Часть 1

Воздух в храме был густым, как сироп, и таким же сладким от аромата благовоний. Он прилипал к одежде, пропитывал лёгкие, создавая иллюзию умиротворения, которую так старательно культивировал его хозяин. Доума сидел на возвышении, его белоснежные одежды струились по полу, словно разлитое молоко. Улыбка, отточенная за десятилетия, была застывшей и безупречной маской, отражающей свет от бумажных ширм. Перед ним, кланяясь до земли, замерли двое — мужчина и женщина в простых, но опрятных деревенских одеждах. От них пахло пылью дальней дороги и страхом. «Ах, опять, — пронеслось в голове Доумы, пока его уста изливали сладкие, сочувствующие слова. — Принесли своё бремя. Свою проблему. Свой несчастный маленький грешок. Как скучно». — ...и мы не знаем, что делать, Ваше Святейшество, — голос мужчины дрожал. — Дочка... она не такая, как все. Ведёт себя странно, не говорит почти, на людей не глядит. А внешность... — Он умолк, сглотнув ком стыда. Доума склонил голову набок, изображая бездонное сострадание. Его взгляд скользнул за спины родителей, вглубь зала, где у стены сидела маленькая фигурка. Девочка. Очень маленькая, лет пяти. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись в пол. Белые, почти фарфоровые волосы, такие редкие, что сквозь них просвечивала кожа головы. И столь же белая, алебастровая кожа. Обычная человеческая аномалия, ничего интересного. Пожалуй, придётся их «утешить», — подумал Доума с внутренней, холодной усмешкой. — Сказать, что дитя отмечено божественной кармой, что им следует смириться. Или, может, просто стереть их из существования, когда они пойдут обратно по тропе? Их тревога уже надоела. Он поднялся, его движения были плавными, неземными. Благовония заколебались в такт. — Позвольте мне взглянуть на дитя, — голос его был мелодией, завораживающей и гипнотической. — Возможно, я смогу увидеть суть её души. Родители расступились, забившись в ещё больший трепет. Доума приблизился к девочке. Она не подняла головы. Она была занята тем, что бесконечно проводила пальчиком по узору на полу, следя за линией с невероятной концентрацией. — Дитя, — обратился он к ней, опускаясь на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. Его тень накрыла её. И в этот момент она подняла голову. И всё остановилось. Время, воздух, сама ткань реальности в его сознании замерла, порвалась и перестроилась заново. Её глаза. Два светлых-светлых алмаза. Цвета разбавленной крови, утренней зари. В левом глазу плавала такая глубокая, такая нечеловеческая пустота, что ему, жившему сотни лет, показалось, будто он заглядывает в самое нутро вселенной. А правый... Правый был мёртв. Его зрачок был не чёрным, а тускло-серым, как пепел, матовым и невидящим. Слепой. И реальность ударила его в сердце с такой силой, от которой он отшатнулся бы, будь он способен на настоящие физические реакции. Внутри же него всё рухнуло и возродилось в мгновение ока. Что... что это? Он тысячу раз видел смерть, страдания, уродства. Он сам творил их в промышленных масштабах. Ничто не могло его тронуть. Ничто не могло удивить. Он был пустотой, одетой в улыбку. Но этот взгляд... Этот неровный, расфокусированный взгляд белоснежного ребёнка с одним незрячим глазом... Он был ключом. К чему — Доума не знал. Но он почувствовал, как что-то дремавшее в нём веками вдруг подняло голову и закричало.

Любовь.

Безумная, всепоглощающая, мгновенная. Не та извращённая пародия на привязанность, что он иногда изображал, чтобы манипулировать последователями. И не тот интерес из которого он время от времени менял партнеров, чтобы попытаться сыграть в детскую игру любви. А настоящая, жгучая, болезненная потребность.

Обрести.

Обладать.

Никогда не отпускать.

