Глава 6. Квипрокво
13 декабря 2025, 00:23«Люди, не допускайте мысли шалые, не убоитесь супротив лжи восставать! Безбожники нынче призывают к ответу. Мол, святой Григор к Огню нашему не принадлежал, да пожелал частицы свои вне Тепла сохранить. Молвят даже ироды, что мощи его возложены были в монастыре лжебога Кревы, поодаль града Бремервоорда… Избавьте!
От начала веков, и ныне, и присно мощи страдальца Григора хранились с благоговением на Храмовом острове в Новиграде. Спросите любого дьякона — он вам это расскажет. Нечего было святыне Огня делать у Кревы.
Виною всему — злоязычная небылица Калькштейна, писание богопротивное. Что? Орден Розы выкрал мощи, насадил веру и разорил храм? Пустое! Роза отродясь была братством милосердия, она помогала нищенствующим и рассеивала сумрак в душах людей. Хотите подлинное доказательство? А сколько иноверцев нынче находит искры Вечного Пламени в сердце? Оставляет своих кумиров срамных! Случилось то и тогда: и радость царила и на небесах, и на земле.
Внемлите! Речи Калькштейна — есть навет, наговор, грех тяжкий и порок. Шустро бы под клеветника костер сложили, явись он на меже Редании. Но чует блоха, где жаром пахнет, чует, да прячется под юбкой Темерии. То добрая притча вам, люди. Ибо путь Огня един, и ведует ко свету спасения он…»
(Переложение публичных речей иерарха Хеммельфарта, 1271 г.)
Дверь неспешно отворил бородатый мужчина в кирасе, наспинник которой покрывал белый плащ из переливчатой объяри. Ткань украшал кружевной герб в форме серебряного цветка. Мужчина твердо решил про себя: если сейчас его не услышат, все закончится. Борода рыцаря была ухожена, отдельные волоски по контуру скул отдавали светло-бурым оттенком. Хотя было их совсем немного, все лицо становилось словно бы рыжее. Оттого, наверное, а вовсе не из-за остроносого лица, в чертах этого мужчины угадывался ястреб, точнее даже ястреб-тетеревятник. Выглядел он лет на тридцать пять, и бьюсь об заклад, в детстве непременно был похож на ласточку-касатку. — Досточтимый приор, — склонил голову юный страж при виде рыцаря. — Стари-и-ик, — заулыбался дядька во главе стола, похрустывая костяшками, — а-ну, оставь-ка нас, Бернард. Далее приор с тоской пронаблюдал, как стражник пытается скрыть негодование и покидает приемную. Приор смолчал, что паренька звали не Бернардом. Поклонился, принял предложение сесть. — Хорошо тут, а? — дядька хрустнул большим пальцем. — Креслице мягкое, стол дубовый. Вещички уже положил. Ну да-а, временный кабинет, но мой ведь. Гляди какой пейзажец! Я думаю, знаешь, когда вернемся в Новиград, вот таких же размеров коврище, как этот, в нашу префектуру заказать, — хруст. — Только, э-э, чем тут пахнет все время? — Ладаном, мой гроссмейстер. Верховные чины ордена носили вместо кольчуг внушительные латы. Гроссмейстер Рудольф Валарис надевал панцирь с белой туникой поверх. На груди заплетался флористический узор, сотканный золотыми нитями в формах, конечно же, роз. Правду сказать, мейстер был похож на королевский котелок. Еще высшим чинам разрешалось отращивать бороды; у Валариса, например, наличествовала эспаньолка, растущая во все стороны. Среди коротких темных волос еще одной точкой притяжения становилась седина на макушке. — Как там наши господа-офицеры? Разнылись? — Негодуют, огорчены, чуть не сломлены. Я рад, что вы спросили. — И так было всегда, старик. И будет. А причина, — облокотился на дубовый столик, — шило! В самом причинном месте, в том, где не надо. Выдержки нет, от и елозят, заместо того, чтоб ровненько сидеть. — Терпением располагает тот, кто расположен удобно, — приор сверкнул ястребиными глазами. — Капитул же сотрясают всяческие турбации. Переезды между командориями, активные прогулки на свежем воздухе, упражнения с мечом… Стоит ли напоминать, что управляется лучше прочего — сидя? — Ничего-ничего, на пользу пойдет. Авось и сезонные донации в следующий раз не зажмут. Да, пущай маршалы ощутят, с каким скрежетом каждую копеечку ноне выбивать приходится. Мизинцем Валарис никогда не хрустел, поскольку был на нем толстый золотой перстень-печатка. Почесал его, принялся разминать остальные, недовольно слушая нравоучения. — Капитул не жалует последних заказчиков и заказов. Капитул считает, что ордену следует быть, — приор провел по рыжей бороде, — чуть взыскательнее падшей дамы. Еще одной чертой Рудольфа была горячность. Взрывался Великий Магистр быстро, и всегда, когда тряс головой, было видно ту самую седину. — Скупердяи! Да эти попчики вечно-огненные у меня самого уже вот здесь! А что делать?! Сыт ихними традициями, ей-богу, а особенно десертом — сожжением, мать его… — Таков прейскурант, уготовленный еретикам, мой гроссмейстер, — отвечал спокойно, даже отстраненно и в чем-то блаженно приор. — Культ Кревы был примитивной интерпретацией истин Пламени, верой, что за все сущее ответственен бог гроз и плодородия. Стоит отдать должное — они сделали первый шаг к истине. Но может ли человек контролировать пламя? Прохрустели пальцы. Растопырились. — И ты туда же, Альв! Этот иеромонах, когда мы двинулись, приговаривал: мирно креванчиков осадим, по-дружески, так, припугнем да посвятим. И чего? Потащил всех неверных в костер, сволочь, — Великий Магистр возвел очи горе. — Да и сам я дурак. Ясное дело, от веры не отпугнуть кулаком, хоть и верят в чепуху всякую… — Могу я просить вашего внимания? — Выкладывай. Ястреб-тетеревятник устремил задумчивые глаза куда-то вдаль, к камину в закутке комнаты. — Раз в неделю, Великий Магистр, я выхожу из префектуры Белой Розы, чтобы вдохнуть новиградский воздух и прогуляться. Я люблю этот запах. Я прохожусь вдоль прилавков на роскошной Площади Иерарха, именованной в честь великомученика церкви Пламени, священноначальника Вальтера Беды, вы знали? В 1065 году он воспротивился алчным притязаниям короля, отстоял независимость Новиграда — и расплатился за это жизнью, но церковь Пламени разорить не дал. По вечерам площадь пахнет теплыми углями жаровен. Я поднимаюсь по улочкам Золотого города и прохожу через мост святого Григора, тоже блаженного страдальца Пламени, погибшего, вы знали, от рук еретиков? На мосту пахнет морем и смолой факелов, мой гроссмейстер. Оказавшись на Храмовом острове, я сразу направляюсь к Великому Храму, чтобы застать дьякона и внести лепту на содержание приходов, духовной семинарии и дома инвалидов. Он кивает мне и не говорит ни слова. Затем я смотрю на «Вечный Огонь», а «Вечный Огонь» пахнет совсем не так, как другие огни. Углями, смолами, сеном, жиром пахнут огни Новиграда. «Вечный Огонь», мой Великий Магистр, пахнет медом. Доходило до Валариса постепенно — и дошло. Кулак ударил по столу, золотой перстень цокнул о дуб. — Лярва ты эдакая, сунь мед себе