Часть 2

Прошло несколько часов.

Сумерки уже затягивали небо над храмом в густо-фиолетовую ткань, расшитую первыми звёздами. Воздух внутри, ещё недавно пропитанный сладковатым дымом благовоний, теперь остывал и становился тяжелее. В нём висела тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем где-то в глубине здания настенных часов — механический пульс этого места, подарок какого-то чрезмерно щедрого последователя. Доума сидел на циновке, наблюдая за Рири. Девочка сидела в углу комнаты, поджав под себя ноги, и перебирала пальцами бахрому на краю дорогого ковра. Её движения были монотонными, ритмичными. Казалось, она полностью погрузилась в тактильное ощущение — как шершавые нити скользят под подушечками пальцев, как они отскакивают, будучи оттянутыми. Её живой, светло-красный глаз был прикован к этому процессу с интенсивностью учёного, проводящего решающий эксперимент. А мертвый, серый зрачок другого глаза был устремлён в пустоту, придавая её лицу отстранённое, почти потустороннее выражение. Уже поздно, — пронеслось в голове Доумы. — Все человеческие детишки в таком возрасте должны спать. Мысль была новой. До этого ему никогда не приходилось задумываться о режиме сна кого-либо, кроме своего собственного, который был скорее произвольным состоянием покоя, нежели необходимостью. Но теперь в его идеально выстроенном, десятками лет отлаженном существовании появился хрупкий, странный элемент, требующий соблюдения некоего режима. Он наблюдал за ней уже несколько часов. Она не проявляла ни малейших признаков усталости. Ни зевков, ни потягиваний. Пару часов назад она просто ходила то в один уголок храма, то в другой. Сейчас она просто сидела и изучала бахрому, иногда переключалась на рассматривание узора на собственных ладонях, а потом снова на бахрому. Её молчаливая, самодостаточная концентрация была завораживающей. Она была как инопланетный артефакт, попавший в его владение, и он не мог оторвать от неё глаз. Но логика подсказывала: спать надо. — Рири, — мягко произнёс он, нарушая тишину. Она не отреагировала. Не подняла головы. Её пальцы продолжали своё ритмичное движение. — Рири, — повторил он, чуть громче, вставая с циновки. Полы его белых штанов-хакама зашелестели. На этот раз она замерла. Её пальцы остановились на одной из нитей. Медленно, очень медленно она подняла голову. Её взгляд скользнул по нему, не фокусируясь на лице, а остановившись где-то на уровне его пояса. Казалось, она слушала не столько его слова, сколько сам звук его голоса, его вибрацию. — Пора спать, — сказал Доума, приближаясь. Он остановился в шаге от неё, не желая нарушать её личное пространство слишком резко. Опыт первого прикосновения был бесценен; он не хотел спугнуть это хрупкое доверие. Рири молча смотрела на его пояс. Затем её глаз метнулся к его руке, которую он бессознательно протянул к ней. Она изучала её с тем же безэмоциональным любопытством, с каким изучала бахрму ковра. Интересно, позволит ли она снова? — подумал он с лёгким, странным трепетом, который был для него абсолютно новым ощущением. Он не стал ждать. Медленно, давая ей время отпрянуть, он наклонился и скользнул руками под её маленькое тело. Он ожидал сопротивления, хоть малейшего напряжения. Но его не последовало. Она осталась совершенно пассивной, словно её поднимали не с пола, а просто перемещали в пространстве, как предмет мебели. Её тело было удивительно лёгким, почти невесомым. И в тот момент, когда он прижал её к себе, подняв на уровень своей груди, его обоняние, в тысячи раз острее человеческого, уловило нечто. Запах. Не запах пота или уличной пыли, который обычно липнет к человеческим детям. Не запах дешёвого мыла, которым её, судя по всему, мыли перед визитом к «святому». Это был… аромат. Чистый, пронзительный, сладкий, как нектар редчайшего цветка, цветущего раз в столетие. И в то же время в нём была какая-то горьковатая, пряная нота, от которой по телу пробегала дрожь. Это был её запах. Запах её кожи, её волос, её самой сущности. И он был опьяняющим. Доума замер на мгновение, не двигаясь с места, с девочкой на руках. Его демоническая природа, обычно дремлющая под толщей вежливых