Глава II. Совет

Когда за ним с гулким звоном замкнулась тяжёлая дверь, Морис де Браси остановился в тёмном коридоре замка и задержал дыхание, будто нуждался в передышке после боя. Ему, привыкшему к звону клинков, к кровавым стычкам и к суровой грубости военных будней, ныне пришлось пережить испытание иного рода... И это оказалось для него куда тяжелее, чем привычная схватка с закованным в сталь противником. Он прокручивал в уме каждое слово, сказанное леди Ровеной, и каждый взгляд её печальных глаз, сквозь которые явно прорывалось отчаяние. В нём шевельнулась та часть рыцарской чести, что, несмотря на годы походов и соблазнов, не успела до конца умереть. Он понимал, что увёл девушку против её воли, что угрозы его были жестоки - и именно потому теперь сожаление резало его душу. С усилием собравшись, де Браси окликнул оруженосца и приказал: - Эй, Гийом! Отправь к леди одну из её служанок… да поторапливайся! Эти слова прозвучали почти как облегчение: по крайней мере, он мог исполнить её просьбу - малый, но необходимый акт уважения. Гийом, его оруженосец, был ещё совсем юнцом - лицо его не знало ни шрамов, ни усов, движения его отличала поспешность, свойственная тем, кто рвётся поскорее заслужить одобрение господина. Де Браси проводил его взглядом и, оставшись один, невольно погрузился в мечтания. Да, Ровена пленила его своей красотой и гордостью; к тому же богатство и земли, что стояли за её именем, лишь усиливали желание обладать ею. В глубине души мужчина был уверен: если бы ему удалось склонить девушку к доверию, если бы она перестала видеть в нём врага, их жизнь могла бы сложиться как нельзя гармонично. Он видел себя возвращающимся из походов в собственный замок, где его встречает Ровена, его жена - не просто пленница, но гордая и прекрасная леди, достойная уважения. Она сидит у камина, она управляет домом, она покоряется мужу - и тем самым делает его жизнь цельной, достойной... На следующий день, ближе к полудню, Морис де Браси направился в большой зал замка. Там собирались его союзники, чтобы откушать и обсудить дела - в особенности вести о возможном возвращении короля Ричарда, что тревожили каждого из присутствующих. Коридоры отзывались гулкими шагами, и холодный камень стен будто впитывал в себя их тревоги. Войдя в зал, де Браси остановился на пороге, поражённый странной картиной. Вместо сурового военного совета, какого он ожидал, его взгляд упёрся в фигуру в пёстрых одеждах. Саксонский шут Вамба, пленённый во время их недавней дерзкой вылазки, восседал в углу, словно был не узником, а хозяином пира. Он болтал без умолку, размахивал руками и осыпал Фрон де Бефа дерзкими остротами. Казалось, этот человек вовсе забыл о своих цепях и о том, что его жизнь висит на волоске. Гулкие стены зала, привыкшие отражать команды и грохот оружия, теперь повторяли звонкий смех шута, и это звучало дико и почти неправдоподобно в суровой тишине замка. Фрон де Беф, сидевший во главе стола, хмурился и сжимал кулаки так, что суставы побелели, а Буагильбер кривил губы в усмешке, наблюдая за дерзкой игрой пленника. Де Браси же, проходя внутрь, почувствовал, как странное веселье Вамбы невольно притягивает его внимание. - Ну что, плешивый петух в разноцветных обносках,- сказал Фрон де Беф, и голос его гремел, как удар молота. Широкими своими плечами он опирался на спинку высокого резного кресла.- Скажи-ка, какую пользу может принести твой длинный язык и твои нелепые пляски? Вамба отвесил глубокий поклон, будто хотел превратить угрозу в начало представления. - Ах, мой добрый господин,- произнёс он неизменно весело.- Пользы от моего языка гораздо больше, чем от меча. Меч может отнять жизнь лишь раз, а мой язык способен мучить уши столько, сколько вам угодно! Разве это не выгодно для такого могущественного рыцаря, как вы? - Осторожнее, шут,- прорычал Фрон де Беф, явно не впечатлившись сказанным.- Если ты продолжишь мучить мои уши, я твой прославленный язык тебе укорочу. Буагильбер фыркнул от смеха, заметив, как Фрон де Беф сдерживает раздражение, и щедро отпил вина из своего кубка. - Этот шут дразнит тебя, словно нахальная белка - медведя,- сказал он.