Эпилог

      Изнутри, в самом сердце пламени капилляры огня змеились во всех направлениях. Их движение пропитывала неспешная леность. За ними, словно бы шлейфом, расползалась вездесущая краска. Буро-золотая, она то вяло клубилась, то беззаботно тонула, принимая причудливые формы — точно рана, кровоточащая под толщей вод.       Яркие языки опоясывали меня. Тело ласково обнимал сложный небосвод огня. Он нашептывал нежно под ухо, что и мокрая трава, и громовые тучи, и каменная кладка — все они фальшивы.       И я мог только лишь слушать.       Как меня звала эта флегматичная дымка из красных полутонов. Как руки и ноги понемногу обретали невесомость. Немели с присущей легкостью в мышцах, как пойманный волной поплавок. Было только лишь тепло.       В крепости Гортур Гваэд всегда было только лишь тепло. Золотистые закатные лучи пробивались через бойницы и оставляли последние яростные мазки вдоль стен из песчаника. Тени в углублениях камня мутились волнительным узором разводов.       Кто-то обитал в крошечной каморке под лестницей.       Мебель здешняя, со сложными ретортами и фиалами на полках, как бы подрагивала, пока глаза привыкали к темноте. Лабораторная утварь широкими мазками пыталась соединиться в существенные образы.       Я не помнил, как сюда попал. Помнил лишь чувство гордости, что брало меня на пару с осознанием. Он мало кого к себе пускал. Должно быть, все вокруг явилось даже не воспоминанием, а лишь впечатлением, пляшущим огоньком, давно позабытым. Еще было немного страшно. Немного страшненько, потому что я наделал делов.       — Денно и нощно никто тебя, парень, из библиотеки и вытащить не мог, — если бы голос мог иметь привкус корицы, этот голос имел бы. — Засыпал даже за книжками в читальне, еле вытаскивал я тебя на тренировки. Сам ты это еще помнишь? Или забыл?              Начинал издалека, пространно бормотал мастер Ивар Злобоглаз. В голосе его не было ни претензии, ни укоризны, только какое-то глубинное сожаление, которое я по молодости никогда понять не мог.       — А теперь? Вместо грамоты подсунул бедному Кольгриму «Танцующую звезду».       — Хорошо ж вышло! — говаривал я. Он смеялся в ответ.       — Недурно! В самом деле. Хемлок, я бы хвалил тебя за сообразительность, не променяй ты ее сплошь на проказы.       Теперь я уловил в памяти это помещение. Оно не раз возникало во снах, но говорить, слышать и даже видеть фигуру Ивара я не был в силах — вокруг пахло гарью, а для меня не пахло ничем.       Кажется, я смотрел уже не своими глазами. Я был тлеющим миражом, затесавшимся между реторт на шкафу.       Посреди комнаты топтался невинный, бесноватый мальчишка. Он крутил узелок на одежке, пристыженный одной лишь «Звездой», словно было это вселенское зло. Этот мелкий, наивный ведьмак еще не знал, что в будущем его ошибка доведет до плахи и самого Ивара, и каждого в этой школе. Узелок скрутился намертво.       — Буквы эти, ну правда, дурацкие. Я б лучше… убил сто три накера!       Повяло корицей. В глазах учителя загорелся огонь:       — Не пятьдесят, не сто, именно сто три? Несокрушимая точность. Меч хватай! — мастер-ведьмак подхватил воображаемую охоту. — Двинемся сей же час, когда солнце в самом зените? Скажи мне, о мудрый ведьмак, — он заговорил почти стихами, — светило или трупный яд — первее тебя вскипятят?       — Как бы не так! Я спрячусь от жару, уделаю гадин в их же пещере!       — Удели ты больше внимания чтению, знал бы, что неккеры не обитают в пещерах.       — Неправда. В рецепте так было, «снаряд супротив логова накера».       Этот мальчишка ставил неверные ударения в слове «супротив». Еще по наивности обзывал монстров «накерами», хотя самые старые ведьмаки вечно настаивали на ином произношении.       — Рецепт, Хемлок, писали для тех, кому знаком фолиант «Неккеры во мгле». Бомбу в норы бросают, парень, но сами-то туда не лезут.       Юнец-ведьмак замялся, не зная, куда вывести этот спор.       — Можно я поменяю книжку на этот фолиант, «Во мгле»?       Снова запах корицы.       — Что тебя гложет, Хем?       Прямолинейность раздражала и обижала. Злобоглаз смотрел в самую душу. Возможно, на то мастеру и требовалось его иное око, вокруг которого жуткий ожог расползался до самого подбородка. Голос Ивара был добр. Вот так просто.       — Сами знаете, — надул губы юный ведьмак, ожидая, что этого будет достаточно.       Было недостаточно. Тогда, тридцать лет тому, в душном кабинете мастера из Гортур Гваэд — я отчетливо помню — мальчишкой, я брякнул отмазливую ложь. Однако сейчас мои уста отчего-то повернулись иначе, обернулись правдой и добавили:       — Ну, мастер, Испытание…       Ивар приподнял брови и облокотился на кресло обеими руками, исчезнув в тени. Что-то переменилось и в нем.       — Нос как заложило тогда, — продолжал я, неспособный остановиться, — так и не разложилось оно… на последний день Трансмутаций. Я правда запахов не чую. Больше года уже. Мастер, ну что за ведьмак без нюха?       — Ну-ка, — Ивар Злобоглаз указал пальцем обождать, отчасти безжизненно подошел к стеллажу со склянками и пробежался вдоль закупоренных образцов экзотических растений. Остановился, взял полную жидкости банку, похожую на странный маринад с водорослями, поставил на стол и без промедления откупорил.       Резкая, дурная вонь ударила по ноздрям.       — Фу-у-у-у! Что это?!       — Крушина-трава, мальчик мой. Чуешь! Вот и все тут.       Я заметил теперь изменение, произошедшее в нем, и юнцом уж непременно оно бы меня напугало. Из самой груди Ивара Злобоглаза торчало несколько деревянных прутьев. Под сердцем, в ключице и где-то у селезенки. Пол на пути к стеллажу покрылся невинными алыми капельками, а кресло и подавно пропиталось насквозь. Ни речь, ни движения мастера, однако, не изменились.       — Деликатные ноты ароматов нам улавливать вовсе не обязательно. Ведьмак — это неумолимость, непреклонность и стан, оно все в тебе есть.       Мастер покачивался и улыбался, хотя был совсем мертвецом — однако и я уже не был тем ребенком, что пристыженно плел узелок. Я выпрямился в полный рост и поравнялся с Иваром взглядами. Мои плечи и туловище горели, освещая тусклую каморку.       — Братья во всем будут лучше, навсегда будет так. Им попросту повезло. А отхождение от везения, посудите, дефектом именуется. Ну какой смысл силиться, пытаться, если не дано… — запнулся, но все же решился сказать, — если я не ведьмак?       Со стрелами в груди он обернулся, глянул в мои ядовитые очи и оказался неописуемо проницателен. Как всегда.       — Отхождение от везения — смерть. Пелатия, Ратмир, Ивонн, Зия, Навал, Авен, Йавис — не забыл еще эти имена? Братья твои погибли, не сдюжили испытания. Кости их упокоены во земле, под булыжником, что топчут твои сапоги. При любом из возможных миров, среди всех действительностей и вероятностей, испытание обратило ведьмаком именно тебя.       Брови мои пылали, сложно было уже разглядеть лик Ивара. Контуры комнатки потерялись в языках пламени. Я умер, и ничто больше не имело значения. Но коричный голос раздавался четко. Только лишь было тепло.       — О чем я просил тебя, Хем? Приглядывать за братцем, — должно быть, он снова попомнил о Кольгриме и «Звезде». — Ведь ты старший.       — Простите меня, учитель.       — Заладил! Есть время исправиться, — знаю, сейчас он обнажил оба ряда зубов в широкой улыбке. — А на извинения времени нет. О брате-Змее заботься. Всегда. И не забывай.       — Поздно, учитель. Я умер.       — Многовато заживших шрамов и ран на некоторых мертвецах. Их дефектов хватит, чтобы притянуть удачу еще разок. Ибо подобное притягивает подобное. Ибо что есть удача, если не изъян в доле обыденности?       Я не помнил, как сюда попал. Крепость Гортур Гваэд у подножий Тир Тохаира осталась в моей памяти словом, звучание которого уши давно позабыли.

