Часть 7

В таком темпе — неторопливом, плавном — прошло 3 года их совместной жизни. Для вечного демона — мгновение, миг, не стоящий упоминания. Для Доумы же эти три года растянулись в целую эпоху, насыщенную смыслом, которого ранее не существовало. Время стало измеряться не сменами сезонов или веками, а её ростом. Те первые месяцы этих трех лет были временем ритуалов и установления границ. Рири привыкла к нему, к его рукам, к его запаху. Она позволяла ему всё, но оставалась пассивной. Выведать дату её рождения было несложно. Однажды, читая ей старую сказку о мальчонке, получившем подарок в свой особый день, он спросил: — ....а у тебя, котёнок, есть особый день? Она подняла на него взгляд, её пальцы замерли на странице книги. — Мама говорила, когда листочки на деревьях краснеют, — ответила она. — Когда гулять холодно, но снега ещё нет. Осень, значит. Он выбрал день, когда клёны в саду храма горели багрянцем, и устроил для неё «первый день рождения». В то утро он разбудил её не обычным мягким прикосновением, а поставив перед ней небольшую шкатулку. — Это тебе, — сказал он, наблюдая за её реакцией. Рири открыла шкатулку с тем же безразличием, с каким принимала всё. Внутри на бархатной подушечке лежала заколка для волос в виде веточки сакуры, вырезанная из нежно-розового коралла. Это была безделушка, но невероятно изящная. Она взяла её и несколько минут молча разглядывала, водя пальцем по прожилкам на камне. — Для чего? — наконец спросила она. — Чтобы держать волосы. И чтобы было красиво. Она подняла на него взгляд, затем снова посмотрела на заколку. В её глазах мелькнула искорка понимания. Это был не просто предмет. Это был подарок. Она медленно протянула руку с заколкой к нему. — Сделай. Ох, одна её просьба уже заставляет меня таять.. —  подумал Доума одержимо, чувствуя как тепло разливается в его груди, которое чувствовал от каждой её просьбы. Но это было не основным его подарком. Его подарок был очень простым, учитывая состояние Доумы, но тщательно выбранным прямо под характер и предпочтения Рири — шкатулка из чёрного лака, внутри которой лежали десятки гладких, разноцветных камушков, собранных им в горном ручье. Она любила тактильные ощущения, и он наблюдал, как она могла подолгу перебирать их, сортируя по размеру, цвету и текстуре, её лицо озарённое сосредоточенной серьёзностью. К семи годам Рири начала говорить значительно больше. Её речь оставалась ровной, лишённой эмоциональных всплесков, но стала сложнее. Она задавала вопросы. Не детские «почему», а глубокие, странные вопросы, которые заставляли его самого задуматься. — Если люди умирают и попадают в твой Рай, — спросила она как-то раз, наблюдая, как он «благословляет» очередную последовательницу (женщину, которую он позже тайно уничтожил), — то почему они сначала рождаются здесь? Это ведь не очень удобно.. Доума, уже готовый излить поток сладкой лжи о карме и очищении, запнулся. Её вопрос был настолько логичным и прямолинейным, что разбивал всю его сложную философскую конструкцию в прах. — Мир устроен сложно, котёнок, — нашёлся он. — Страдания здесь — это испытание перед вечным блаженством. — Зачем нужно испытание? — не отступала она. — Зачем заставлять страдать? Он смотрел на неё, и его переполняла смесь восхищения и досады. Он слабо улыбнулся и оставил её вопрос без прямого ответа, потому что и сам не знал как ответить на её вопрос. — Возможно, ты права, — наконец сказал он, и это была одна из самых честных