- Но смотри, старый друг... и у белок бывают зубы. Фрон де Беф грохнул по подлокотнику кресла с такой силой, что, казалось, даже стены от того коротко задрожали. Фигура Мориса отделилась от теней у входа в зал, и он неспешно прошествовал вперед, занимая место у стола напротив тамплиера. - О, благородные рыцари!- воскликнул Вамба, склонившись в комическом поклоне.- Вы сами сказали про белок, так позвольте и мне добавить! Ведь белка не только зубы имеет, но и хвост пушистый, которым она может вымести всю вашу гордость из зала! Осторожнее же - обернётся так, что сами окажетесь дразнимы зверьком меньше себя ростом! Несколько воинов у стены не сдержали усмешек; де Браси громко рассмеялся, а Фрон де Беф побагровел, словно пламя от факела перекинулось на его лицо. Он готов был в любой миг обрушить на беднягу кулак - или же придушить его на месте. Но Морис опередил его. - Оставь его мне, друг мой,- озвучил он неожиданную просьбу.- Этот человек забавляет меня. Да и к тому же, я никогда не питал симпатии к саксонскому обычаю держать рабов. Варварство дохристианских времён - вот что это такое... Лучше уж пусть он станет развлекать мою вольную дружину. Вамба, заметив, что внимание рыцарей устремлено на него, вдруг с важным видом откинул ткань своего наряда и показал железный обруч, тесно облегавший его шею. - Вот она, моя верность, господа,- произнёс он с кривой ухмылкой.- Сей ошейник связывает меня с моим господином Седриком Ротервудским! Де Браси посмотрел на него с любопытством, а затем махнул рукой: - Ну, дело пустое! Норманнская пила живо перепилит твоё ярмо! Говоря это, Морис смутно помыслил что, пожалуй, оказал бы тем самым услугу не только незадачливому шуту, но и самой леди Ровене. Едва ли её утешило бы зрелище, если Фрон де Беф взял бы да вытянул кишки из шута её опекуна, или, чего доброго, придумал ещё какую-то забаву похуже. Сам же Реджинальд, нахмурив брови, наклонился вперёд и пророкотал, как грозовая туча: - Лучше бы та самая пила, о которой ты толкуешь, Морис, перепилила упёртость того еврея, которого я ныне допрашиваю! Я хотел вытрясти из него звонкую дань за выкуп, но скряга вцепился в свои дукаты, как клещ... Да и Седрика со всей его саксонской шайкой следовало бы перепилить вместе с ним! Буагильбер, отставив кубок, повернулся к де Браси с лукавой улыбкой: - К слову о пилах и упрямстве - поведай же нам, Морис, как прошло твоё «сватовство»? Уж не смягчилось ли сердце славной Ровены? Де Браси на миг опустил глаза, в голосе его прозвучало нечто похожее на смущение: - Увы, мой опыт был неудачен. Я говорил, убеждал, даже взывал к её чувству долга… Но она заплакала. Причем так, что ее слезы могли бы образовать целое озеро. А я, признаюсь, не выношу подобного... - С каких же пор вожака наёмников беспокоят женские слёзы?-нахмурившись, произнёс Буагильбер. - Я привык воевать с мужчинами, а не с женщинами,- коротко ответил де Браси, пожав плечами. Отборное вино вдруг показалось ему невыносимо кислым. В самом деле, он говорил правду. Мать его умерла рано - настолько, что он почти не сохранил её в памяти, и если она и плакала, то в те редкие минуты, что не оставили следа в душе мальчика. К тому же его отец любил жену горячо и искренне, и в их доме было мало поводов для отчаяния. В четырнадцать лет Мориса отправили в Святую землю: как второму сыну дворянина, ему было суждено искать славу в походах. Там он видел пыль дорог, кровь и крики умирающих и стенания побеждённых, но то были стоны мужские. Женщины же встречались редко - издали, мимолётными тенями, не оставлявшими глубокого следа в памяти юного воина. Он участвовал в стычках, в осадах, и вся его жизнь с того времени состояла из воинских подвигов и военной суровости. И потому женские слёзы оставались для него чужим миром: он не привык к ним, не научился быть к ним глухим. Более того, силой женщин он никогда не брал - в отличие от храмовников или от Фрон де Бефа. Те немногие, что делили с ним постель, делали это по собственному согласию - или хотя бы без криков и истерик. Потому плач Ровены обрушился на него неожиданно, как удар клинка в беззащитное место доспеха. Буагильбер, усмехнувшись, посоветовал ему: - Будь настойчив, мой друг. Лесть, обещания, угрозы… у каждого свой язык, но в конце концов все они ведут к одной цели. Женщина, как замок - берётся либо приступом, либо измором. - Значит ли твоя довольная ухмылка,- хитро сощурившись, спросил Морис.