Глава 1. Сто двадцать четыре новиградских кроны

      «Струсил. Как бы не так! Смалодушничал, может. А кто бы не струсил? Быть ведьмаком — это, как вы однажды сказали, тушить пожар, нося воду в пригоршне. Нет, мастер Ивар. Ведьмаком быть — окунаться в самое пекло. Это не брови подпалить, это кожу до волдырей изжечь — и не только.

      Простите за то, что вы умерли. А я даже не знаю, как. Простите, учитель. Учили вы хорошо, да я плохо усвоил урок».

(неотправленное письмо Хемлока из Сарды)

             В то утро на горизонте показался человек. Он пришел с юга, со стороны берегов Цидариса — земли бедной, пустой и мокрой. Всякий, завидев силуэт, приметил бы два здоровенных несуразных вьюка за спиной, меж которыми изредка поблескивал посеребренный эфес. Нелепо, наискось выглядывая из-под скарба, меч неритмично болтался в воздухе, вторя сбитым шагам путника. Даже кто-то со стен издалека увидал, как странник прочавкал по грязи до узкой тропинки, ведущей к монастырю. Высморкался, сплюнул, снова высморкался и зашагал бодрее ко входу, что укромно скрылся в скале. Без сомнения, говорили бы о нем потом много, если б говорливые не почили в тот день. Те же, кому посчастливилось выжить, предпочли замолчать навсегда.       Тем утром ветер собирал на побережье тучи. Небо готовилось плакать. Монастырские обитатели — отнюдь не послушники, но вояки в проржавевших, рыхлых кольчугах и неполных латах — с обыденным равнодушием ждали ненастья, привычного в этих краях. Они уже исчерпали все поводы развлечь себя беседой, когда смутно знакомый бродяга наконец явился во внутренний двор.       Стражник в мятом белом сюрко шепнул своему напарнику:       — Он, что ли?       — Быть не может, — приятель покачал головой. Вместо шлема на ней красовались лишь светлые волосы, стриженные «горшком». — Хотя исподлобья если поглядеть…       — Похож.       — Я издалека видал, не могу знать, — приглядываясь к незваному гостю, «горшок» оперся на камень аркады. Стены монастыря, гладкие и влажные, покрывались зеленцой мха: словно булыжники эти возникли из самой пучины вод.       — Бардак снова подымем — нам епитимью устроят.       — Гм. Упустим — и анафемой не отделаемся… Зови остальных, ну!       По приказу мятый стражник скрылся в монастырских галереях, а «рыцарь-горшок» заскрипел латами к незнакомцу. Руку положил на меч, но доставать не спешил. Украдкой он уже обогнул костер, что без затей развели посреди клуатра; оставалось лишь схватить пришельца.       — О Пламя! — возопил беспокойный священник, стоявший неподалеку. Он бросил какие-то бумаги в огонь и принялся тыкать пальцем. — Держите мучителя, сызнова же на монахов бросится!       Рыцарь отчаянным жестом попытался приструнить церковника, но внимание бродяги уже было приковано к ним. Скрытность помыслов сошла на нет. Тогда «горшок» бряцнул доспехами, решительно зашуршал балахоном и с шипением ножен оголил меч:       — Стоять! Куда это мы, зараза, идем?       Он пару раз свистнул оружием в воздухе, встал в высокую стойку. Неизвестный вытаращил на вояку страховидные, неестественные глаза цвета яичного желтка. С бестолковой растерянностью выдохнул, бегая иголками вертикальных зрачков.       Ведьмак заговорил. И в голосе его было что-то анормальное:       — Заблудилс-ся. Уже ухожу.       — Ни шагу! Не то порублю!       Ведьмак вопросительно развел руками, в ответ услышал приказ: «не придуриваться». Тогда его неестественный голос снова зашелестел:       — Прош-шу прощения? Заурядный путник в беде рас-считывал на радушие, в священном-то месте… — окинул вояку беглым взглядом, приметил гербовые знаки: на плечах расцветали нашивки с изображением розы. Смекнул, продолжил, — Тем паче, мес-сте, оберегаемом орденом Белой Розы. Я задержался бы лишь на денек... Можно без хлеба-соли.       К чему лгать-то так неприкрыто, думалось «рыцарю-горшку». Этот ведьмак — уж точно не заурядный путник — не говорил скверно, не говорил по-ведьмачьи подло, отнюдь, отчего-то звучал он лишь… по-дурацки. Неясный шелест голоса занимал все внимание орденского служителя.       Меч перешел из высокой позиции в среднюю. Острие с дрожью повелело представиться. Взмах клинка приказал сдаться. Много чего требовал этот меч, но ответом стал лишь свист, брошенный ветру.       