фраз, произнесённых им за последнее столетие. — Возможно, это действительно не очень удобно. На её «второй день рождения» он подарил ей набор дорогих, ароматических чернил и тончайшую кисть. Она не рисовала картинки, она выводила на бумаге абстрактные узоры, повторяющие каллиграфические штрихи из его свитков, но с её собственной, странной геометрией. На «третий день рождения» — шёлковое кимоно нежного лавандового цвета, на котором были вышиты серебряной нитью летящие журавли. Но главным подарком, который он делал ей каждый день, было его безраздельное внимание. Их жизнь обрела ритм, уютный и замкнутый. Ей уже было около восьми. Три года его абсолютной, тотальной, даже навязчивой опеки преобразили её. Хрупкая, алебастровая куколка превратилась в девочку, всё ещё невероятно худенькую и бледную, но уже не болезненную. На её щеках играл румянец, а в единственном глазу, цвета разбавленной крови, иногда вспыхивали искорки чего-то, отдалённо напоминающего эмоции. Её волосы, белые как зимний снег, стали длинными и густыми, и когда она двигалась, они струились за ней, словно шлейф. Утро начиналось с него. Он будил её, мягко касаясь её плеча. Она просыпалась медленно, без обычной для детей суеты, её взгляд долго оставался мутным и отрешённым, пока сознание не возвращалось в её особенный внутренний мир. Затем следовал ритуал одевания. Он по-прежнему делал это сам, наслаждаясь моментом. Только теперь она иногда делала замечания: «Сегодня синее», или «Это пахнет сливой». И он подчинялся её мягким немногословным просьбам. Завтрак был тихим. Она ела медленно, тщательно пережёвывая пищу. Он сидел напротив, наблюдая за ней и подкладывая ей в пиалу самые вкусные кусочки. Учёба стала их общей страстью. Он открыл для неё мир знаний, и оказалось её странный и непонятный для всех ум, был остреньким и очень восприимчивым. Впитывал всё с жадностью. Они читали вместе — не только японские классические произведения, но и переводы иностранных книг, которые он привозил из своих редких вылазок в мир. Её интересовала механика, природа вещей. «А почему луна не падает?» — спрашивала она, и он, к своему удивлению, пытался объяснить ей законы тяготения на пальцах. Она схватывала суть, пропуская сложные детали. Письмо давалось ей легко — её почерк был чётким, угловатым, очень красивым. Но настоящим откровением стало её обучение улыбаться. Он часто улыбался ей — своей идеальной, отработанной улыбкой. И однажды, глядя на него, она сделала нечто поразительное. Уголки её губ дрогнули и медленно потянулись вверх. Это не была естественная, сияющая улыбка ребёнка. Это было сознательное, почти мышечное усилие. Напряжённое и немного неуклюжее. Но это была улыбка. Направленная специально на него. — Что ты делаешь, котёнок? — тихо спросил он, сердце его замерло. — Улыбаюсь, — ответила она с той же серьёзностью, с какой говорила о звёздах. — Как ты. Ты делаешь это, когда мне хорошо. Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. В тот момент Доума почувствовал нечто. Скупая слеза скатилась по его щеке. Это был величайший дар. Она не просто копировала его. Она, с её прямолинейной логикой, связала его улыбку с позитивной эмоцией и решила воспроизвести её, чтобы вызвать ту же эмоцию в нём. Это был акт чистой, нефильтрованной привязанности. С тех пор она «практиковалась». Иногда её улыбка была своевременной, иногда — совершенно неуместной, появляясь посреди серьёзного разговора, как бы проверяя, сработает ли она.

