меч, обращается уже не к Фальвику, а к толпе, и белой, и красной, — что священный поединок оберегается Высшими силами. Я хочу, чтобы в этот день все увидели их решение и приняли без тени сомнения…       Граф Фальвик не дал закончить. Яков не дал застать себя врасплох. Сошлись в клинче. Сцепились. Дистанцию уже было не разорвать.       На обывательский взгляд они не фехтовали. Скорее наваливались друг на друга весом всех лат, лупили, трещали, скрежетали. Стремились выбить из равновесия. На замену меча то и дело приходил кулак, потом в руках появились кинжалы. Расшатанные тассеты болтались, створки оплечий складывались и скрипели, новые вмятины гулко выбивались на броне. Ни уколоть, ни опрокинуть не удавалось. Наконец, оба позволили себе отступить на пару шагов, чтобы сделать хоть один вдох свободно…       …Кругом стоит чудное апрельское утро 1270 года. Птица-ласточка садится на ветку клена и терпеливо наблюдает, как двое переводят дух. Некоторое время соперники глядят друг на друга, напряженно множа эхо внутри собственных шлемов. Публика ждет. Ласточка щебечет.       Как по команде, они снова сходятся, на этот раз — серией уколов в хвате «полумечом». В этом грации больше. Уходя, граф играюче огрызается:       — Что, Яков, не хватает сноровки?       Отражая новый удар, граф бросается колкостями.       — Я не признаю твоего огнепоклонства!       Прерывая серию атак, граф снова заводит разговор:       — Ты, Альдерсбергский, похоже...       За что немедленно получает эфесом по голове, теряет равновесие, получает еще, оступается и опрокидывается, как от тарана, встречая весь вес лат Якова Первого. Альдерсбергский пинком отправляет его меч к можжевельникам, вдавливает колено в грудь графа и приставляет кинжал к прорези в шлеме. Пару мгновений Фальвик пытается брыкаться, но быстро сдается. Еще одно движение — и аристократишка умрет. Однако этого не происходит.       Ласточка вспархивает с ветки.       — В дуэли, граф Фальвик, — воитель с Огненной Розой на латах говорит ровно и четко, налегая на врага мертвым грузом, — не бросают фраз, сомкнув мечи, не разговаривают в принципе. Разговаривают либо до, либо после. Пока дуэль не началась, люди пользуются даром речи и склонностью к дипломатии. Когда она кончилась — обсуждают условия капитуляции. Во время поединка же, граф Фальвик, люди цивилизованно демонстрируют первобытную дикость.       — Чтоб ты сдох! — бубнит павший из-под шлема. — Я не признаю твоего магистерства, не признаю упразднения Капитула! Как смеешь ты, министериал в третьем колене, шевалье малькового рыцарства, надменно поучать родовитого...       — Граф Фальвик.       — Чего?!       — Имею вам кое-что сказать.       — Да???       — Сейчас наступило время обсуждать вашу капитуляцию.

* * *

      Солнце переваливает за горизонт и утопает в нем, предоставив людей сумеркам. Знойный воздух густеет, выползки тумана вьются в оврагах, а черный пес воет невдалеке от села. Здесь же, в убогом уголке корчмы, воздух насыщается испарениями дешевого стаута и человеческой немощи. Не люблю корчемную суету…       Где-то в проходе голосит хмельной лириец, на миг занимая все мое внимание иронической фразой. Отвлеченный, я оборачиваюсь к моему собеседнику, извиняюсь и лениво вслушиваясь в его монолог.       — Черт возьми, не все тайны дано знать человеку! Пускай ты и летописец.       — И тем не менее… — я оставляю конец фразы потонуть в шуме корчмы.       — Тогда поведай, скажем, вот что. Как пришел к идее Пылающей Розы великий рыцарь Яков? — этот настойчивый юнец все продолжает меня донимать. Никогда и никому, однако, не отказываю в беседе, ибо всякий рано или поздно расскажет, чего желает.       — Который? — наигранно отвечаю я располагающим голосом.       От тяжелого вздоха пламя одинокой свечи на столе содрогается. Вскоре черная нить дыма обретает форму там, где когда-то был свет, и вытягивается в тонкую струйку до самого потолка.       — В самом деле не знаешь, — брови моего собеседника ползут на лоб, уста изгибаются в усмешке. Самонадеянность, переходящая в жажду. — Это он одолел с утра графа Фальвика, того мятженика! Мы задавили остатки трехлетнего раскола Розы, а ты даже не застал наш триумф…       Я позволяю ему насладиться собственным голосом еще немного, но быстро утомляюсь, когда он начинает цитировать орденские пасквили.       — Ах, с этим Яковом я знаком едва ли не с детства. Так, вправду ли, юноша, ты хочешь найти ответ на свой вопрос? — я уточняю, разглядев в его глазах сомнение. — Даже если он тебе не понравится?       Голос отражается от потемневших стен и теряется в их трещинах. Некоторые посетители оглядываются на нас, перешептываются. Право, не люблю лишних глаз. Знаете, чтоб исчезли все эти зеваки.       — Да, — следует запоздалый ответ, теперь тихий, почти пристыженный, с отголосками страха, что пронзают воцарившуюся тишину.       Скрипучее, ветхое окно распахивается с порывом ветра, не стерпев дух закопченного зала. По стенам, скамьям и людям проходится холодок.       — Что ж, милейший, — я обращаю к нему взгляд глумливых глаз, — тебе придется запастись терпением. Позволь спросить, обучен ли ты искусству чтения?       — Разумеется. Отец преподал мне азы в соответствии с Доброй книгой.       — В таком случае я вручу тебе это, — фолиант в сто семьдесят страниц, переплетенный кожей оттенка кармина, возникает из моей сумки со свитками. В полутьме медные застежки книги и знак-печатка заливаются бурым золотом. — То, что здесь писано, сомнению не подвергай. Подтверждения ты не сыщешь, даже если пожелаешь — хотя желания имеют великую силу. И все же все, что здесь сказано, до последнего слова — правда, произошедшая всего пару лет назад.       Корчма одинока и безлюдна. Тени движутся вокруг нас, даже не стараясь подражать хозяевам. Искаженным очертаниям вторят приятные шепчущие голоса. Он оглядывается и, погодя, принимает рукопись.       — От всей души, — я продолжаю с подчеркнутой доброжелательностью, встаю из-за стола, — желаю приятного чтения: не удивляйся новым лицам, не доверяй старым. Там, где необходимо, я позволил себе оставить комментарии.       С огнем в глазах он перелистывает страницы, не обращая на меня внимания.       — Так это история о ведьмаке?       — Больше, чем можно ожидать. Я не имел честь узнать его лично; впрочем, дважды он помог мне в делах, сам того не ведая. Теперь же, юноша, я вынужден тебя оставить. Прошу простить. Меня ждут, а я, видишь ли, не привык заставлять себя ждать.       Вопрос не успевает слететь с его губ. С моим уходом в таверне зажигают свечи. Время продолжает идти. Фитильки тихо шипят в темноте. Во дворе меркнут безветренные, знойные сумерки, первые в этой весне. Вдалеке от села воет черный пес.