свой… Сначала, видишь ли, с портовой лореткой меня сравнивает за мутки с Культом, а сам… — Рудольф перецеловал костяшки, чтобы успокоиться. — Скажу прямо: как ты тратишь жалованье — мне в общем-то чхать. На поклонства твои и молебенный звон — мне тоже, скажем, как с колокольни. Но то, что трусит тебя из стороны в сторону, как встаешь ты то в позу Капитула, то миссионера… — Мы избрали правильный путь, Рудольф, ты и я. Это я хочу сказать и хочу настоять, что дальше двигаться нужно лишь по одной верной тропе. Ты, словно первый проповедник Кревы, узревший Огонь. Ты сознал сейчас, как истинно набожный человек, что бродил в потемках. — Ты мне тут… — Ты, Рудольф, следуешь теперь и ведешь всех к свету и запаху меда. Те, Рудольф, кто не понял этого до сих пор — люди заблудшие. А нам с тобой, Рудольф, решить нужно, что делать с Капитулом, с непрозревшими, погрязшими во грехе маршалами и командорами. Нам следует разъяснить в последний раз всем, кто не верит, что будут они оставлены во тьме навсегда. Чуешь? Камин потрескивал, прихрустывал. — Ха-ха-ха. Ты выше этого, старик, что за праведная, богобоязненная трусость? Я же Великий, мать его, Магистр. Капитул будет слушать, а кто не захочет — на позорный столбец отправится. Еще, чтоб не болтал — годовое вето на разговорчики получит, и подавится запретом на общую трапезу! Не перебивай сейчас, Альв! Если, дрянь, кто перечить будет — вылетит отсюда со свистом. А если — если! — захочет кто к кодексу обращаться, я, едрена вошь, этот кодекс перепишу. И не вздумай здесь припоминать мне магистра Вацлава, поскольку… — Поскольку оба мы знаем, что ты не сможешь его пример парировать. Поспорить, что пятого гроссмейстера ордена Вацлава фон Орзельна за потуги «Тридцать законов Розы» переписать, — термины, имена и даты всегда отскакивали у приора с великой точностью, — на сезонном капитуле в 1192 публично осудили, лишили всяких званий, отрекли и, как ты сказал? Вышибли со свистом, что бы то ни значило. Потому как capitulum inviolabile, потому как Капитул избирает, корректирует и наставляет на путь. Валарис оторопело разгладил ладонями золотой узор на тунике. — По «Тридцатнику» твоему следующий капитул будет созван через… э, три полных луны, когда зацветут розы. Рано фантазировать, что будет он корректировать да наставлять. — Согласно тому же процессуалу «Тридцати законов», деканом на шестнадцатый сбор Капитула, — попомним, имена и даты у ястреба отскакивали скрупулезно, — если ничто не изменится, станет маршал Фальвик, граф Мойон, который в крайней степени укоризненно относится к твоей персоне после…. Стоит ли поминать недоразумение с князем Эревардом I Элландерским? — Не стоит. — Естественно, при первой же возможности он поднимет события сегодняшние на диспут. Естественно, припомнит эти стены и монастырь, установит, как ни за что здесь почили члены ордена, брат-рыцарь Готфрид, к примеру. Естественно, Капитул найдет, как ограничить твою безграничную власть. У Хенгфорской лиги, говорят, в Благороднейшем ордене Чепчика гранд-магистр выполняет сугубо представительскую функцию, представляешь, Рудольф? — Хочешь сказать, дойдет и до этого? — Я много уже сказал. Декан поднимает вопросы и принимает решения. Другой в этой должности разъяснил бы Капитулу, что Пламя — не мимолетный интерес Ордена, а его самая суть и цель. Однако граф Мойон припомнит неокрепшие, одноразовые и мимолетные контракты с Огнем, приравняет их, как он любит, к увеселениям ветреной дамы, — приор сделал паузу. — Состояния, тем не менее, имеют свойство меняться. Времени изменить это — трагически мало. Три месяца пролетят allegro vivace. — Паскудный маршал Фальвик… — Тут я вынужден с тобой согласиться. Повисла тишина. Камин потух, только угли остались тлеть. Приор с рыжеватым лицом ястреба-тетеревятника выжидал. Магистр Валарис теребил золотистое кольцо-печатку на безымянном пальце. — А ну, — нарушил молчание гроссмейстер, выудив с полки небольшую чашу и мешочек, — двигай сюда. Декан то, Рудольф се… Нашелся на нас судья. Ты у нас кто в конце концов? Член Капитула, — он вытрусил в чашу нечто, похожее на мягкую гальку. — Не отнекивайся, деканство с каждым съездом по кафедре гуляет — ты тоже однажды вытянешь эту соломинку. Загорелась свеча. Погодя, камушки гальки в миске начали плавиться под медленным огнем. Это был белый сургуч. Приор не подал виду, что уже догадался, к чему ведет Рудольф. Тем временем сам гроссмейстер зашуршал на крохотном листочке бумаги пером. — Курицыны сыны, уж что-то я переписать в силах: «однажды» станет «сейчас». Задушить удумали «Тридцатником», а я передушу… капитулум инволабля! — оставил размашистую подпись. — Щиток дай. — Обожди, ну что за варварское квипрокво! Традиция приема требует, чтобы коленопреклоненным… — Потом разрисуешь всем, как кланялся налево и направо. Нужна бумажка, вот тебе и она. Не беси меня! Валарис получил наплечный айлетт приора, приложил к нему подписанный листок и окунул металл в сургуч. Осталась небольшая белая клякса, а бумага подцепилась к доспеху. После он стянул с пальца перстень и внушительно вдавил незастывшие смолы так, что на них отпечатался знак ордена. — Выиграешь нам время. Туда-сюда, посвящаю, священно заявляю, чего там еще… короче, ты декан на ближайший съезд. Приструнишь уж этих говнюков, разжуешь, какие вопросы требуют обсуждения, а какие… не требуют. Приор принял щиток с печатью, поклонился и вышел в тишине. Он не знал, что сейчас происходит на улице.* * *
— Ступай аккуратно, если не хочешь разворошить змеиное гнездо, — сказал ведьмак в капюшоне брату-предателю. Они стояли в клуатре лицом к лицу, все готовые к бою, все оголившие мечи. Пару секунд следовало морозящее душу промедление. Далее понеслось сразу много, быстро и вперемешку. Местами ежемоментно, местами в очереди друг за другом. Каждый очевидец успел, уж наверное, выцепить из происходящего лишь часть. Впрочем, для climax, fastigium eventum, что называется, такое естественно. Общее понимание картины ускользает, когда все несется много и быстро, а последовательность важна для усвоения материала. Нельзя же так тривиально сказануть, что перемешалось все разом, схлестнулись рыцари, ведьмаки и невесть кто еще, а потом, простите, подубасили друг друга насмерть. Как минимум, это испортило бы впечатление, заранее вскрыв завесу, что — уж извините — кто-то умер. Мы с вами люди внимательные до деталей, въедливые, поэтому подступимся к теме иначе. Не справимся в определенный момент, но предпримем старание. Итак, если пытаться расставить вспышки в событийном порядке, было оно, наверное, так. Во-первых, со стороны ризницы послышался крик и тут же стих. Потом за стенкой еще некоторое время раздавалось уханье, гвалт и глухие удары