улыбок и сладких речей, вдруг взметнулась и забилась в лихорадочном возбуждении. В горле пересохло, а по спине пробежали мурашки, какие-то доисторические, первобытные. Это было похоже на чувство голода, но в тысячу раз более острое и целенаправленное. Не просто желание поглотить, а желание… вдохнуть, впитать, раствориться в этом аромате. Что… что это? — пронеслось в его голове с новой силой. Он за свою долгую жизнь нюхал человеческий пот, страх, кровь. Ничто не вызывало подобной реакции. Это было сродни действию сильнейшего наркотика. Он инстинктивно наклонил голову и прижался лицом к её макушке, вдохнув полной грудью. Аромат ударил в мозг, ясный и отчетливый. Немного жаль, что я не могу съесть её… — подумал он с сожалением, которое было почти искренним. — Наверное, её кровь пахнет ещё слаще, чем она сама… Мысль о её крови возникла сама собой, как логическое продолжение. Если даже кожа пахнет так божественно, то что же скрывается внутри? Но мысль о том, чтобы разорвать эту хрупкую плоть, выпустить эту жидкость, казалась ему сейчас не просто кощунственной, а глупейшей растратой. Зачем уничтожать источник аромата, если можно наслаждаться им вечно? Но зато теперь я могу всегда нюхать её… — это утешение было сладостным и полным. Он понёс её по тёмным, безмолвным коридорам храма в свои личные покои. Его шаги были бесшумными, призрачными. Рири не шевелилась на его руках. Она не обнимала его за шею, как это сделал бы обычный ребёнок. Она лежала неподвижно, её тело было расслабленным, но не обмякшим. Её щека была прижата к его плечу, а её живой глаз блуждал по высоким, тёмным потолкам, по силуэтам деревянных балок, выхватывая из мрака детали, которые, вероятно, казались интересными только ей. Пока они шли, он не удержался и снова наклонился, на этот раз к её шее. Тонкая, бледная, почти прозрачная кожа на её шее, где проступали голубоватые прожилки сосудов. Он провёл носом по этому месту, едва касаясь. Запах здесь был ещё интенсивнее, ещё концентрированнее. Его собственное сердце, обычно бившееся ровно и лениво, вдруг участило ритм. В ушах зашумела кровь. Он почувствовал лёгкое головокружение, потерю фокуса. Мир сузился до этого аромата и маленького, хрупкого тела в его руках. — Рири, — прошептал он ей прямо в ухо, и его голос, обычно такой безупречно контролируемый, дрогнул от переполнявших его чувств. — Ты очень вкусно пахнешь. Она не ответила. Не повернула головы. Только её глаз на мгновение скользнул в его сторону, а затем снова уставился в потолок. Её молчание было не игнорированием, а частью её природы. Он уже начинал это понимать. Он вошёл в свои покои. Комната была большой, почти пустой. Минимализм, доведённый до абсолюта. Низкий столик для чаепития, несколько шкатулок, свиток с каллиграфией на стене. И в центре — широкое, низкое ложе, застеленное дорогими, но простыми тканями — шёлком и хлопком высочайшего качества. Он опустил её на край ложа. Она села, уставившись перед собой, её руки лежали на коленях. Надо бы раздеть её, — подумал Доума. — Человеческие дети не спят в своей уличной одежде. Он присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Нужно снять это, — сказал он мягко, касаясь пальцем воротника её простого, недорогого кимоно из грубоватой хлопковой ткани. Одежда была чистой, но бедной, явно купленной на вырост и уже немного тесной на ней. Рири не сопротивлялась. Она сидела с тем же отречённым видом, позволяя ему действовать. Доума своими длинными, изящными пальцами, которые обычно складывались в молитвенные жесты или вершили жестокие приговоры, принялся расстёгивать завязки и пуговицы. Он делал это медленно, с неожиданной для себя тщательностью. Касание ткани, под которой угадывались хрупкие косточки её плеч, её рёбер, снова вызывало в нём ту же странную дрожь. Вот он снял с неё верхнее кимоно. Под ним оказалась тонкая нижняя рубашка из белого полотна. Он снял и её. Затем — штанишки, простые и поношенные. С каждым снятым слоем её бледность, её хрупкость становились всё более явными. Её кожа была настолько белой, что почти светилась в полумраке комнаты, отбрасывая призрачное сияние. Рёбра слегка проступали под