Она была его. По велению судьбы, по какому-то высшему, несправедливому закону, которого он никогда не понимал. Эта хрупкая, сломанная девочка была женщиной его мечты глотком свежего воздуха. Той самой, о существовании которой он и не подозревал. И всё это — за доли секунды. Его улыбка не дрогнула. — Рири, — прошептала женщина-мать, — это святой человек. Поздоровайся. Девочка по имени Рири не ответила. Её живой глаз медленно скользнул по лицу Доумы, но не встретился с его взглядом. Он будто смотрел сквозь него, на что-то, что было за его спиной. Или внутри. Затем её взгляд упал на его руку, лежавшую на колене. Она снова уставилась на неё с тем же странным сосредоточением, с которым изучала узор на полу. — Она... она не умеет общаться, — запинаясь, сказал отец. — Не любит, когда к ней прикасаются. Даже нас... она редко подпускает. Не подпускает? — мысленно переспросил Доума. И тут его накрыла вторая волна, на этот раз жгучей, иррациональной ревности. Они прикасались к ней? Эти ничтожные, жалкие человеческие черви? Их руки оскверняли это совершенное, хрупкое создание? В его сознании тут же родился план. Ясный, безжалостный, эгоистичный. — Ох, я понимаю, — голос Доумы прозвучал с безграничной грустью. Он медленно, очень медленно протянул руку, не чтобы дотронуться, а просто ладонью вверх, как предлагая что-то. — Душа её не от мира сего. Она видит то, что не дано видеть нам, грешным. Её странности — это не болезнь, а знак. Знак великой кармы. Родители замерли, слушая. — Но... — Доума сделал паузу, насыщая воздух ложной скорбью. — Пребывание среди людей, в миру, для неё — мука. Их грубая энергия ранит её утончённую душу. Я вижу, как она страдает. Если оставить её с вами... — Он покачал головой. — Последствия будут ужасны. Не для неё. Для вас. Для всей вашей деревни. Гнев богов падёт на вас, ибо вы удерживаете небесное создание в земных оковах. Лица родителей побелели. Страх, который он умел вызывать так виртуозно, загорелся в их глазах ярким пламенем. — Ч... что же нам делать, Ваше Святейшество? — выдавила мать, в глазах её уже блестели слёзы не столько горя, сколько облегчения. Они хотели услышать это. Они ждали разрешения сбросить с себя это бремя. — Оставьте её здесь, — сказал Доума мягко, как будто делая им величайший подарок. — В стенах этого храма, под защитой богов и моим руководством, её душа найдёт покой. Я смогу научить её... или, вернее, научиться у неё самому. Здесь она будет в безопасности. И вы будете в безопасности. Это была идеальная ложь. Он видел, как она падает на благодатную почву их собственного стыда и страха. — Мы... мы будем вечно вам благодарны! — повалился в ноги отец. — Ваша доброта... — всхлипывала мать. Доума не слушал. Его всё внимание было приковано к Рири. Она, казалось, совершенно не слышала разговора, который решал её судьбу. Она по-прежнему смотрела на его руку. И тогда он совершил движение. Медленно, как в замедленной съёмке, он приблизил кончики своих пальцев к её маленькой руке, лежавшей на коленях. Отстранись, — приказал он ей мысленно. — Отстранись, как от всех. Позволь мне увидеть твой страх. Позволь мне начать с этого. Но Рири не отстранилась. Она замерла. Её пальчик перестал водить по полу. Её живой глаз сузился, словно пытаясь сфокусироваться на приближающихся пальцах. В её лице не было страха. Было... любопытство. Глубокое, безэмоциональное изучение. Кончики его пальцев коснулись её ладони. Холодная, почти ледяная кожа. Хрупкая, как старинный фарфор. Она не отдернула руку. Она повернула свою ладонь и позволила его пальцам коснуться её линий. Это было не прикосновение взаимности. Это было так, как будто учёный изучает под микроскопом новый, невиданный вид насекомого. Но для Доумы это было всё. Электрический ток пронзил его. Она моя, — пронеслось в его голове с ликующим, безумным торжеством. — Она моя, и ничья больше. Никогда. Он поднял глаза на родителей, которые уже собирали свои жалкие узелки, готовые бежать прочь, навсегда забыв о своём ребёнке, как о кошмарном сне. — Не тревожьтесь более, — сказал он им, и его улыбка стала самой искренней за всю его долгую жизнь. Потому что теперь она подпитывалась не пустотой, а новым, ослепительным светом его безумия.

— Я позабочусь о ней и буду оберегать её вечно.

И это была единственная правда, которую он произнёс за весь этот разговор. Дверь храма прикрылась за двумя спешащими фигурами. Доума остался один. Один с своим новым, самым драгоценным сокровищем. Рири сидела на полу, снова уставившись в пространство. Казалось, она уже забыла о его прикосновении. Он опустился перед ней на колени, его высокая фигура отбрасывала на неё тень. — Рири, — произнёс он её имя, смакуя каждый звук. Это было прекрасное имя. Совершенное. Она не ответила. — Теперь этот храм — твой дом. А я... — он замолча, подбирая слова, которые она, возможно, не понимала, но которые должны были стать истиной. — Я твой хранитель. Она подняла на него свой неровный взгляд. Левый, красный глаз смотрел куда-то в область его шеи. Правый, мёртвый, оставался неподвижным. — Ты не боишься меня? — спросил он, почти шёпотом. Она покачала головой. Не как «нет», а скорее как непроизвольное движение, странный тик. — Почему? — настаивал он, жажду понять магию, что связывала их. Рири наклонила голову. Её тонкие белые брови слегка сдвинулись. Казалось, она обдумывала ответ, подбирая слова в своём особенном, недоступном ему внутреннем мире. Наконец, её губы шевельнулись. Голосок был тихим, без интонаций, ровным, как поверхность озера. — Ты... не пахнешь людьми, — сказала она. И снова мир Доумы перевернулся. Она не видела в нём святого. Не видела демона. Она видела... или, вернее, чувствовала его суть. Его иную природу. И это было тем, что позволяло ей принять его, тогда как от всех других она отстранялась. Безумная любовь в его сердце вспыхнула с новой, ослепительной силой. Он смотрел на это хрупкое, не от мира сего создание, на её слепой глаз, который видел его таким, какой он есть, и чувствовал, как что-то тёмное и бесконечное в нём наконец-то обрело точку опоры. Он улыбнулся. На этот раз улыбка была другой. В ней не было привычной пустоты. В ней было обещание. Обещание вечности, посвящённой одной-единственной душе. — Нет, Рири, — прошептал он, и его голос прозвучал как ласка. — Я не человек. И именно поэтому я никогда тебя не покину. Никогда не предам. Ты и я... мы будем вместе. Всегда. Она слушала, не понимая до конца смысла его слов, но, казалось, улавливая их суть. И затем, впервые, её маленькое личико прояснилось. Уголки её губ дрогнули в чём-то, что отдалённо напоминало улыбку. Такую же странную и уникальную, как и она сама. И в тихом, пропитанном благовониями воздухе храма, под пристальным взглядом богов, в которых он не верил, демон и его слепая девоница начали свою вечность.