* * *

      С трудом открылись ядовитые глаза, еле разлиплись тяжелые веки.       Пахло дождем и морем, и это Хемлок чувствовал.       Волны вновь и вновь набрасывались на побережье близ Бремервоорда. Трава, малахитово-зеленая в свете пасмурного неба, подрагивала с далекими порывами ветра.       Троица ведьмаков скрылась в нескольких стае от монастыря Кревы, в низине у большака. Отвесный холм ограждал их от накрапывающего дождя. Эган развел костерок, суетился и жадно прожаривал карася. Хмурый Зеррит устроился поудобней в седле без лошади, наследном от Хемлока-Гадюки.       Никогда ведьмаки не принимали в свою гильдию родственников. «Братьями» охотники становились уже после, спустя годы. Родство закреплялось стертыми в кровь руками, мозолями на мозолях и шрамами поверх шрамов. Но Зеррит и Эган были похожи как две капли и кровь от крови. Что ж, об отличиях пришлось распорядиться самой судьбе.              Братьев выдавали их раны. Лицо Зеррита поперек пересекал старый, дурно зашитый рубец. У Эгана над левой бровью теперь появилась новая изгибистая отметина. Несерьезная — только плохо такие срастаются. Да будут прокляты рыцари Белой Розы.       Ни одно слово не передаст достойно, что эта кровь была не нужна. Достойного тут нет и вовсе. Поэтому лучше молчать.       Жир капал и шипел на углях. Ведьмак с порезанной бровью довольствовался запахом, топтался вокруг костра и все поправлял свой капюшон. Смурной головорез с рубцом на лице готовил травы для перевязки. По-свойски: за неимением ступки да песта, набирал зелень в рот, пережевывал и плевал на тряпки.       Зеррит первым и приметил воспрявшего Змея, только отбросившего старую кожу.       — От тяжелой твоей броньки, Гад, — проворчал прогорклый бандит, указав на грязную котомку, — осталось всего-ничего. Но пожар она вынесла, ха, — едко хохотнул. — С мамзелями будут не-ко-то-ры-е трудности… личину тебе подпалило знатно. Но заживет уж, на мутантах всякое заживает.       На высохших губах Хемлок ощутил привкус эликсира «Черная чайка».       Глаз нехотя сфокусировался на мутном силуэте Зеррита. Проснувшийся после жара, полинявший Аспид коснулся собственных щек и содрогнулся от жгучей боли. Осторожно, словно на ощупь во тьме, убрал он со лба кудрящиеся волосы, липкие от пота после лихорадки.       — Лады, — сплюнул бандит жеваной травы на повязку, — ты прямо уродец. Но ведьмецу все к лицу!       Тело больного было укрыто подпаленной мантией красно-белого цвета с изображением огня. Гад с усилием приподнялся на локтях, обнажив повязки и бинты. Побрел взглядом по новообретенным ранам. Торс, плечи, руки. Запнулся, когда увидел дряблую кожу на левой кисти — этот ожог был стар, слишком стар, и получен отнюдь не вчера.       Знак Кострища из имперской пыточной.       Глянул на ведьмаков, потом на знак. Снова на них. Подорвался. Зеррит все понял.       — Не суетись, Гад. Давно заприметил. Сядь.       Аспид из Сарды недоверчиво вытаращился на подпаленного ведьмака. Молчал.       — Сбежать из имперской темницы? Недурно.       Страх и немощь в Хемлоке кипели хуже ожогов, стыд пузырился хуже всех волдырей. Бьюсь об заклад, прямо сейчас Гадюка предпочел бы на месте быть преданным Кострищу. Хемлок не в силах был говорить. Не бойся он собственного предательства, отшутился бы непременно, как делал всегда. Или сказанул бы что-нибудь, свойственное натуре гадюки. Что-нибудь вроде: «Была б тут моя заслуга».       Потому что благородство имеет цену, а благодетель — скрытые планы. Я позволю себе, мой читатель, забежать здесь вперед. Ведь лишь спустя много лет Хемлок узнал, кто сдернул с него веревку в шаге от эшафота. Исчезновение змея-лжеубийцы было долгоиграющим ходом в партии известного имперского дворянина Ардаля Аэп Даги. Молодого аристократишки в сапфировом жакете, что сначала достал из темницы ведьмака Кольгрима, а затем вручил ключи и Гадюке. Стараниями Аэп Даги план публичной казни дважды переломился. Но эта авантюра была сравнима с выдержкой роскошного вина. Спустя добрых 25 лет сын покойного императора вернул себе трон, и тогда уж Ардаль Аэп Даги получил почетную должность Великого Канцлера империи.       «Я хлопаю стоя, Ардаль» — бросил Сардийский, когда ему рассказали. Но случилось это не сегодня, не при встрече троицы Змеев — потом. После бунта чародеев на острове Танедд, до которого, надо сказать, оставалось в тот пасмурный день меньше полумесяца; после Второй Северной войны, которую Хемлок провел в Долине Цветов, плененный эльфами; сильно после, дорогой читатель.       