по камню предметом, похожим на чью-то голову. Они тоже скоро стихли. Во-вторых, в коридор с противоположной стороны вырвался режущий, шаркающий ансамбль из металлических скрипов. Отдельным пунктом отметим, что толпа стражников клуатра, равно как и ведьмаки, уже стали оглядываться и устремили к источникам шума все свои восприятия. Половина — к ризнице, половина — к неизвестному квартету скрипок. А был то лязг четырех сабатонов, и стал уж виден сквозь колоннаду его источник. В коридоре брат-сержант оттаскивал самого Великого Магистра. Удалось уловить на слух частицы их выкриков: «Скорее, Рудольф Валарис, идемте». «Что делается?» «Нужно спрятаться. Сюда». «Объяснись, салабон!» «Это бунт, мой гроссмейстер». Затем сержант достал нож. В-третьих, примерно в это же время очнулся культист Вечного Огня по имени Бажонетт, и обнаружил сначала боль в темечке, гудящую по-банальному, словно ударил ему в голову лучший сорт цидарийского вина — немного прогорклого, может. Второе, что почувствовал Бажонетт, и это все даже не открывши глаза — некоторый удушающий дискомфорт. Здесь стоит напомнить, что культиста продолжал удерживать в заложниках Эган-змей, перехватив шею его под рукой. Словом, Бажонетт поступил соответствующе всякому созданию, кого чешет неудобство: вытянул из подрясника приемлемых размеров нож-корд, и совершил сим bajonett полный stich Аспиду в солнечное сплетение. Между тем полы, вымытые вчера от крови монахов Кревы, уже ловят отражение кинжала, занесенного над гроссмейстером ордена Белой Розы: кладка чует, к чему ведет предательский удар в спину, и готовится вновь впитать кровь между плиток. Отражения кинжала ловят и шлемы рыцарей, поскольку одну из дверей около мейстера вышибают с рокотом, и тогда уж предательский кинжал постигает… отражение. Это в-четвертых все, чтобы не терять связности. На заговорщика сваливается горстка рыцарей, шестеро, причем офицеров — это ясно по айлеттам с изображением розы. Затаптывают, прижимают коленом в пол, железками — к горлу. «Под трибунал!» Двое задержались с предателем, другие — ножны под мышки ухватили, похожим образом на то, как держал ведьмак Бажонетта. Ухватили да дернули через балюстраду, прямо на двор к остальным; перетягивают за собой по перилам и Валариса — неуклюже, как мешок из повозки. Рудольф срамословит, обвиняет всех подряд, грохается неосторожно, и тогда полы впитывают кровь. Но не ту, о которой мой читатель подумал. Констатирую: заговорщик дернулся бойко, да так, что одному из офицеров саданул в самый салад. Изнутри горшка послышалось приглушенное бульканье сломанного носа, равновесие некоторым образом растерялось и равномерно перекинулось на второго служителя, который должен был держать мятежнику руки. Именно рукою — углом латной перчатки — по офицеру дальше и прилетело. А под конец предателю не свезло: сверху-то вместе с горшками задергались их мечи — без явного намерения. Но безличной стали нет дела до всяких интенций, и все случилось. На каменную кладку с плеча предателя падает алый платок, приоткрывая нашивку с розой. Ткань напитывается кровью и темнеет. Заговорщик больше не дергается. «Тех, что в красных повязках — бей!», — перехватывает меч в ножнах офицер и кричит лысеющему командору Патрису, у которого оставшиеся волосы готовы стать дыбом. Тут уж, в-пятых, Зеррит возможность увидел, прыгнул и широким взмахом рубанул кого-то в толпе. Звякнуло. Два тела скрючились, так вот просто, как тряпичные куклы, только предсмертной агонии не случилось — лишь испуг. Меч отскочил от латного плеча, а все ратники разом попятились, живехонькие начали друг друга толкать и сбивать, чем и превратили действо в театр дешевых марионеток. Вторым ударом клинок Зеррита хотел исправить оплошность, создать более чавкающий звук, результирующий выплеск вишневой наливки на траву. Не исправился, встретил лезвие себе под стать — цвайхандер с навершием формы змеи. Орудие укусило Зерритов меч, огрызнулось и цокнуло, принялось оттягивать смурного бандита к себе, на булыжник площадки в центре клуатра. — Гад ты из Сарды! Постояли с полсекунды, обдумывая. Ринулись. Завертелись с неистовством. С одержимостью. Следуя номерации, в-шестых, гурьба рыцарей обрела момент выдоха, чтобы подняться и выпутаться из всеобщей свалки. Арбалетчики сдались и предпочли арбалетам мечи. Ведомая стадным инстинктом без явного вожака — Патрис из Найссе все еще мешкая принимал от офицеров мешковатого гроссмейстера — рать растерянно разделилась. Кто-то перевалился на помощь командору, а кто-то обнаружил козла отпущения, иль умирающего лебедя, иль заблудшую овцу, вернее — змею — Эгана, который управился с коварным культистом по имени Бажонетт, но еще не оправился от bajonett. Остальные стражники обступили поединок ведьмаков по дуге. — Слыхал про яд черного василиска, гад? — Тот, что страш-ш-шнее, чем жало мантикоры? — Тот, что даже ведьмаки не переживали, Хем. Мечи режут воздух быстрее, чем свист успевает их догонять. Хемлок не привык к такой скорости. Зеррит ринулся — спасла лишь дистанция. Оба знают технику, оба знают приемы. Оба не использовали их против ровни. Эган подхватил рукою нож-корд, извлек с небольшим фонтанчиком. Змеев учили обращаться с двумя клинками разом, а Эган это еще и любил. Только кровь между ребер засочилась сильнее, чем ожидалось. Глупо, конечно, было доставать лезвие из открытой раны, но не всегда мы действуем по уму. Мечи чеканят и затупляют сталь. Зеррит наступает с финтом, против ритма. Его лезвие отдает блеском вороного оттенка. Ринулся чуть быстрее — лишь реакция сохранила гадючье ухо от отсечения. Что творится, стало окончательно неясно в тот момент, когда на офицеров во главе Патриса откуда-то со стороны набросились семеро в красных повязках. Те семеро заговорщиков из тринадцати Красных Роз, из двенадцати живых. Мечи обрушиваются и высекают искры. Капюшон слетел вместе с налобной повязкой. На лице Зеррита остался неглубокий порез, и ведьмак снова ринулся, быстро. Только удача спасла от ядовитого укола, но дистанцию Хемлок теперь потерял. Командиры тотчас затолкали магистра Валариса подальше, оттеснили в толпу Патриса из Найссе, прикрыли. Клинки семи заговорщиков защебетали из ножен. Застыли. Каждый способен был разобрать тяжелое дыхание, отраженное в стенках шлемов. Зеррит ринулся быстрее прочего. Кинули взгляды на офицеров, они, семеро из тринадцати Красных Роз. А затем заприметили труп в коридоре. Заметили смятый алый платок и кладку, мокрую от гранатовой крови. Когда семеро поняли, что лишь двенадцать осталось в живых, брат поднял руку на брата. Где-то у живота Хемлок почувствовал холод. Нет, мокрую ткань: даже не понял сначала. Но пятно продолжало ползти и чернеть, а Гадюка перестал поспевать за соперником. Потому что Зеррит выпил эликсир перед боем, потому что ринулся чуть быстрее и потому что проткнул ведьмаку живот. Обратим взор чуть подальше двоих. По траве за Эганом — вьется бурный бурый ручеек: это кровь смешивается с землей бренного дворика. Раненого Змея теснят рыцари, а он все не может их сосчитать. Восемь? Реакция не подводит. Четыре? А зрение — подводит. Шесть? Рука обмякает и роняет корд в ручеек. «Супротив ядовитых лиходейств и утрат крови, по равной мере аер, купорос и квебрит». Вместо густой алой слякоти, вместо месива — дыра в брюхе Хема шипит, заливается черным, но испаряется с вонью алхимической серы. Ибо подобное вытесняет подобное, а в отраве из василиска, известно, квебрит. — Вирга, гаденыш? Не Иволга? Ты самый везучий гад из всех гадов! — Прикуси-ка с-с-с-свой хвост. В завершение, оба ведьмака слышат отчаянный и протяжный вопль Эгана.* * *