Среди всех ведьмаков Хемлок из Сарды получил самое посредственное прозвище. Для уроженца Змей — даже чересчур прозаичное. «Гадюка». Не сказать, что Хем не гордился символикой собственного цеха: школы Виппера, что на Севере называется «глумецом». В бешенство Хемлока приводило лишь то, что прозвали его так из-за тривиального дефекта речи: Гадюка шепелявил, как гадюка.       Загремели сапоги.       Из глубины аркад появился отряд. Не рыцарей, конечно — лишь братьев-сержантов, frères de covent, неблагородных служителей ордена. Россыпь Роз в десяток мечей засуетилась, вперед выступил вояка с рыжеватыми волосами. Он поправил на шее горжет с выгравированным цветком, оглядел собравшихся и задумчиво потер подбородок:       — Сержант Якуша, извольте, вы так на всякого бродячего торговца обрушиваетесь?       Сбоку отрапортовал мятый стражник:       — Никак нет, брат-подмаршал Евграф, беглеца задержали-с…       — Ведьмака, — докончил светловолосый «горшок», прозванный Якушей, все грозя незнакомцу лезвием.       Заморосил дождь. Подмаршал оправил мокнущий коричневый плащ, когда-то бывший карминным. Констатировал:       — Не похож.       — Меч заспинный, глаза золотистые, зеницы тонким рубчиком — не ведьмак?       Заученным до автоматизма сокращением мышц Гадюка немедленно расширил щелочки глаз. Тончайшая, некогда вертикальная полоса заполнила теперь чернотой почти целую радужку.       Подмаршал оценивающе взглянул на незнакомца; показалось, поверил в обман.       — Брат Евграф, юлит он, истинно, — не унимался сержант.       — Перед сталью всяк завертится, Якуша. Вы же сцену устроили!       — Виноват? Улепетывал он — не позволил.       — Следуя обозначенной логике, попутно господин обобрал орденскую кобылу? Полноте, сержант!       В рядах стражей послышался сдержанный смех. Чудаковатый образ ведьмака довершало лошадиное седло, что болталось среди вьюков. Перекинув ремень через шею и повязав оставшиеся крепления вокруг торса, Хемлок тащил его прямо на животе. Седло это, однако, весьма удачно прикрывало змеиный медальон, профессиональный знак отличия, и ведьмак улучил момент:       — Верно сказано, милс-сдарь — седла сбываю я, — брякнул с внезапностью даже для себя самого, подхватив идею рыжеволосого, — полгода уж, остатным путем: закупка с роггевеенских скач-чек давних, может, слыхали? — состроил гримасу, для уверенности похлопал пару раз по сиденью на пузе. — Там всякие лошадки были, но не каждому седалищу их хватило… Избыток и с-сдаю, в полцены. А как шатры-то поубирали мосье-сеньоры, в странствия пустился. Сам-то уж никак не бегляк, — сверкнул глазами широко, уставился на Евграфа сверляще. — Напротив, только явилс-с-ся.       — Речи красивые. А глаза ваши… впрямь желты. — здесь Змей беззвучно чертыхнулся, что подмаршал его раскусил, — Но ведьмак два меча носит, известно, плачевно известно, господа. При оном — один.       С высоты бакланьего полета стражи стремительно ползли по дуге, обступая пойманную фигуру в плаще, как скопленье рыбех. За спиной Хемлок ощутил дыхание. Попятился и чуть не уткнулся в усатого воина, сопящего клячей:       — Пущай не ведьмак, иль не тот -дьмак, — шумно вздохнул, кашлянул страж, — все едино: бандит. Вашество, не по-купцовски из-под его барахла железяки торчат! — беспардонно щелкнул латной перчаткой по навершию ведьмачьего меча.       Хемлок зашипел.       Он взаправду был вооружен не по традиции своего ремесла. Размеры посеребренного двуручника на спине засмеял бы всякий. Прочие охотники носили мечи покороче, а такое лезвие невозможно было быстро достать. Гадюке это и не было нужно. В ближайшей досягаемости — на ремне, пересекающем грудь — висела «двойня». Кинжалы-клыки, резные ножны под каждый, навершия украшали потертые гравировки ужей. Клыки жалили добычу колко и эффектно. Верно говорят, многие твари боятся стали — но эта пара направлялась и против людей. Серебро доводилось использовать намного реже.       — Супротив какой добычи потребуются такие ножички? — продолжил сопеть совсем не по-рыцарски страж за спиной. — Топляк, волколак, иль другой, — гнусаво сглотнул, — -клак? Людей невинных токмо рубить!       Хем обернулся и клацнул:       — Разделывать.       — Невинных?!       От скорой поступи ведьмака дол двуручного меча накренился, центр тяжести перекрутил вьюки, и хилый ремешок отстегнул рукоять, вызволив лезвие из-за спины. Меч рухнул на мокрую землю. Гнусавый стражник отскочил. Братья-служители спохватились, запрокинули орудия.       — Добычу, добычу разделывать, милсдари! — вскинул жалостно руку к небу Гадюка. Другой потянулся к земле.       — Коль сотрудничаете, — лязгнул грозящей перчаткой подмаршал, единственный не обнаживший меч, — явите милость: арсенал требуем сдать.       В сознании Хемлока из Сарды, важно отметить, тогда ютились преинтересные мысли. Дабы не быть голословным, предложу обратиться к идеям сим непосредственно:       «А по лбу тебе не дать? Брякнуть бы несуразицу, дескать, разыскиваюсь я в трех королевствах: Назаире, Эббинге и, скажем, Повиссе. А награда за меня, значит, две тысячи новиградских крон. Лучше — три. Брякнуть, да посмотреть на реакцию».       Из толпы крикнули:       — Да ограбил кого, и вещицы тащит! Хапуга он или кто?       «Князь Вензлав из Бругге, собственной персоной! Беса с два я тут за душу свою исповедовать буду. От меня ни слова правдивого не услышите».       Провокаторские, нетерпимые, брюзжащие — надеюсь, явственна суть тех мыслей. После каждой Хемлок нашептывал себе, что разрешать закаялся всякую оказию мирно. Сдержанно, милосердно, покойно — давно зарекся — без крови, со смирением монаха: не как смолоду, в общем.       Ведьмак так и застыл, потягиваясь за мечом к земле.       «Знаете? Нет, знаете что? Не пристало в тряпку помалкивать, издевки выслушивая. Не получите мечей моих. Стерпел достаточно приказов. Мое. Забираю».       Он двинулся. Все двинулись. Тучи двинулись. Кто-то двинул по нему. Облака с моря громыхнули. Чем-то, латным кулаком, кажется.       — Ша! — тряхнул темно-русой шевелюрой ведьмак, — Я не с-сопротивляюсь, сотруднич-щаю, ясно?       Ясно не было — погода неистовствовала, и меццо-сопрано дождя аккомпанировало причитаниям ватаги «горшков». Его между делом скрутили, за башку хватили и потянули. Капли мерно отскакивали от чешуйчатого наплечника, а кудри его ловили эту влагу, впитывали и начинали сильнее виться.       — Вертайте в темницу его!       «Преследуют. За что преследуют? В чем меня обвиняют?»       Чья-то лапища сорвала с ведьмака медальон, другая отняла с пояса месяц тяжкого труда — звонкий мешочек, кровно сбереженный под новые боты. Последние орудия охотника на чудовищ, даже самые потаенные, исчезли в толпе прямо-таки по мановению руки. Перед глазами мельтешил полный гербарий из нашивок белых роз. Орден — сплошь с гнильцой был, видно теперь, отчего! Эреварду Первому, князю Элландерскому прислуживались эти грабители, и князь, видать, с жалованьем жадничал. А может, ведьмака им заказали — но кто посмел? Тем боле, Хемлок в местах северных впрямь нечастым визитером был, насолить никому не успел: даже с температурами не пообвык. Да, хотя и минул только летний Солтыций намедни, мерз как бес бритый, потому как всю юность провел в ведьмачьей крепости Гортур Гваэд, окрестности которой пригрели пески Кората.       Что-то щелкнуло тогда задумкой у него в голове. Хемлок это мгновение узнал — известный ему одному момент, кривящий миг, когда в скважине щелкает ключ нужной лжи:       — Я с депешей, с посланием к вам, с крепости! Руки!!! От Эреварда Первого вести!       Промокший гербарий утих лишь на мгновение, стихийно колыхнулся, обогнул один из больших костров, разведенных в клуатре, и чуть не затоптал пару священников. Пока те поправляли красные воротнички и отряхивали белые фартуки с вышивкой огня, «горшки» увлекли Хемлока из Сарды в помещение, которое монахам было свойственно именовать калефакториумом.       Статуи с молниями, обтекающие вход, свидетельствовали, что монастырь то был креванский, старый, как само Великое море. Верование сие, если верить людям ученым, совмещало культурные обычаи Цидариса, Темерии и мест, которые лежали здесь задолго до образования королевств. Оно подразумевало разнообразные иссиня-белые мантии, хитоны и подрясники с вышивкой ришелье, а также зеленоватые туники разнообразных фасонов. К несчастью, ведьмак не мог знать, что красно-белые священники из клуатра явно носили не их.