***

— Помни, Рири, выходить за стены храма, когда на небе светит тот большой огонь, нельзя, — его голос был мягок, но в нём вибрировала стальная нить приказа. Он провёл прохладным пальцем по её щеке, по белым ресницам. — Твоя кожа, твои волосы… они слишком нежные. Этот огонь может причинить тебе боль. Сильную боль. Ты должна прятаться от него, как ночная бабочка прячется от дневного света. Она слушала, глядя на него своим единственным бледно-красным глазом, второй, с серым, мутным зрачком, был неподвижен. Но вместо ответа её губы снова медленно потянулись в ту самую, выученную, напряжённую улыбку. Она возникла совершенно не к месту, посреди серьёзного предупреждения, как бы проверяя: а сработает ли оно сейчас? Ослабит ли оно его наказ? Доума замолчал, посмотрел на это робкое, неуверенное подражание. И его собственный рот растянулся в самой тёплой, самой мягкой улыбке, какую он только мог изобразить. Сердце, которое не билось, сжалось в груди странным, новым для него спазмом — смесью безмерной нежности и внезапной, острой, почти животной тревоги. — Рири, — его голос прозвучал как шёпот падающего лепестка, но в нём была абсолютная, не терпящая возражения ясность. — Никому не улыбайся так, кроме меня. Поняла, котёнок? Она наклонила голову, улыбка мгновенно исчезла, сменившись привычной маской сосредоточенности. — Другим может не понравится?.. — предположила она, пытаясь логически вывести причину запрета. — Нет, наоборот, моя радость, — он поймал прядь её белых волн и нежно перебрал её пальцами. Мысль о том, что кто-то другой, чужой, мог бы увидеть эту улыбку, предназначенную только ему, вызвала в нём холодную, тихую ярость. Эта улыбка была его творением, его сокровищем, самым честным из всего, что у него было. — Просто, послушайся меня, хорошо? Он не мог объяснить ей всю глубину своего «почему». Не мог сказать, что в этом мире, полном жестокости и глупости, такая уязвимая, искренняя попытка может быть растоптана, непонята или, что хуже всего, присвоена кем-то ещё. Он был демоном, но в своей безумной, всепоглощающей любви он инстинктивно стремился спрятать её от всего мира, как прячут самый редкий и хрупкий цветок в безвоздушном пространстве за стеклом. — Хорошо, — просто ответила Рири, приняв это как новое, необъяснимое, но обязательное к исполнению правило её маленькой вселенной, центром которой был он. И он снова улыбнулся ей, на этот раз широко и сияюще, закрепляя договорённость. Потому что для него это действительно работало. Её улыбка была тем единственным солнцем, которое он признавал, и он был готов на всё, чтобы никто и никогда не смог украсть у него его свет.

***

День они проводили по-разному. Иногда она сидела в саду, если погода позволяла, и наблюдала за насекомыми или рисовала свои узоры. Иногда они играли в простые игры — например, в камни, где нужно было угадать, в какой руке он спрятал гладкий камушек. Она была невероятно наблюдательной и почти всегда угадывала, замечая малейшие изменения в положении его пальцев. Иногда он просто читал ей вслух, а она сидела, прижавшись к нему боком, и слушала, уставившись в одну точку, но он знал, что она поглощает каждое слово. Вечернее купание оставалось священным таинством. Теперь она стала более самостоятельной, но он по-прежнему присутствовал, помогая ей вымыть длинные волосы, которые запутывались с невероятной скоростью. Ночь. Она всё так же засыпала в его покоях. Теперь она могла читать перед сном сама, сидя под одеялом с книгой. Иногда она просто смотрела на него, а он чувствовал на себе её тяжёлый, задумчивый взгляд. — Ты никогда не спишь? — спросила она однажды. — Я отдыхаю по-другому. — Хочешь, я почитаю тебе? — предложила она, и в её голосе была та самая, редкая нотка заботы. И он ложился рядом, закрывал глаза и слушал, как её ровный, без интонаций голосок читает сказки о принцах и принцессах — существах, столь же далёких от их реальности, как и звёзды. Её присутствие на служениях стало менее пассивным. Она сидела рядом, иногда брала его руку и изучала её, пальцы её скользили по его ладони, как будто она читала по ней невидимые письмена. Последователи, наученные горьким опытом тех старейшин, уже не смели роптать. Они видели в ней не соблазн, а странную святую, блаженную, живую икону, близкую к их пророку. Они стали единым целым. Двумя странными, не от мира сего существами, создавшими свой собственный мирок внутри стен храма. Он был её всем — хранителем, учителем, семьёй. Она была его смыслом — объектом поклонения, живым воплощением той самой, желанной чистоты. Однажды вечером, когда они сидели в саду и смотрели на закат, окрашивающий небо в оранжевые и розовые тона, она положила свою маленькую, холодную руку ему на руку. — Доума, — сказала она, редко используя его имя. — Да, котёнок? — Я рада, что я здесь. Он посмотрел на её профиль, на её слепой глаз, в котором отражались цвета заката, делая его почти живым. Её губы были сложены в ту самую, сознательную, немного неуклюжую улыбку. Он наклонился и поцеловал её в макушку, вдыхая её знакомый, сводящий с ума запах, который за три года ничуть не ослаб, а стал лишь слаще. — И я рад, — прошептал он.