Хемлок из Сарды особенно хорошо запомнил одно мгновение во всей этой суматохе. Запомнил, сам не зная, отчего, каждую мысль, что отскакивала тогда в сознании. Запомнил и точные формулировки: «Я запрокинул меч над головой под небольшим углом, принял высокую стойку в ожидании, когда услышал его. Зеррит мотнул головой, углядеть, что стряслось позади — я не воспользовался возможностью, чтобы ударить. Зеррит не поверил глазам, обернулся еще раз, надолго — и я еще раз не ударил. Он вытаращил на меня желтушные зенки в ужасе, отшагнул; второй шаг сделал в сторону, беспорядочно перебирая ногами, словно бы в кандалах. И тогда бросился к брату, завертев мечом по всем сторонам: без стойки, без особого приема, но с потусторонней яростью, от которой стражники прыгали во все стороны в страхе. А я так и остался стоять с задранным над головой двуручником. Меч в высокой позиции немного подкосил ветерок. Поодаль что-то загорелось. Вокруг пахло потом и железом. Для меня не пахло ничем».* * *
Все били всех. Клуатр обернулся ристалищем, разразился самый настоящий бугурт. Оружие, однако, резало острее и взаправду: кровь брызгала тут и там, а насмерть грохались охотнее, чем от железок, затупленных под соревновательный поединок. Впрочем, те, кто бывал на турнирах, знают, что частенько протекали они несколько поперек правил, несколько с отхождением. Отсюда бывали и жертвы. Подытожим — бугурт был весьма достоверен. Гадюка утратил силу в ногах. Хотя эликсир Вирга и вытравил яд, рана была глубока. Колени Хемлока подкосились. Он пал на траву, истекая черной кровью. Однако схватывал чувствами окружение без разбору. Глупо и бездеятельно следил за развитием событий. Прогорклый Зеррит, на взгляд Хемлока, дергался странно, защищая брата, и эта деталь занимала все внимание Гадюки. Внешние техники были выверены, нельзя позабыть выучку, но руки сотрясал едва видимый озноб. Не эмоция, не кураж — чем была эта дрожь? Гадюка из Сарды увидел тогда их двоих по-другому. Увидел Зеррита, которого так раздирал приливающий адреналин, что не мог тот держать крепко собственной рукояти. Совсем не по-ведьмачьи, совсем не как должно быть. Увидел и Эгана, которому парой мгновений ранее не хватило житейской логики, чтобы не вытаскивать корд из раны. Где он теперь? Пал и видит кровь. Умрет ли сейчас не по-ведьмачьи, по-дурацки, иль поживет еще пару лет, лишь чтобы испустить дух от той же госпожи-невнимательности? Ведьмаков по обычаю клеймят совершенными мутантами, идеальным оружием, средоточием выдержки убийц. Равномерной, если угодно, и сбалансированной композицией. Лишь часть здесь от правды. Говоря по существу, мутагены, вживленные под кожу тем сиротам полвека назад — каждому из них чужеродны, и таковы остаются до конца их дурных дней. Они живут, шитые белыми нитками. Однако организм, как известно, отторгает инородное, возьми хоть эликсир Вирга, вытеснивший яд черного василиска. Ведьмак никогда не принимает мутации. Каждый ведьмак, в сущности, дефектен. Вокруг пахло гарью. Для Хемлока не пахло ничем.* * *
Удар булавы выгнул шлем так, что тот больше не повторял форму головы. Нападавший сразу выронил орудие; сбросил куда-то на траву и перчатки, промокшие изнутри, пополз к телу. Неосторожными, дрожащими пальцами снимал он помятый топфхельм с головы бездыханного человека. Не хотел видеть лица, хотя мечтал увидать его вновь. Узнал знакомые губы, нос, хотя мечтал не узнать. Разрыдался гулко. — Я брата… у-бил… братом мне был… Невдали как раз семенил рыцарь, пытаясь отдышаться. Он отделился от общей суматохи и услыхал плач поникшей над трупом фигуры. — Всем нам, Бернард, всем,— пробубнил с тяжелым дыханием. — Заткнись, курва мать, кровным! Родным, что б его! — Ох… Бернард пал ниц и рыдал. Хемлок наблюдал и за ним.* * *
Костерок ненасытно доел куски белых ряс, одежд монахов Кревы, казненных в собственной обители. Горячие языки поползли дальше по двору. Загуляли под ногами стражников, начали кусать ботинки братьев-ведьмаков. В вихре ядовитый меч Зеррита невпопад треснулся о колонну. Бандита встретил импульс, Змей вылетел из равновесия, и клинок, следуя примеру своего хозяина, вылетел из его рук. Госпожа-невнимательность распорядилась, что двум братьям следует умереть. В Гадюке же был теперь лишь покой, предвестие исцеления. Каждая ложь в нем вскрылась, нареклась истинным именем — симптомом стыда, стыд же состоял корнем болезни уверенности. Я загляну теперь робко сквозь приоткрытую дверь и опишу думы Хемлока, как не раз поступал в моем рассказе. Этот раз, однако, ключевой. В моменты крайней верности и остроты сознания, постижения господина из Сарды, признаться, всегда складывались несколько стихами. «Все вы трусы, лжецы, — мыслил участно Хемлок-Гадюка. — Выбор всегда был слишком прост. Все повинны — с кем стоять? Истину искать — в кострище плевать. Но отчего среди двух неправд предпочесть ту, чей управитель — никто для меня? Кто мне плоть, с теми буду я. Кто мне кровь». И в этом есть третье зло. Зло, что совершает и безгрешный, и порочный, преувеличивая зло, когда невозможно иначе. Ибо есть порой вещи важнее правды. Всегда будут новые битвы, побоища и предательства, и за Первой Северной последует Вторая, ибо каждый брата имеет, и есть при нем кровь, а за кровь — лить кровь. С чужими лжецами казнить за правду братьев-лжецов не станет никто. И безгрешный, и порочный станет с тем лгуном, кто им кровь. Рыцарь Бернард где-то рядом взвыл. Хемлок поднял свое тело с мокрой земли, игнорируя боль. Он замахнулся и прыгнул в толпу стражников.* * *