* * *

      Это было теплое помещение с камином у стены — одно из немногих отапливаемых мест в монастыре, как позже смекнул Хемлок-Гадюка. Очередной страж боднул ведьмака в плечо, закрутив, и тогда Змей заприметил за столом подле огня фигуру. На суровом, бритом лице рыцаря проглядывали морщины, а башка лысела — такая участь ждала многих мужчин, давно разменявших юность. Благородный меч с массивным эфесом он сложил на столешницу и педантично смазывал жиром от сырости. Рядом стоял послушник, придерживал раскрытой амбарную книгу, по команде перелистывал рыцарю страницы, кивал и запоминал неспешные распоряжения.       Знавал Хемлок таких. «Извольте убедиться, что соленьев взвешено ровно на одиннадцать фунтов». Такие приверженные даже в сортир ходят, простите, по расписанию. Discipline de manière noble: издержки соленьев несите в мой рот.       Этим и следовало пользоваться. Вскинул руки к потолку и залепетал:       — Добрый паладин, убивают! Самосуд самосудят, командир!       Не прогадал:       — Молчать всем! Причастным остаться, остальные — вон! Доложить по форме.       С звучным облегчением хлопнул книгой послушник, откланялся. С неблагозвучным лязганьем проредилась гурьба братьев-служителей, но большинство посчитало себя причастными.       «Спасения страждущих интереснее соленьев будут, а, герой? Тьфу ты», — Хемлок в точности знал, как мыслит лысеющий, знал, что в убеждениях этих он сыщет защиту.       — Не положено, non secundum praecepta, — буркнул вскоре паладин, попеременно обращаясь взглядом-маятником то к ведьмаку, то к рапортующему сержанту Якуше.       — Командор, обстоятельства, если позволите, особые. Вчера ведь…       — Манерами вас обделили! — спаситель громко перебил подчиненного, обернулся к жертве, развел руками. — Сядьте. Рыцарь-командор Патрис из Найссе, уполномоченный ордена Белой Розы, сопроводитель паломников Вечного Огня. Нет, у этого стула ножка треснутая, возьмите тот, дальше. Представьтесь?       Ведьмак отметил, с каким упоением произносятся титулы, убедился, чем можно пользоваться.       — Хемлок из Сарды.       — Сардийский? Нильфгаардец, так?       — Упаси Великая Мелитэле! — сказанул случайного божка, лишь бы поперек церкви Вечного Пламени, — Пред имперскими монархами не кланялся, не клялся, подданство мое предано цеху и долгу: чудищ умерщвлять, если позволите. Туточки родился, под Бремервоордом. Дурацкая кличка, для солидности дали, хоть у нильфов ни-ког-да не бывал, — Хем пододвинул к столу карло и уселся в ожидании.       Якуша продолжил донесение, помянул и о седлах, и о роггевеенских скачках. Дотирая блестящий жиром меч на столе, Патрис из Найссе рассмеялся, не очень искренне:       — Куда ж вы смотрите, сержант. Дымом надышались? Священники еще немного бумажек сожгут — совсем худо станет! Ха!       Хемлок цепко уловил потуги в голосе. Интонации, нескладные иносказания выдавали Патриса: сводить все к насмешкам ему было несвойственно, но что-то заставляло пытаться. Хотелось верить, что была тому виной неловкость пред несправедливо осужденным; но крылось в глубине нечто коварное.       Сержант было возразил, мотнув «горшком», но командор обрил его взглядом и подозвал ближе. Он тихо добавил что-то на Старшей речи, так, чтобы никому из людей слышно не было. Однако и ведьмаки, в общем-то — не просто люди.       «Осведомитесь об узнике. Тот мог ждать подельника. Охрану удвойте», — как-то так сказал, если переводить вольно: похвастаться образцовой речью Старших из причастных не мог никто. Почти. Якуша стукнул каблуками и отмаршировал к выходу, еле протиснувшись сквозь толпу. В калефакториуме впрямь тяжело дышалось от всяких орденовцев, служителей, братьев, сержантов и прочих братьев-сержантов. Всех, кто тащил Хемлока. Выгонять горе-причастных Патрис теперь отнюдь не трудился.       — Что за известие вы привезли нам, милейший? — качнулся настороженным маятником к ведьмаку, натужно улыбаясь. — Здравствует ли Эревард Первый?       