Хмурое лицо со швом от рубца искривилось в подобии улыбки:       — Ся-ядь. По боку.       Видя, что беспокойство Хемлока не сходит, брат Эган поспешил вмешаться:       — Тише, тише. Нам что ли мерзавцев искать? И так поприбавилось немало смертей на души наши. Никудышных и напрасных, — с этими словами неодобрительно глянул на подпаленного брата. Видно, долго они беседовали, пока Гадюка был в забытьи. — Ты, ведьмак Хемлок, много дурости вытворил, но когда надо было — поступил по совести. И все тут.       — И все тут, — скупо подтвердил Зеррит. Когда дело касалось личного, он ненавидел разжевывать.       Слипшиеся губы тогда заговорили впервые за несколько дней, почувствовав вкус запекшейся крови.       — Ведьмаком быть… — Хемлок-Гадюка произносил слова медленно, почти неумело, — это окунаться в с-с-самое пекло. Не брови подпалить, а кожу… до волдырей изжечь. И больше. Я струсил…       Братья посмеялись.       — Когда это? — фыркнул прогорклый, но в его голосе впервые послышались добрые ноты. — Когда под «Танцующей звездой» сплясал?       — Жизнь слишком коротка, — Эган одобрительно тряхнул капюшоном, — а по ведьмачьим меркам еще и ненадежна. Время размывает злость.       Бандит Зеррит поднялся, подошел ближе к костру и подытожил:       — Да, годков двадцать назад я бы тебя зарезал.       — А сейчас он отдал тебе единственный пузырек «Черной чайки».       — Завались, Эган. Видишь ли, сейчас мне чудится, что Змеи — вымирающий вид. А после монастыря… — он нахмурился. Не решился признать, что зря развязал эту бойню. — Что уж там, все повинны.       Хемлок бросил непонимающий взгляд.       Неудобное молчание затянулось.       — Ла-адно, — протянул Зеррит. — Ударимся в хронику, Гад, как в старые-добрые с воспитателем Варритом, — он принялся загибать пальцы. — Кто людей убивать нас учил? Кто нильфам, значит, продался за пару бумажек? Я? Братец мой? Или ты? Что-то нет.       — Что называется, — добавил Эган, — меньшее зло выродилось в большее.       — Я не с-с-склонен винить мастера Ивара.       — Равно как мы. Человека по другим поступкам судят, по другим знакам. Например, по Гелиотропу и Квену.

* * *

      Мы возвращались туда, где тепло. Обогнули стороной предместья Цидариса, хотя и манили они теплом очагов. Вдалеке от города остановились на холме у двух берез, скрючившихся на поляне среди терновника. Отсюда еще было видно монастырь. Он торчал, крошечный, архаичный и даже куцый, а простор бурного моря омывал его, словно бы в укоризну ударяя новыми нападками волн.       — Отвратительный вид, — бросил Зеррит. — Эган, Хем, двинем.       И мы двинулись. Краем глаза я увидал, как смурной достал что-то из набедренной сумки, наклонился напоследок и закопал глубоко в землю, присыпав сверху камнями.       За следующие двое суток мы пересекли березняк, подчистую сгоревший, должно быть, от удара молнии.       Под Горс Веленом Эган велел устроить привал. Он отправился к знакомой травнице, строжайше запретив нам следовать его путем, ибо страшные мы были, с его слов, как жерло вулкана или пасть Гернихоры. Я был не против — тело все еще возгоралось от малейшего движения. На другой день ведьмак возвратился помятый, принеся мази из трав, что должны были облегчить мою боль.       К несчастью, никакие лекарства не могли утолить беспокойство.       Некоторое время нас окружали лишь мертвые кедры, отравленные соленой водой от приливов. Когда-то здесь струилась быстрина реки, но океан навалился, оттеснил ее, напитав почву собственной влагой. Деревьям не осталось ничего, кроме как захлебнуться.              На тракте нас встретила разваленная телега с тремя покойниками, усыпанными мошкарой. Ни одно из тел не принадлежало извозчику — тот, похоже, бежал. Трое грабителей не смогли поделить добычу и переубивали друг друга — вот, что это было.       — Уходим с этого чертова Севера, — скупо пробормотал Эган, даже не проверяя груза телеги.       Потом нашлись остатки вытесненной океаном речушки. Та застоялась, завонялась и излилась в топях, неспособная больше к течению жизни. Запахом напоминала траву Крушину. Природа, что мнилась мне всегда могущественной и вековечной, в этих краях оказалась лишь утомленной, изувеченной.       Земля изношена. Испорчен человек. Дефектен ведьмак.