«Какой-то эсквайр убеждал моего усатого приятеля Кольгрима, мол, ведьмаку пользовать магию Знака — стыдно: рубитесь-де на мечах, по-воински, а магию оставьте магам. Чушь». Стражников подкинуло с земли пульсирующим толчком, приморозившим частички воздуха. «Не только Аксий руки мои умеют слагать, не только на обман разрешено полагать. Влево, наискось вверх, по диагонали вниз, и снова налево, прижимая мизинец. Ну здравствуй, защитный Квен». Острие эстока неслось в трапецию Эгана, но враз треснуло пополам. Встретилось с незримым электрическим напряжением вокруг израненного тела. Зеррит кинулся и прикрыл обеими руками брата. «Следующим я использую сложный Гелиотроп. Нелепо, ни один ведьмак не смог точно мне объяснить, что он делает. Кто-то болтал, что знак впитывает импульсы и инерции, оберегая тело от травм. Кто-то сказывал мне, как быстро́ты всех в окружении прямо-таки окунались в желе, становились нерасторопны, и время будто бы замедлялось. Все разное говаривали, и у моего Гелиотропа эффект непохож, не таков. Но знаю одно: Гелиотроп — поможет». Медальон дернулся истошно. Ведьмак достиг Зеррита с Эганом, сгорбившихся. Силовые линии разрезали вокруг них троих воздух, и сделалось жарко. Магический осадок задрожал с той хаотичностью, с какой разгоряченный воздух пляшет над песками Кората, некогда пригревшими крепость Гортур Гваэд. Поманило. Кто-то было подумал, что спотыкается или теряет землю из-под ног, или соскальзывает, или кружится. Потом получилось, что всех, окромя трех ведьмаков, всерьез тянет и отряхивает в стороны, вслед за линиями рефракции, отдающими теплым песком. Описывая подобный случай в «Элементариях землемерия», Эваккид уж наверное бы выразился так: атмосферу вокруг расчертило полушария два симметричных, яко к кругам на воде приставили зеркало в эпицентре оных». Рыцари бесконтрольно, равноускоренно, сначала медленно, потом — не очень, поплыли вдоль линий ряби. Протянулось действо точно столько времени, за сколько вслух произносятся все титулы короля Фольтеста Темерийского, правителя Понтарии, князя Содденского, сюзерена Махакамского, сеньор-протектора Бругге, Заречья, Элландера и Ангрена. Далее: свист слева, хруст справа, треск слева, грохот справа. Два полушария, известно, к единой позиции сходятся в двух местах, а рыцари-то обступили тогда ведьмаков повсюду. Что ж, как служителей поманило в обе стороны, так они и встретились: подминая доспехи друг друга, двумя кучками, по обе руки Хемлока, что уже прикрывал Зеррита с Эганом всем телом. Однажды свойства, проявленные Гелиотропом в тот день, академики назовут магнетическим полем. Они побито поднимались с земли, выпрямлялись, все пыльно-зеленые, обсыпанные травой и грязью. Эган в своем дурацком капюшоне чем-то походил на шута. Чело Зеррита же было бледно, как белокрыльник болотный, но перепачкано гарью, до кучи одежка подпалилась от пламени, расходящегося тут и там по двору. Подгорелый ведьмак подхватил своего «шута» под плечо. Хемлоку они не сказали ничего. Не кивнули и единожды. Ни слов, ни жестов было не нужно. С мечом наперевес к ним скакнул брат-сержант. Его латы скрипнули, встречая двуручный ведьмачий меч. Сдержали удар, конечно, но в тот же час глаза воина встретили звезды — когда на манер mordhau по голове прилетело эфесом в форме змеи. Следующий стражник успел подняться, вырваться из левой кучки, составленной магнетизмом Гелиотропа. Атаку его приструнил ядовитый меч, окропленный маслом черного василиска. Гортанный ор третьего сержанта оборвался в полукрике, ибо тут уже третий ведьмак, «шут», пришел в чувства и ухитрился вовремя метнуть корд. Ростки травы понемногу роднились с растущим пламенем. Под ногами что-то зашипело и завоняло. — Чем несет? Пахло кальцием и селитрой. Последняя, конечно, для привычного человека запаха не имеет — но ведьмаки, в общем-то, не просто люди. Слышат они самые нестойкие ноты, схватывают и самые тихие тональности. — Гад, чуешь? — Нет… А потом без предупреждения гакнуло. Много громче, чем любой звук на этом ристалище. Уши разорвал гром. Хем только и успел, что сложить пальцы крючком в машинальном жесте Квена. Безотчетно ударил заклинанием о землю, и отличилась в его механичности единственная деталь: Гадюка обратил весь защитный Знак не к себе, а к двум братьям-ведьмакам. Без страха Хемлок из Сарды погрузился в огонь.* * *
Вернемся же теперь на пару слов, пару мгновений ранее, обратимся к гроссмейстеру орденскому, которого, признаем, как любого человека, после стольких перебрасываний из одних рук в новые, довело быть ведомым. Все толкали его, хватали, тянули — это саднило, а человек он был горячный, тряс бы сейчас шевелюрой с сединой на макушке, если бы не сотрясалась она сама — оттого что тащил его теперь брат-сержант, знакомый читателю под именем Розарий. Оттягивались они к калефакториуму. На полпути на гроссмейстера нацепили здоровенный топфхельм, так что теперь не давалось ему ни дышать, ни смотреть ясно. Важно читателю понять, что магистр Валарис не только лишь в буквальном смысле не различал вокруг, кто есть кто. Каждый мнился ему предателем, ведь силы сторон распределились без его ведома, где-то на краю зрения. Каждый чудился похитителем, и углядеть, не ведут ли его под меч, он был не в силах. Приходя все больше в себя, он посчитал своим долгом отбиться, возвернуть достоинство и как минимум доказать, что защитить себя он одарен властью. В них вновь врезалось тело, отлетело, Розарий отряхнулся, а Рудольф решил действовать. — Етить, ваше пресвятейшество… Роза не докончил. Путаница по образу квипрокво, знаете, не всегда встречает комические последствия. Магистр в ярости схватил стража за белый ворот и оттолкнул от себя. Наотмашь, без четкого направления. Ходит поверье, что самая страшная смерть — это смерть в огне. Это видел Патрис. Видели старожилы-офицеры Ордена. Заметил Бернард у бездыханного тела рыцаря. Видел это и Яков, покрытый алой туникой. Валарис бросил Розу в огонь. Не сказать, что битва прекратилась разом, но было быстро. Те, кто веруют во знамения, решили, что явилось именно оно. Потому как в следующую же минуту у костра разразился яркий, громыхающий взрыв. Как случилось такое, в самом деле? Попомните, что потеря равновесия сопровождается движением, вращением, скажем, круглый сверток из льна и шнуров, не исполнивший своего назначения, катится, перенимая импульсы от пинков и запутавшихся ног. Вспомните, что разгораясь, костер дает искры, а голодное пламя съедает траву. Помяните также и то, что лен падок до возгорания, не хуже чьих-то горячих нравов. Присовокупьте явления обозначенные да разрешите, считается ли это символом знамения для вас. Стихло.* * *