Командор из Найссе источал дух старой аристократии, приправленной проявлениями героизма. В компании с ним ожидать следовало лишь законные, правомерные суждения, без стука по голове и острия в лицо. В столь надежной среде Змей рад был продолжить любой фарс, если бы желчь не засочилась по ядовитым железам:       «Нет, улыбаться и строить из меня глухого недоучку — увольте».       Хемлок покосился и кивнул:       — Llygad aen llygad.       Четко и достоверно, уста Змея выказали беглое произношение языка, именуемого на всеобщем речью Старших. С выраженным нильфгаардским, стоит отметить, говором. Лысеющий с осечкой нахмурил тонкие брови и поджал губы.       — Без глупостей, Сардийский.       — Без глупостей. Князь велел.       Патрис встал, мерно прошелся по комнате, толпа машинально расступилась перед ним. Затем обернулся и развел руками, тоже натужно:       — Яблоку не упасть! Ха! — маятник влево, — Брат Евграф, хм, — кивок куда-то в дальний край, — позаботьтесь о вещах, — маятник вправо, — остальные — брысь, горжеты полировать.       В коридоре поднялись шум и толкотня. Подмаршал Евграф бряцнул поножами в углу, небрежно пнув какой-то ранец подле своих ног. Братья покидали калефакториум нервно — поминали одну из маскированных орденских команд. «Полировать горжеты», доведу доверительно лишь до сведения читателя, означало стоять и бдеть: поблизости, наготове.       Командующий опустился в кресло и прикрикнул еще раз:       — Розарий, тоже обождите. Займетесь переписью ведьмачьих вещей.       Среди белых балахонов вылез дышащий, как загнанная кляча, стражник и прогундосил что-то. Он шустро уселся подле шуйцы командира, почесал нос, пододвигая бумаги на столе, и принялся документировать. Сам Патрис облокотился, поправляя воротник белого сюрко. Одеяние его немногим отличалось от неблагородных служителей-сержантов, навроде Якуши и Евграфа. Выделялись лишь металлические айлетты с гравировкой розы на месте привычных нашивок.       — У этих двоих, — Гадюка перевел взгляд от подмаршала в углу к стражнику с бумагами, — тоже эдакая вс-стреча с глазу на глаз?       Патрис не удостоил ответом. Тон беседы стремительно изменился.       — С каких пор ведьмаки доставляют письма королей, среди прочего — в столь отдаленные места?       — Не сочтите за наглость, встречный вопрос-с. Что в этом волчьем краю делает орден Белой Розы?       — Не много ли хочет знать скромный посыльный?       — Его лиш-шь утомил долгий путь.       — Что ж, пат, — проворчал командор.       Очевидно, от фальши разум аристократишки шипел, как живой карась на сковородке. Хемлоку нравилось наблюдать, как дергается жилка подле залысины рыцаря каждый раз, когда он пытается изображать безмятежность. Для всякой змеи шипение было естественно.       Гулкий вздох клячи издал брат Розарий, вставая с пергаментом в руках, обошел Гадюку по кругу и остановился у стены, при которой оставили все пожитки ведьмака. Безмятежно загундосил:       — Седло телячьей кожи… зерриканского типа, подпруги отсутствуют, стеганое кончо пропитано кровью с правой стороны…       — Кровь, позвольте, откуда? — нашел новую тему для нападения дворянин из Найссе.       «Придется рассказать про очередную неудачу, — ведьмак насупился. Его не прельщало рассказывать о неудачах. — Кто б такое любил? Но это необходимо. Всяко лучше, чем подтверждать их фантазии об убиениях людишек».       Зато Хемлок умел обставить любую оказию так, чтобы неудачности в ней не звучало.       «Даже не ложь, по сути своей. Лишь неизбежно субъективное восприятие случившегося».       — Лошадка моя скоропостижно покинула мир. Такое случается, если укус жвалами оставляет от животинки лишь половинку, хотя тушка и потрясывается еще некоторое время, испуская дух. Уж простите за профессиональные подробнос-с-сти. Знаете, та жагница, инсектоид — вид и вымирающий, и смертоносный. Поблагодарите, теперь чуть более вымирающий и менее смертоносный.       Командор безрадостно скривился, показалось, даже фыркнул, погрузился в свои мысли. Розарий потянулся к серебряному мечу, прислоненному к стенке. А ведьмаку опостылело искать причины скудости своего имущества.       — Но-но, уполномочены ли вы на такое?       — Отнюдь, — учтиво рявкнул сопроводитель паломников Вечного Огня. — Хотите формальностей? Что ж, вы под подозрением, согласно определенным розыскным атрибутам. В темерских землях я имею право удерживать вас до выяснения circumstantiis. И, насколько мне помнится, родной Цидарис пока у Фольтеста Темерийского никто не отнимал. Вопросы, мастер Хемлок?       Здесь Патрис сознал, что дал лишку. Дабы обстановка стала благоприятнее, он приказал возвернуть королевскому посланцу его законное имущество. Ведьмак охоче принял мечи и ножи, ощутил прилив храбрости, силы, чувства собственного достоинства и лишь под конец припомнил. Больше всего мастер Хемлок, «мастером» никогда не являвшийся, ненавидел официоз.       — Многоуважаемый командор Патрис из Найссе, разрешите проглядеть розыскной лист?       — Не имею возможности удовлетворить вашу просьбу.       Зато мастер-змей ценил любую возможность съехидничать.       — Как же случилось, что в процессе законного, незыблемого на территориях Темерии рыцарс-ского права на задержание, случились избиения, скручивания и… обворовывание?       — Ужели? Ну и ну. И где же? — процедил последовательным маятником равномерных пауз Патрис.       Розарий обошел ведьмака с другой стороны, поскрипывая пером.       — Почтенный распорядитель Белой Розы, — продолжал издеваться Хемлок, — довожу до с-с-сведения список жалоб, пишите, прошу, Розарий: пропала серебряная цепочка с гравировкой; получены побои, — ткнул себя пальцем в лоб, — гематома над правым глазом, средней тяжести; вывих запястья, левого, перилунарная травма! Где подписать?       Змей приподнялся, глянул в листок и с удивлением обнаружил, что у клячи в доспехе до жути изящный почерк. Отпрянул:        — Уверен, вы, командор, человек благородных кровей, не допус-с-стите такого вопиющего самоуправства среди подопеч-щных.       Венка на лысине Патриса из Найссе подрагивала и пульсировала. Горжет на груди подмаршала Евграфа повторял недовольный вздох и поблескивал. А еще что-то сверкало позади, в ногах подмаршала, но в темноте трудно было различить объект.       «Гм-м», — Розарий продолжил конспектировать побои. Только сейчас приметил около синяка извилистый, перезашитый полукруглый шрам на лице охотника: он обрамлял глазное яблоко и кончался на середине брови.       Когда речь заходила о ранах на лицах ведьмаков, проще было пересчитать тех, у кого их не было. Так уж повелось: в ведьмачьем цехе заведено носить броню, но не шлемы. Однако такой шрам, как у Гадюки, ясно как день, оставляют не клыки — а клинки. Соскользнувшее лезвие, к примеру. Рубец остается совсем неглубокий, только льет из него — ух, что кровь застилает все веко. Словно ты ослеп на один глаз. Розарий представил, сдюжил ли бы он в драке, где ничего не видит — и ужаснулся. Чтобы отвлечься, перенял от Хемлока вьюки и седло для осмотра — на этот раз без боя.       — Прошу принять глубочайшие извинения. Виновные будут наказаны.       — Покорнейше принимаю. Посмотрел бы.       — Извольте выдать депешу?       — Разумеется! Сразу после обналичивания скромной пошлины личному гонцу князя…       Эффект был достигнут.       — Хемлок Сардийский, прекратите гаерничать! — наплечные щитки с гравировкой розы заблестели, когда Патрис вскочил с кресла, — К вашему сведению, правителем Элландера орден давно оставлен! Да-да, брови подопустите. Эревард Первый решил, он изъяснился, «сосредоточиться на внутренней экономике», что с языка вельмож переводится как…       — Порхайте куролиском, казна опустела, — докончил Евграф из угла, пнув еще раз бедный ранец у своих ног, глубже во тьму. Повалившись набок, что-то сверкнуло из приоткрытой сумы.       «Ку-ро-лис-ком», — забормотал писец.       Венка на лысине не унималась.       — Итак. Ведьмак. Письмо?       Командор был на взводе. Хемлок довольствовался этим, готовясь поставить жирную точку. Искривил шрам и широко показал оба ряда зубов в чем-то, похожем на улыбку.       — Его нет. Что? Нужно было как-то усмирить пыл ваших подопечных. Убили бы меня на месте! К слову, до компенсации увечий…       «Спектакль окончен, — так рассуждал змей. — Следы рукоприкладства отмечены. Ни вестей о розыске, ни должного повода держать меня в узах. При вас любезного “мастера” тоже задержаться не влечет, отпускайте-де восвояси, а не то жалобы будут вознесены — спасибо за подсказку, Патрис — прямиком в Новиград, патрону вашему в Вечном огне».       