* * *

      Солнце утонуло за морем.       Ведьмак Зеррит неловко потер ладони у огня и размял кости. Никому не сказал он в ту пору, что пальцы рук продолжают болеть, что фаланги не вполне верно срослись после падения на костер и двух ночей в заточении. Впрочем, не рассказал он о том никогда.       Сидящий напротив Эган-Змей поправил мешковатый капюшон, чтобы укрыться от мерзлоты ветров ночи. А может, и чтобы скрыть новообретенный шрам. Да, ничто не проходит бесследно.       Он заговорил хрипящим голосом, обращаясь к Хемлоку:       — Один мой приятель, тоже Змей, Лето, рассказывал, что стоял при стенах Гортур Гваэд, когда туда пришагали нильфы.       — Лжет. Не выжил никто, — вставил свои пять оренов Зеррит. Видно было, что братья привыкли друг друга перебивать, а история рассказывается не в первый раз.       — И мы трое тоже погибли. Так, получается?       — Да сбежал твой Лето. Умотал.       — Не стал бы тогда болтать. Но история есть, а стало быть, может, не брехня.       — Сколько уверенности!       — Завались, Зеррит. Говорил он, что когда нильфы кончили играться с осадными орудиями и вошли в главные ворота, вперед всех наших выступил мастер Ивар. Прямиком на пустырь выступил, где у нас были тренировки. Он воззвал главного кого-то среди этой оравы. Дословно уж не перескажу, да и Лето, должно быть, не цитировал. Но сказал Злобоглаз так, эдак, так-то, заключить предлагаю сделку. Признать виновным во всех контрактах меня, а учеников моих отпустить. Дескать, все неофиты — жертвы, служившие по принуждению. Ха-ха-ха.       — И случилась самая глупая смерть ведьмака, — сгримасничал брат.       — Ты в монастыре поглупее умереть мог, — осклабился Эган в ответ. — Но правда твоя. Скажем, Злобоглаз не успел сочинить пособия «Об отбиении двадцати арбалетных болтов».       Гадюка смекнул кое-что про себя, припомнил; печально отпустил:       — Непреклонно, неумолимо… и глупо, конечно.       — Если в общем, то да. — Эган зарылся глубже в капюшон. — Не знаю, почему я это вспомнил.       Они помолчали. Пауза казалась естественной. Хемлок уже подокреп, но движения давались ему с немалым трудом. Братья уверяли, что боль вскоре пройдет, но Гадюка знал, что некоторые раны не заживают. Каждый шорох отражался бликами боли на лице, а ожоги осыпали так, как если бы он был рябой. Но всех напрасно нажитых ран не сосчитать, поэтому лучше и вовсе о них не говорить.       Троица достала походные кружки, которые всегда таскал с собой ведьмак из Сарды во вьюках. Змеи разлили по ним немного вина из Цидариса, не самого лучшего сорта.       Еще посидели в тишине. Затем уже начал Гадюка:       — Мы забыли о Правиле Предвес-стия.       — Вы у меня с этим Правилом оба — вот здесь, — вскинул руку к горлу прогорклый бандит.       — Зеррит, я начинаю думать, что ты и не ведьмак вовс-се.       — Тише-тише, — вновь вмешался Эган, прихрипывая. В последние дни он стал намного спокойнее, чем показался Хемлоку в монастыре. — Наш кодекс, как и мы — скажем, вымирающие виды. Почтим змеиные устои… пускай от обители нашей и камня на камне не осталось.       — Меня прямо-таки распирает от интереса, — недовольно буркнул брат, — есть ли у других ведьмаков такой эдакий «кодекс»?       Отставив кружку с вином рядом на камне, Хем-Гадюка начал рыться в своей суме:       — Без сомнений, ведьмаки других гильдий чтят кодекс больше твоего, — выудил что-то из темноты. — Совсем что ли читать не любиш-ш-шь?       