- Что твои любовные похождения, сэр Бриан, оказались удачливее моих? При этих словах лицо тамплиера слегка изменилось. Его губы всё ещё хранили след улыбки, но глаза вспыхнули тёмным огнём - огнём, в котором смешались страсть и раздражение. - Мои похождения,- произнёс храмовник после короткой паузы.- ни на йоту не менее трудны, чем твои, сэр Морис. Но знай: даже самая гордая девица рано или поздно склонится под натиском... И если Ревекка не уступает ныне, то, клянусь, я возьму её не просьбами, но силой, ибо она создана для того, чтобы принадлежать мне. Тогда в памяти де Браси всплыла картина: носилки, занесённые во двор замка, тяжёлый полог и лицо еврейки, выглянувшей из-под покрывала. Черты её ничуть не пленяли де Браси, и он не мог понять этого помешательства на ней своего товарища по оружию. На фоне сияющей Ровены, чья красота и гордость могли ослепить любого, Ревекка представлялась ему лишь бледной тенью: тусклые, черноватые волосы, смуглая кожа, да ещё личико, скорее всего, похожее на скупую физиономию её отца. Он помнил, как заглянул в носилки и увидел там раненого Айвенго. В тот миг глаза еврейки вспыхнули неподдельным страхом не за себя, а за лежавшего рядом рыцаря. Морис догадался сразу: слишком уж это было похоже на заботу не служанки, не лекарши, но возлюбленной, чьё сердце связано узами сильнее всяких слов. Руководствуясь скудными познаниями, что о евреях скопило средневековое общество, теорию о ее возможном обыкновенном милосердии по отношению к саксу он даже не рассматривал. Де Браси, впрочем, так и не поделился этими умозаключениями со своими друзьями. Слишком уж выгоден был подобный козырь в его игре. Но он был уверен: если уж сердце Ревекки занято Айвенго, то вряд ли она покорно согласится разделить ложе с тамплиером. И всякая настойчивость Буагильбера лишь обернётся для него мукой - не победой. - Ну, полно вам разводить сопли, благородные рыцари!- с грубой прямотой вставил Фрон де Беф.- Побыстрее уламывайте своих недотрог! А после - мы отправимся в Йорк, собрать наших людей… Слухи о возвращении Ричарда теперь звучат все громче. - Слухи!- фыркнул де Браси.- Я готов поспорить, что это все - блажь его союзников… Как и раньше, он, верно, гниет в австрийских темницах. Морис говорил с жаром, но в глубине души ощущал укол сомнения. Слишком уж часто в последние недели упоминали о короле, и разговоры разрастались, как пламя, которому достаточно одной искры… - Ты слишком уверен, Морис,- покачал головой Буагильбер.- Но даже сам принц Джон опасается, будто Ричард уже близок к французским берегам. Фрон де Бёф нахмурился, и его тяжёлая голова чуть склонилась набок. - Джон или Ричард,- прогремел он.- Мне всё едино, лишь бы знать, кому приносить меч! Джон обещал нам награды… но если Лев вернётся, он одним рыком сметёт все клятвы брата. Морис усмехнулся в ответ, но воздержался от резких слов. Он и сам не чувствовал привязанности ни к Джону, ни к Ричарду: для него короли были скорее громкими именами, прикрывающими вечную игру власти. Верность он понимал как временный союз, а не как священную клятву. Но высказывать это вслух среди таких собеседников - значило бы признаться в том, что для него важнее собственная доля, чем великое знамя. И потому он лишь слегка пожал плечами, будто не желая вдаваться в философские рассуждения. - То-то саксы обрадуются, э?- выплюнул сквозь зубы Реджинальд.- Не даром же они пили во славу блудного Ричарда на пиру после турнира… Глаза его сверкнули зловещим блеском, а голос стал грубее и ниже: - Но, признаться, мне гораздо интереснее будет видеть их разочарованные рожи… Сегодня, сэр Морис, я пошлю к твоей ненаглядной невесте Ульрику. Эта старая ведьма сумеет напугать её до чертиков! Тогда твоя гордая красавица сама прыгнет к тебе в постель со страху… а мы все дружно похохочем над злобной рожей заносчивого Седрика! На этих словах в лице де Браси мелькнула тень облегчения. План Фрон де Бефа казался ему удобным: он сам не желал вновь лицезреть грусть пленницы, ибо она трогала его сердце сильнее всяких упрёков. «Посланец» в виде старой саксонки, возможно, сумеет открыть уши и сердце леди Ровены. И, как известно, жар удобнее загребать чужими руками...