Сейчас венка должна была бы лопнуть. Бледные цветы на командорских айлеттах полыхнули отражениями огня из камина. Патрис напряженно вложил в открытые ладони меч и приподнял его над столом, Розарий застыл, брат Евграф положил руку на оголовье оружия. Хемлоку хватило ума заткнуться.       Отполированное лезвие в руках командора сверкнуло яркими отблесками.        — Почти из первых уст, — он заговорил мрачно и одеревенело, — я слышал об истории ведьмака в Блавикене. Не менее детально знаком и с делом резни в Йелло. Что волки, что коты показывают себя крайне... нетерпеливо. Однако, без всяких сомнений, — поддерживая меч на весу, рыцарь провел пальцем вдоль клинка, сделав паузу, — по натуре своей змеи — хладнокровны.       Патрис в глаза не видал медальон Хемлока. Не мог — ведь когда бы! — узнать гильдии ведьмака. Он ткнул острием догадки в небо. Отправил с уколом из слов послание: «Белая Роза не столь глупа, сколь ты посмел надеяться». Довольствуясь выражением аспида, он продолжил:       — Расчет не даст обмануться: десяток бандитов не чета наторелому рыцарству, — театрально перевернул оружие, взвесил, блеснул острием на виду. — Для меня очевидно, что у вас, мастер Хемлок, за душой подготовлен убедительный альтернативный курс. Без глупостей, Сардийский. В меру расчетливый, холодный, без хождения под парусом в шторм. Надеюсь, это очевидно и для вас?       Гадюка молчаливо кивнул, откинувшись на спинку стула. Беспокойно забегал взглядом по комнате. Ничто не отрезвляет лучше, чем пат в выигрышной партии. И в этот самый момент кое-что резануло его глаз. Далеко в углу комнаты, за спиной брата Евграфа, недвижимый металлический предмет поглощала темнота.       Раздался острый скрип, сопровождающий открытую дверь. Брат Евграф невольно встрепенулся. Без стука в комнату возвернулся Якуша.       — Разрешите? — настороженно проговорил он.       Мрак, груженый нескладными силуэтами барахла, за подмаршалом Евграфом показался вдруг зябким, даже пугающим.       — Извольте, сержант. Все ли ладно? Без непредвиденных происшествий? — свинцово улыбнулся Патрис. — Думайте, мастер, мы никуда не спешим. Розарий, продолжите опись.       Якуша ответствовал утвердительно. Розарий бубнил, записывая. Командор не сводил глаз с ведьмака.       Среди прочего, костяк хлама за спиной брата Евграфа составляли переломанная мебель и негодная утварь. Где-то около треснутых стульев косился тот самый поблескивающий сверток, некогда встретивший башмак подмаршала. Сверток, приковавший теперь все внимание Хемлока.       — Что и требовалось доказать, вольно, брат.       Командор принял от сержанта цепочку Хемлока с фигуркой змеи на конце, стал перебирать ее между пальцами, казалось, не замечая ведьмака.       Среди хлама из кромешной темноты выглядывала пара изящных мечей. Наперекор обычаю, Хемлок думал не о том, как порубить всех на куски к Мелитэле-матери. Ведь очи стали уже распознавать очертания наверший. Ему нужно было убедиться.       — Мастер? — звякнул кулоном.       — И сие — суть не грабеж-ж? — прошипел, выигрывая себе время, осклабился. — Охотно поверю, окажите милос-сть: возверните неотъемлемый цеховой атрибут.       Гадюка извернулся, поставив Патриса в ступор. Змей воспользовался заминкой, механически расслабил мышцы зрачков, и тьма стала явью.       — Атрибут цеха, как же, — отозвался командор, делаясь все более нетерпеливым. — Ответьте, Змей из Сарды, что родился под Бремервоордом, действительно вы оказались здесь по чистой случайности?       — Я предлагаю назвать это волей Предназначения, дос-сточтимый сопроводитель паломников Вечного огня.       Хемлок нашел тонкие формы на окончаниях мечей. Оголовья вились металлическим плетением восьмеркой, образующим силуэт ядовитой рептилии.       — Быть может, ведет оно брата к собрату в трудный час-с-с…       Хвост, тельце и угловатая физиономия. Без сомнения, вились они фигурой, идентичной и для двуручного меча Хемлока. Фигурой, что всегда висела и у Змея на груди — символом-медальоном Школы.       «Из-за этого меня схватили».        