Он явил на свет томик, отобранный давным-давно у иеромонаха. Эган присвистнул, а лицо Зеррита окрасились приятным удивлением — даже рубец его показался не вполне жутким. Братья совсем позабыли, что монастырский фолиант удалось спасти. Не скрывая уважения, они получили книгу на руки и перечитали заглавие.       «Aen Undod: изложение эльфов с Гор о легендарных эльфах Ольх». Хемлок застыл в ожидании объяснений.       — Что ж. Этому трактату лет двести — щурясь, Эган вглядывался в страницы. — И понятно, почему его решили уничтожить сейчас. Неужто кто взаправду пишет об эльфах с истинным исследовательским уважением, не приправленным ненавистью? Такого порядочным северянам не надо.       — Не бес-стиарий, а летопись — дес-с-сница знаний о Дикой Охоте, так Ивар говаривал. Однако… при чем тут эльфы?       Добытая рукопись, кажется, вдохновила и Зеррита исполнить Правило. То обязательство, что заставляло любых Змеев, встретившихся на большаке, сопоставить крупицы знаний, добытые кровью. Сведения о главном враге — всадниках Дикой Охоты. Скрытных, мистических, не оставляющих следов, погоня за которыми стала самой сутью Змеев. Да, хладная кавалькада, ниспадающая с небес, не останавливалась ни перед одним человеком, однако и ведьмаки — не просто люди.       Зеррит перервал Эгана до того, как тот успел что-либо ответить:       — Дикий Гон не охотится за людьми, как зверь, чтобы потребить в пищу. Гон крадет их живьем. Зачем? Сдается, использовать, если не сказать «порабощать». Это наша «гипотеза», раз уж мы строим из себя книжных червей. Истории знакомо много прецедентов, гм… пленения одного народа другим. Но то — человек идет на человека. Здесь другое.       — Я как-то слышал, что в стародавние времена высшие вампиры держали людей, аки скот, и потихоньку посасывали, — теперь брат-зубоскал вставил свои пять флоренов.       — Боги, Эган, закрой рот. По-твоему всадники Охоты — куча вампиров-призраков, что нарядились в доспехи, сели на лошадей и стали испускаться холодом? — Зеррит прикрикнул, шумно выдохнул и продолжил, впадая в красноречивость. — Дикие всадники питаются… ненавистью к инаковым, вот что. Пленением высшим звеном низшего. Не смейся. Это мы знаем из нескольких заметок лечебниц, где наблюдались — якобы — бывшие пленники Гона. Это мы также знаем от упомянутого ведьмака Лето, который исполнил свое Правило Предвестия и рассказал, что известно ему. И, наиболее значимо, это мы знаем, потому что с год назад я зарезал одного всадника Охоты, и у того оказались острые уши.       От изумления глаза Хемлока из Сарды округлились. Зеррит с едва заметным хвастовством выдержал паузу.       — Дальше закрутилось. Перипетии опущу. Мы с братцем повстречали несколько свидетельств о ветхих торговых сделках Aen Seidhe, где уже знакомые нам эльфы сбывали людей-рабов как «низшее звено» другому Народу. Только не уверены мы были в подлинности таких историй.       — Надеюсь, они взяты не из «Истории мира» Де Новембера? — съязвил Гадюка.       — А ты Де Новембера прямо-таки ненавидишь.       — Не повезло поч-читывать.       — Не дочитал, — признался Эган.       — А тебе — повезло.       Все становилось на свои места. Аспид из Сарды позаимствовал у Змея рукопись и осторожно пролистал. Толстые страницы плыли под рукой, в волнах текста утопали давно забытые истины. Старшая Речь здесь была по-настоящему реликтовая, неподъемная и вольная. Язык с трудом поддавался пониманию, на глаза то и дело попадались незнакомые обороты. Экземпляров этого фолианта, должно быть, уцелело лишь один-два на весь Континент.       — Вижу теперь, почему эта книга. М-м-м, если мне не изменяет нильфгаардский, Aen Undod — значит Народ Единства. Кто эти пташки? Не слыхал.       