Ладан в просторном рефектории походил запахом на мед. По обычаю последователей Кревы, божества небес и грома, потолок помещения был покрыт стеклянными панелями. В добрую погоду их опускали, чтобы полдничать под световым куполом, а в дурную — прикрывали обратно, и тени дождевых капель выстукивали на обеденных столах сакральный узор. Сумерки этого дня были дурны. Из-за двора еще доносились стоны раненых, из погреба — злоба пленных. Желудки рыцарей тут и там издавали голодный плач, но каждый брат делал вид, что не слышит того. Высокие столы сдвинули в форме полукруга, освободив центр зала для обвиняемого. — Генеральный совет рыцарей-офицеров, неотложное собрание Капитула ордена Белой Розы, в составе маршалов элландерских, бурдорфских и дорьянских, под руководством приора Альвина из Альдерсберга, наделенного правом деканства кафедры утром данного дня по праву Замены, рассмотрит нижеследующие нарушения в отношении действующего Великого Магистра Рудольфа Валариса: братоубийство, измена уставу «Тридцати законов Розы», богохульство, нецелевой расход казны… — Как долго это будет длиться? — шепнул утомленный рыцарь Бернард. — Как всегда, долго.* * *
— Только не снова… Ведьмак Зеррит таращился по сторонам в темноте. Его окружала смерть. Воздух пронизывал чад от лампад. Контуры грубой решетки иссекали свет, оставляя Змею лишь тени. На одном краю тесного каземата раздавался тихий, до боли знакомый скулеж. Голос принадлежал брату Эгану. На другой стороне еле содрогалось подпаленное, неразборчивое месиво. Зеррит попытался встать. Онемевшие мышцы поддались. По-видимому, ведьмака чем-то успели огреть. Рука дернулась к поясу. Потом к портупее. Проверила внутренние карманы на куртке. Пусто. На этот раз рыцари оказались предусмотрительнее. Обгоревшее, искалеченное месиво оказалось человеком. Захрипело, когда ведьмак прошаркал мимо к брату. Эган изнемогал, вблизи это было очевидно. Он потерял много крови, да и всегда худо переносил даже самые плевые раны. Каждый ведьмак был по-своему дефектен. Силуэт в стороне от Зеррита подал голос и взныл. Ведьмак постарался в эту сторону не глядеть. Тело Эгана слабо дрожало, когда ведьмак ощупывал его. Заначки брата тоже были пусты. Все орудия, охотничьи инструменты, снадобья и даже бесполезные свертки перемолотых трав у них отобрали. Змеев снова бросили в погреб. Очевидно, оставили истечь кровью, и наутро готовились собрать плоды. Но в сапоге узника Зеррита остался крошечный тайник — пузырек концентрата из «Черной чайки». Унция чернильной жидкости с багряным отливом, неразжиженная, неразбавленная. Пара капель заставила бы околевшего зубра рогами вскопать себе путь из-под сырой земли. У «Чайки» была и своя цена — видениями этот токсин рвал сознание в клочья, разил без разбору. Однако порой духа в теле оставалось так мало, что лишь яд мог поднять из могилы. Нечего было и думать. Один из раненых ведьмаков был родным братом. Другой — незнакомцем, двоедушным перебежчиком. Казалось бы. На покойника было больно смотреть. Гадюка умирал. Угасал, гибнул. С каждым вздохом — умирал многократно. Он загибался, костенел и не смел даже сотрясаться, ведь с каждым движением смерть в нем приумножалась. Зеррит не видел того, но раз за разом Хем впивался в собственный язык до крови, лишь бы иная, любая другая боль хоть на мгновение заменила эту. Неясно было, найдется ли среди всех этих смертей хоть одна жизнь. Зеррит скривился и послал богам череду безобразных проклятий.* * *
Дурная привычка Патриса снова вскрылась, и он не в силах был ее удавить. Колени царапали дно дубового стола. В четкой ритмической последовательности, с акцентом на сильную долю, кольчужные поножи раз за разом сотрясались. Раздавался тихий звон, похожий на перебирание монет. Стоило командору перестать трясти под столом правой ногой, левая тут же являла свой норов. Если же командор клал ладони на оба колена, чтобы удержаться в узде, он выглядел, как идиот. Итак, кольчуга скрипела со звуком пересчета новиградских крон, но крики в рефектории были много громче ее. Допрос Рудольфа Валариса превратил собрание Капитула в предвечный балаган. С той стороны, где восседал Патрис, было отчетливо видно седину на макушке Рудольфа. Стоя в центре клуатра, тот жестикулировал с дикостью, перебирая все известные миру обиды. В центре столов, расположенных полукругом, за процессией зорко следил приор Альвин из Альдерсберга — знакомый Патрису рыцарь в плаще из серебряной объяри с лицом ястреба. На сегодняшнее собрание приора провозгласили деканом. Он истово осуществлял судейские функции: давал указания писарю, фиксировал новые и новые нарушения в присутствии маршалов дорьянских, бурдорфских и прочих, прочих… Объективные свидетельства подсудимого кончились. С внезапностью для кафедры он заговорил подобающе: — Да будет известно и принято к сведению почтенной комиссией, что все происходящие события, а также озвученные претензии и их подтверждения, — Рудольф яростно вбил ногу в пол, — это фарс! — Валарис! — Сущий кретинский фарс!!! От утробного рева действующего гроссмейстера стражи пятились к стенам рефектория, игнорируя приказы трибунала. Из чистой привычки не могли определиться, кого они боятся больше. Маршалы кафедры вели себя не лучше. Тыкали пальцами, бросались пустыми обвинениями. Выдерживать это зрелище было столь же трудно, сколь мириться с нервным тиком в правой ноге. Только декану Альвину из Альдерсберга хватало терпения на всех: — Валарис, вы смеете нарушать устав Ордена посреди его собственного заседания в полном присутствии Капитула и его декана. — Кроль ты двоедушный, Альв! Я ж сам тебе деканство выдал! — Неуважение к трибуналу будет запротоколировано. — Протоколируй вот это! Слушайте все… А затем Рудольф разошелся зычным, прямолинейным и глумливым хохотом. Это быстро заставило всех рыцарей уставиться на него в ожидании. — Я разложу вам, решившим тут размахивать погремушкой, как приставской булавой, разложу все на пальцах. Значится. Это недозрелое недосудилище не может не то что пальцем указывать, а даже нос им ковырять. Поскольку я, вот те на, сраный граф Рудольф Валарис из Каррераса, — он грохнул себя кулаком в грудь и широко развел руки, — вассальный светлейшему королю Фольтесту. Спасибо. Не поняли? Все каракули, которые вы тут черкаете, стоят не дороже фунта изюму. Приговорить меня к чему-либо имеет абсолютное полномочие только личное присутствие Его Величества. На монаршем суде — не менее! Ну так как? Кажется, впервые за многолетнюю службу командор Патрис увидел, что Альвин запнулся. Тени сумерек показались мешками под глазами рыцаря из Альдерсберга. Тот самый неумолимый серебряный Ястреб, от клюва которого не ускользнула бы ни мышь, ни ласточка, сейчас оказался сбит с толку примитивной формальностью. — Валарис вы стоите не в королевской судебной палате, — почему-то голос Альвина сделался тише. — Вам известно, что клятва крови обязывает рыцаря Ордена оставить все титулы в жизни мирской. — А клятва монарху обязывает сюзерена присутствовать на разбирательстве о его