кожей, ключицы были острыми и чёткими. Наконец, на ней осталась только короткая маечка из тонкого хлопка, доходившая ей до середины живота, и простые белые трусики. Маечка была чуть великовата, из-за чего одно её тонкое плечо почти полностью оголилось. Ткань была настолько простой и дешёвой, что контрастировала с роскошью шёлка, на котором она сидела. Этот контраст — между её нищенским происхождением и тем, в какую обитель она попала, — вызывал у Доумы прилив какого-то тёмного, собственнического удовольствия. Он взял край одеяла — лёгкого, но тёплого, набитого шёлком-сырцом — и накрыл её. Она машинально легла на спину, как по команде, и уставилась в балдахин над ложем. Её руки остались поверх одеяла. Доума не стал её укрывать с головой. Он просто наблюдал, как её маленькая фигура выделяется на тёмной ткани. Затем он лёг рядом с ней, на спину, не укрываясь. Он повернул голову на бок и уставился на неё. Его бледно-радужные глаза, обычно пустые, теперь были полны нескрываемого, жадного любопытства и той безумной привязанности, что зародилась днём. Он мог смотреть на неё вечно. На то, как слабый свет луны, пробивающийся сквозь сёдзи, ложится на её белые ресницы. На то, как почти невидимо поднимается и опускается её грудь в такт дыханию. На её неподвижный, мёртвый глаз и на её живой, блуждающий где-то в своих мыслях. Так прошло несколько минут. Возможно, полчаса. Рири не закрывала глаз. Она просто лежала и смотрела в потолок. И вдруг, нарушая тишину, прозвучал её тихий, ровный, лишённый интонации голосок: — Почему ты не спишь? Вопрос был настолько неожиданным, что Доума на мгновение застыл. Она не просто заговорила — она задала ему прямой вопрос. Осознала его присутствие, его состояние. Он повернулся к ней на бок, опершись на локоть. Его улыбка, которую он не снимал даже в уединении, стала чуть шире, чуть теплее. — А ты? — парировал он, его голос прозвучал как ласковое щебетание. Рири не сразу ответила. Она зевнула — широко, по-кошачьи, обнажив маленькие ровные зубки. Зевок был совершенно естественным, контрастируя с безэмоциональностью её речи. — Не хочу спать… — сказала она, уже закончив зевать, и в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая нотка упрямства. Доума засмеялся тихо, про себя. Это «не хочу» было так по-детски… так по-человечески. Это обрадовало его почему-то. — Спать надо, — сказал он, наклоняясь к ней чуть ближе, так что его лицо оказалось всего в паре дюймов от её лица. Его улыбка стала игривой, но в его глазах вспыхнул тот самый, древний, нечеловеческий огонёк. — Иначе я тебя съем. Он произнёс это с той же сладкой, напевной интонацией, с какой говорил проповеди. Но теперь в этих словах была двусмысленность. Шутка? Или обещание? Рири не испугалась. Её живой глаз наконец-то сфокусировался на его лице. Она изучающе смотрела на его улыбку, но не на его глаза. — Прямо как волк? — спросила она без тени страха. Её тон был таким, будто она спрашивала о погоде. Вопрос был настолько прямолинейным и наивным, что Доума почувствовал новый приступ странной, почти отеческой нежности, смешанной с всепоглощающей одержимостью. — Ага, — его улыбка стала ещё шире, обнажая идеально ровные, но отнюдь не человеческие зубы, если посмотреть на его клыки. — Прямо как волк. Рири внимательно посмотрела на него ещё несколько секунд. Затем она медленно, очень медленно повернулась на бок, спиной к нему, и подтянула одеяло к подбородку. Она не сказала больше ни слова. Доума смотрел на её спину, на острые лопатки, выпирающие под тонкой тканью маечки. Запах её, сладкий и опьяняющий, теперь был ещё слышнее. Он наполнял собой всё пространство комнаты, всю его вселенную. Он не стал её торопить. Он просто лёг рядом, лицом к её затылку, и закрыл глаза, не чтобы спать, а чтобы полностью погрузиться в это ощущение. В тишину, нарушаемую лишь её ровным дыханием, и в этот божественный, сводящий с ума аромат, который теперь принадлежал только ему. Спи, моя странная девочка, — прошептал он мысленно. — Спи. У нас впереди целая вечность. И впервые за десятки лет его улыбка, обращённая в темноту, была не маской, а отражением подлинного, пусть и безумного, счастья.