И Хемлок перешел в нападение.       — Давно у вас под стражей ведьмак?       Шарканье дюжины сабатонов за дверью. Караульные готовы к любому исходу. Думают, что их не слышат.       — Вот вам и основание для «изъятия», Змей Сардийский. Теперь мы говорим начистоту, и на этой земле, поверьте, мои ноги стоят куда крепче. Что, дальше? Поступите по образу и подобию, приметесь бить монахов? Мне лично стоит принять превентивные меры… да руки заняты, — Патрис мерзко повертел медальоном. — Очевидно, остается лишь приказать вас связать.       Последние слова практически увязли в воздухе. Мгновения вдруг сделались восковыми, растянулись на целую вечность. Это вовсе не приказ — вот, в чем дело. Слова брошены командором с безучастной тоской. Он ждет.       — Очевидно, да, — слышит Хемлок свой голос, — если бы я имел отношение к совершенным кощунствам.       — А вы, значит, не имеете?       Маятник туда-сюда, туда-сюда.       — Очевидно, данный муж грубейш-ш-шим путем нарушает порядки, — слова соскакивают с языка быстрее, чем ведьмак успевает обдумать, — находится в немилос-с-сти, и видеть его ваши глаза, глаза честных людей, не желают?       — Очевидно, — подтверждает командор из Найссе, — пребывание его здесь непозволительно. Прямо скажем, содеянное давеча даже делает ведьмака святотатцем, что карается непростительно строго по законам Вечного пламени.       — Очевидно, можно обернуть все иначе, — азарт берет верх над опасением. — Как заинтересованное — но исключительно посредническое! — лицо, я имею право осуществить поручительство.       — Имеете, как же. Если я вам позволю.       Патрис затихает в самодовольных, показательных раздумьях.       Ведьмак еще раз бросает взгляд на сверток.       Рукояти, переплетенные шагреневой кожей, столь знакомой, родной. След рыцарского пинка на мешке, пытавшегося скрыть улики. Вот она, готовая западня. Не мечи змеиного ведьмака, а силки на самого охотника.       «Поймали аспида, в самом деле? Иль удавили и ловят нового казенными пустышками?»       — Мы готовы пойти на уступки, — заявляет Патрис педантично и передает медальон ведьмаку через стол. — Скажем, скромная сумма в триста новиградских крон — в качестве залога — и вы сможете немедленно забрать его подальше с глаз честных людей.       Хемлок знает, как следует поступить.       — Простите? Я посредник, а не волшебник.       Хватает медальон и резво поднимается со стула, тряхнув вьюками. Должно быть, в тот миг змеиные железяки звякнули слишком громко.       Брат Евграф дернулся до меча.       В комнату ворвалась стража.       Патрис осадил всех жестом.       — Без глупостей, Сардийский. Попомните парус и шторм.       — Скромная сумма, — Гадюка требовательно обернулся, указывая на толпу, — изъята вашей ратью с моего пояса. Не только лишь медальон. Кто возместит? Мошна исхудала! А вы просите меня — платить?       — Ведьмак благочестиво сделал церковное пожертвование, зафиксируйте, Розарий, — передразнил Якуша. — Иль вы Огонь не уважаете?       Лысеющий продолжил давить:       — Двести крон.       — Многоуважаемый командор Патрис из Найссе, — тряхнул спутанными волосами, — вы счета выставляете по курсам до Северной войны или как? Я готов платить, однако похож ли я на того, кто располагает подобными суммами? Выдает ли мой скромный набор лошадиной экипировки, которые вынужден был труженик-ведьмак тащить через все побережье, за неимением, прямо скажем, остальной части кобылы?       — Сто пятьдесят.       — Я его даже не знаю.       — Сначала — ручаетесь, теперь — оставляете паршивца на произвол судьбы?       Ведьмак резко обернулся, разводя руки. В повороте черенок меча опасно накренился, свистнули веревки, и двуручник снова выскочил. Рухнул на пол — на этот раз намеренно. Хем принялся медлительно возвращать его к спине, сверяя каждый ремешок. Молча.       — Думалось, люди вроде вас должны защищать братьев по оружию. Сто тридцать пять.       — Сто двадцать четыре.       — Пат.       Змей шустро вернулся протянул руку, схватил латную перчатку, и утвердил:       — Уплата по исполнении.       — Прошу прощения?       — Для начала — я должен говорить с заключенным.