подданном. Автономия моей воли вкупе с честью моей крови желает вам это сообщить. Что-то было не так. Почему декан колебался? Вопрос нужно было решать немедленно — вне присутствия короля. До аудиенции могли пройти недели, месяцы. Если процессия затянется, Валарис сохранит власть на весь этот период. И достанет каждого, кто присутствовал на сегодняшнем собрании. — Высший трибунал, — по щеке Альвина прокатился желвак, — собранный сегодня, смотрит внутреннее дело Ордена. — Если комиссия имеет что-то против незыблемого права короля, я прошу это запротоколировать. В противном случае ожидаю исполнения Его воли со всем своим благородством и терпением. Своды зала отражали шепотки безвольных маршалов. Становиться против короны никто не желал. Брать ответственность — тоже. К своему ошеломлению Патрис обнаружил, как члены Капитула осторожно, по одному, нехотя соглашаются. Почему декан не пресечет эти мысли? И Патрис понял в чем дело. Бесспорно, в мужчине перед ним, рыцаре с безупречно выбритой бородой и острым взором была и гордость, и величавость. Но Патрис различил бесхитростные жесты декана. Едва заметную в них простоту. В осанке недоставало присущей надменности. Да, одно Пламя могло знать, как серебряный Ястреб получил столь высокий титул. Ведь в действительности этот умудренный опытом муж, наделенный по праву Замены деканством сегодняшней кафедры, уж точно не был рожден благородным и клятв сюзерену никогда не давал. Звон монет под ногами сам собой прекратился. В заставшем всех молчании Ястреб заговорил без былой стойкости: — В заседании Капитула объявляется перерыв до… — Высокая комиссия! — рыцарь подскочил из-за стола, прозвенев кольчугой. — Разрешите мне говорить. — Говорите, брат-командор Патрис из Найссе. — Патрис? — от неожиданности голос Валариса дал петуха. — В давние годы я давал ленную присягу королю Визимиру. Стоял, коленопреклоненный, клялся, среди прочего, уберечь своего господина от любого вреда, обещал не чинить ему трудностей. Граф стремится исполнить подобную клятву, не так ли? Уж значит, не станет обременять монарха затяжными вопросами, которые ему предлагают решить здесь и сейчас. Аристократ должен знать, какому делу он посвящает жизнь. Король Фольтест, да хранит Пламя его здоровье — ваш покровитель, не наш. Как граф вы вверили ему преданность — а что оставили нам? Здесь мы судим не графа Валариса из Каррераса, а лишь то, что осталось у брата Рудольфа. Ни праведности, ни чести. Гроссмейстер передразнил рыцаря из Найссе. — От тебя не ждал, Патрис, ты… — В миру я был рыцарем из рода Найссе, — командор не дал себя перебить, — и от лица дворянства имею к Высокой комиссии рекомендацию. Признайте светские претензии несущественными и выпишите их из протокола. Взамен этого задокументируйте отсылку к благородным привилегиям — как противоречие кровной клятве Ордену. Это доказательство отречения брата Рудольфа от сана. — Куда… И Валарис не нашел, что сказать. Просто смолчал. Невнятно забормотал. В лепете этом угадывалась молитва какому-то богу. Следующие слова упали осколками морозной пустоты. — Ты позоришь весь род Найссе. — Пускай отрекусь и от роду, и от имени своего. Сначала монахи Кревы сгинули в огне, затем на щите полегли мои братья… И за кого? Ради кого? Нет, третьего зла, брат Рудольф, я для тебя не совершу.* * *
Мертвец корчился, мучимый горячкой, бредом. И чем-то еще. Ведьмак Эган отвернулся от обугленного тела. Собрал в себе все силы и приподнялся. — Почему? — пробормотал слабо, но едко. Как если бы выплескивал яд. Зеррит усмехнулся. — Тогда мне показалось это отличной идеей. Не было никакого шанса, что Гадюка выживет, а двое Змеев сейчас могли бы походить на него. Но разжевывать брату, что существует нечто, похожее на благодарность, Зеррит не собирался. — Пошел ты, — огрызнулся Эган. Лицо его искривилось, не от боли, но в неприязни. — Даже полпузырька мне не оставил? — Не делай из меня идиота. Я отделил зерна от плевел и взвесил, кому взрыв «Звезды» по всему телу протанцевал, а кому я тридцать лет делаю перевязки. Брат не нашел ответа. Глубоко под кожей Эган чувствовал, что ведьмачьи мутации действуют, кровь пульсирует, а мышцы сокращаются, регенерируют и возвращают его к жизни. Чувствовал, и что повязка, которую наложил Зеррит, давно остановила кровь. Замолчали. Каждый прерывистый, негромкий хрип, еле раздающийся в тишине каземата, казалось, становился для Гадюки последним. — Умирает, — глупо констатировал Эган. — Я, знаешь ли, братец, попытался вытащить вас обоих. — И облажался. — Похороним, как подобает.* * *
После суда над Валарисом избрали нового магистра. Черед ожидал заговорщиков. Сумерки отражались во спокойном море. — Вы поступили правильно, командор Патрис. В перерыве между слушанием к рыцарю из Найссе, словно развеваясь на водной глади, подплыла накидка с цветком серебряной розы в гербе. — Не зовите меня этим именем, Альвин. То есть, простите, ваше высокопревосходительство Великий Магистр. — Приберегите формальности, — кивнул в знак уважения Ястреб-тетеревятник, — до церемонии возложения догм. Я приму сан лишь наутро. Командор кивнул. Декан из Альдерсберга, приор в былом, гроссмейстер во грядущем, наблюдал. Он видел, что глубины души Патриса из Найссе одолевает великое разочарование. В конце концов командор решился продолжить: — Моя кровная клятва Розе… запятнала кровь династии Найссе. — Потому мы и оставляем все имена и титулы. — Значит, зря вы позволили мне их сохранить. Тогда, давно. — Всем нам суждено однажды понять, чем отличается долг делу от примитивной чести. Вы поступили правильно. Патрис понимал теперь, отчего эти истины столь знакомы рыцарю, представшему перед ним. Возможно, род Ястреба был разорен. Тетеревятник мог быть рожден в изгнании. А может даже, герб Альдерсбергского был пересечен красной нитью. Это объясняло незнание дворцовых интриг, объясняло минутную слабость на заседании. И все это осталось в миру; волновало в той же мере, в какой отражение облаков способно взволновать штиль на море. Перед командором стоял человек, на которого можно было положиться — будущий гроссмейстер. И командор навсегда сохранил его тайну. Серебряный рыцарь позволил себе нарушить молчание: — Волю вашу я принимаю серьезно. Какое имя мой брат хотел бы носить во служении Ордену? — он мягко улыбнулся. — Как обращаться к вам засим, мой поверенный? Патрис из Найссе застыл в раздумьях. Ответ, впрочем, не заставил себя ждать. — Шла бы прочь вся затейливость. Не будем сбивать подопечных витиеватыми пересменками. Пока стану… обыкновенным Патриком из Вейзе. Что-нибудь благозвучное придет потом. — Да будет так. Принимаю и благословляю вашу клятву.* * *