Ветер завывал над их головами. Зеррит вылил остатки вина в свою кружку, выдул залпом:       — И никто не слыхал. Вот тебе и ги-по-те-за. Единые Aen Undod, видимо, окочурились еще до Прибытия Эльфов на наш Континент. Белые Корабли, гордые эльфы — вся чепуха. Чего тут много — так это белых пятен. Что вообще значило это «прибытие» — тоже вопрос…       — Но с Дикой Охотой могут быть связаны «эльфы Ольхи» из заглавия, — услышав эти слова от брата, Зеррит, впервые оказался не против, что его перебили. — Это и остается выяснить. Мы продвинулись дальше, чем кто-либо из Змеев. Из людей в целом. Когда-либо, — Эган прокашлялся. — Что ж, твой черед, Хемлок из Сарды. Исполни свое Правило Предвестия.       Хемлок расплылся в столь довольной улыбке, что все его обожженное лицо покрылось морщинками. Впервые за полные тридцать лет бесцельного несения долга, его исследования оказались востребованы.       — Вы имеете вескую гипотезу о сущности нашего врага. А у меня, друзья, есть аксиома: способ вычислять их перемещения по звездам и предвидеть даты прибытий.

* * *

      Этот вечер не спешил кончаться.       Мы разделили знания, провели расчеты, а затем вместе прочли пару глав из книги с истлевшими корешками. Никого не смутила в тот час этакая мягкосердечность. Мы скоро обнаружили, что в перерывах от чтения Эган достает из-за пазухи фляжку с темерской водкой, и справно распили ее. Заручились, что когда Охота придет, мы пересечемся вновь, дабы подтвердить теорию практикой.       Зимний Солнцеворот, ночь через три года, так утвердили звезды, оптические оси и часовые углы — и на том условились мы. А сейчас нас звала дорога.       Два брата, по обычаю бранясь, собирали пожитки, направлялись к приятелю-ведьмаку, названному Лето — куда-то на Юг. В места, куда мне не хотелось возвращаться. От которых при свете тусклого костерка все еще загорался ожог на левой руке. Болел он не так, как другие ожоги. Впрочем, беспокоил и меньше, чем когда-либо.       Я объяснил Змеям, что не могу пойти с ними.       Книгу, состаренную огнем, кровью и временем, я оставил себе. Меня мучили пустоты, то невысказанное, непроизносимое, оставленное меж строк. В очередной раз убедился я, что всякое рукописное знание лишь порождает новые нестыковки. Потому я желал теперь получить веские и очевидные аксиомы. Мне нужен был очевидец.       Мы снова вспоминали под конец о нашем учителе. Горькие и смешные истории. Как он ругал за каждую ошибку на жуткой полосе препятствий, как заставлял бежать два новых круга, а вечером — тайком — вручал немного мази, сбавляющей боль. Мы выяснили теперь: Ивар давал ее всем, но каждому строжайше наказывал, что мазь предназначена лишь одному. Смешно и горько. Учили вы хорошо, мастер Ивар.       Светало рано, как всегда в летнюю пору. Утренний ветер тянул выползки дыма. Издалека мимолетом повеяло чем-то, похожим на ладан. Но я вдохнул полной грудью, ощутив запах корицы. Не нашел слов для прощания, лишь пожелал родичам удачи. Хотя, не сомневаюсь, удачи им хватило бы за глаза. Ведь подобное притягивает подобное, а удача — изъян в доле обыденности.       Хорошо, что в тот час никого не смущала этакая мягкосердечность.       Поглядывая им вслед, я готовился выдвигаться и сам. Приподнял с земли седло, взвесил, цепляясь двумя руками за загрубелую кожаную обивку. Взялся было за пряжку, чтобы нагромоздить поклажу за спину и сцепить ремешки. Взвесил еще разок, да и отпустил.       Дальше пойду налегке. Где-то под ногами плеснула грязь.       Да, незаживающий ожог, как показалось мне в утреннем свете, стал болеть меньше.