Когда арбалетчик Бернард явился сменить караул, он опасливо дождался, чтобы прошлый страж вышел из погреба. Отвращение, едва ли не первобытное, захватило рыцаря Бернарда, пока он миновал клетку с ранеными гадами, подколодными змеями. Арбалетчик торопливо добрался до крайней кельи. За этой решеткой, среди не самых лучших вин Цидариса был заперт один-единственный молодой человек. Разбитый, но храбрый. — Черт-те что, Якуша, — Бернард зашептал нервно, нестройно. — Ты заварил такую кашу… Тише. Валариса сместили. Спровадили! Мрак, мрак, мрак. Нет, это варево не разгребешь. В голове возник образ. Последние мгновения жизни в угасающих глазах. Арбалетчик принялся твердить быстрее: — Яков, они тебя убьют. Не перебивай! Заговорщиков уволокли на допрос. Закрытый. Никого туда не пустили. И никого не выпустили. Понимаешь??? Проклятье! Сколько еще братьев должно пасть сегодня? Бернард был не здесь, а на руках его лежал брат в помятом топфхельме. — Нет уж. Якуша. Слушай внимательно. Вот моя связка. Ключи. Ты уйдешь. По погребу раскатились железные шаги.* * *
На вечерней лужайке развелось комаров. Иеромонах Ватра распоряжался об устройстве полевого лазарета и крыл всех благой бранью. Он позабыл любые боли и даже синячище, полученный давеча в борьбе за некий крамольный трактат. День, когда это случилось, казался далеким воспоминанием минувших месяцев. До слушания об изменниках оставалось немного времени. Мужчина с гербом на белом плаще из объяри миновал несколько коек с ранеными, которых перебинтовывал растерянный культист Бажонетт, сам весь обмотанный и избитый. Обошел мужчина и высоченного богослова с черными бровями, натурой походящего на кощея; учуял, что от богослова с три короба пасет соленьями. После койки с сержантом Евграфом, неясно, бездыханным ли, фигура в плаще свернула к лестнице, что вела со двора в монастырский погреб. Когда-то здесь были бочки с вином. Караульный Бернард кивнул и удалился по приказу Ястреба. Тетеревятник приоткрыл крайнюю клетку и придвинул скамью. — Приор Альвин… есть ли шанс? Из-под разорванного красного тряпья на него смотрела пара испуганных юношеских глаз. Лицо покрылось однодневной щетинкой. Ястреб ответил без злобы: — Якуша, известно ли вам что-нибудь об обычае Quo nomine vis vocari? Вопрос привел юношу в растерянность. — Это может помочь? — Термин, в общем-то, говорит за себя. Это практика, некогда распространенная при кафедре ордена. Дам подсказку. При Гуго Втором обычай стал символом избавления Розы от постыдного самоуправства предшественника Вацлава. Имена и даты всегда отскакивали у приора с великой точностью. — Что-то… помню. Не уверен. — Вспоминай, коли помнишь, а я тебе кое-что расскажу, — Альвин из Альдербсерга провел пальцами по бороде в раздумьях. — Каждый человек, осознанно или нет, мечтает быть занесен в легендариум. Если возжелаешь спорить, лишь покажешь, что сознательности тебе пока недостает. Все мечтают, мечтают, поскольку в житейской наивности жизнь нам сообразна легенде. Поступки хорошие мы превозносим под бахвальство фанфар, дела сомнительные свои — оправдываем, а злые! Злые деяния мы отчуждаем: легендам нужны и злодеи. Страшные духи — мой любимый их тип. Яков слушал. — Взять в пример Дикую Охоту, Гон, Хлад. Знакомые нам ведьмаки, закрытые сейчас за соседней решеткой, всерьез пытаются на Гон поохотиться. На кавалькаду всадников смерти, что скачут, гарцуют и предвещают на землях войны и раздор. Диву даешься. Войны предвещают шефы тайных служб и доклады пограничных гонцов. Но тянется же со страстью фантазия отвязать все зло от себя, отрешиться и олицетворить в чем-то ином! Так мы и пишем легенды. Вы, юноша, истинно вознадеялись, что взмахами меча здесь можно что-то починить? Вы высекли искру, но позабыли про хворост, преднамеренно высушенный, положенный в основание, про бруски покрупнее, что высятся над ним, и про ветерок, которому веять следует в подходящее время. Верная композиция мест и времен. О, милый Якуша, вы, пожалуй, стали ветерком. Взгляд Якова медленно затухал. Он понял, что шанса для изменников не оставили. Забегая наперед, так судьба и распорядилась: ночью произвели экзекуцию, оборвав все лепестки, что оставались среди тринадцати Красных Роз. Но здесь и сейчас, до слушания об изменниках, в душном погребе Тетеревятник чувствовал необходимым кое-что произнести. — Историю пишут не победители, историю пишут те, кто умеет писать. С горечью вынужден заключить, что в нашей легенде место для заговорщиков отведено лишь среди страшных духов. Однако, пожалуй, я благодарен вам. Признателен глубоко, и обязан отдать должные почести. Поверьте, делаю я это нечасто. Якуша, вспомнили ли вы об обычае Quo nomine vis vocari? — Кажется. Гуго Второго, магистра, звали-то иначе, не по имени, ну, до служения… Ястреб неспешно опустил голову в жесте одобрения. В руке он крутил странный потертый амулет из двимерита, значение которого Якуша так и не узнал. — Шестой гроссмейстер заступил на службу, когда его предшественник привел Розу к упадку. В первый же день новый лидер возжелал публично перенять имя основателя ордена. Ведь «Гуго» означало сердце и душу, доблести, которые магистр вознамерился возродить. Тогда это право, право нового имени, установили среди «Тридцати законов Розы», увековечив традицию Quo nomine vis vocari. Знаете, «Иаков» — тоже символ благодатный в своем значении и трактовке. Вести Розу дальше придется по пятам, наступая на пятки, из потемок к свету, в одном лишь истинном направлении, ориентируясь на один лишь сладостный запах. Он сделал паузу. Юноша смотрел на рыцаря так, словно уже давно для себя все решил. — Да. Ваше имя останется в легендариуме с почестью, задержится многим дольше, чем ваша жизнь. Я запишу его туда.* * *
На церемонии возложения догм и согласия с «Тридцатью законами Розы» рыцарь-приор Альвин обратился к древнему обычаю ордена и принял во служении имя Иакова Первого. Вскоре ему, новому Великому Магистру, удалось хитростно упразднить все тридцать нерушимых столпов, миновав гнев Капитула единственным возможным способом. На место Белой Розы явилась Пылающая; новый орден следовал новым законам и продолжил служение Пламени. В будущем, весьма близком, читатели узнают гроссмейстера под именем Якова из Альдерсберга. В тот вечер перед церемонией рыцарь-приор взглянул последний раз в горестное лицо узника. Юноша принял, что шанса для него нет — так подумал Ястреб. В действительности юноша решил, что шанса для него быть не должно. Когда Тетеревятник выходил из погреба, ему показалось, что он слышал звук. Неприметный металлический перезвон. Словно кто-то перебросил монеты в соседнюю камеру. Ястреб оглянулся, но все тени темницы были покойны. Наутро троица Змеев исчезла.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!