***

(Примерно, когда Рири уже было чуть больше восьми лет.)

Виной всему был его собственный, болтливый и неугомонный язык. Кто же его тянул так красочно расписывать ей огни улицы Красных Фонарей? Рассказывать, как в темноте ночи, под тусклым светом луны, зажигаются сотни, тысячи алых, жёлтых и изумрудных фонариков, превращая мир в сияющую сказку. Он описывал это так, что даже самое неприхотливое создание захотело бы там оказаться, что уж говорить о ребёнке, чьим единственным миром вот уже три года был тихий, замкнутый храм. — А мы ведь тоже пойдём туда? — её единственный глаз, цвета разбавленного вина, смотрел на него бездонной серьёзностью. — Я хочу увидеть много фонариков. И теперь он пожинал плоды. Вполне заслуженно. Впрочем, мысль о том, чтобы наконец вырваться с ней за пределы приевшихся стен, таила в себе странное, щекочущее нервы волнение. Он одел её тщательно и плотно, укутав в тёплое, неброское кимоно, которое не привлекало бы лишних взглядов. Голову он накрыл глубоким капюшоном, скрывающим её главную примету — водопад белых, как лунный свет, волос. Прежде чем выйти, он на секунду задержался, глядя на неё: маленькая, закутанная фигурка, готовая шагнуть в большой, шумный мир, который он сам для неё и расписал. На самой улице Красных Фонарей царствовала оживлённая сутолока. Воздух дрожал от гула голосов, смеха, музыки и соблазнительных запахов жареной пищи и сладостей. Людской поток угрожал поглотить её хрупкую фигурку, и потому Доума не выпускал её из рук, неся на руках, как самое драгоценное сокровище. Их лица были так близко, что они могли разговаривать вполголоса, их слова тонули в общем гуле. — Не боишься? — его голос был ласковым шелком, плетущимся прямо у неё уха. Она качнула головой, прижимаясь к его плечу. Её единственный глаз жадно ловил мелькающие огни, отражения которых вспыхивали в его глубине, как крошечные звёзды. — Нет, ты ведь рядом со мной. —… И правда, — он тихо рассмеялся, и в его смешке был странный оттенок — нежность, смешанная с осознанием той абсолютной власти, которую он над ней имел, и той абсолютной ответственности, которую он на себя взвалил. Внезапно её взгляд задержался на скоплении людей, столпившихся вокруг какого-то уличного представления. Шум нарастал, и он почувствовал, как она инстинктивно вздрагивает от резкого хлопка или взрыва смеха. — Ушкам не больно? — мягко спросил он, чуть поправляя капюшон у её уха, защищая их от самого агрессивного натиска звуков. — Нет, с ними всё хорошо, — ответила она, но её пальцы незаметно вцепились в складки его одежды чуть крепче. Он уловил этот крошечный жест. Она никогда не жаловалась, переносила дискомфорт с поразительным для ребёнка стоицизмом. Но он-то видел. Он всегда видел. — Если твоя светлая головушка заболит, то сразу скажи мне, лисёнок. — его голос стал ещё тише, почти колыбельным. Он наклонился и коснулся губами её щеки, в то время как она, завороженная, смотрела на столпившихся у перформанса людей. Они двигались сквозь пеструю, шумную толпу, как два призрака в самом ее эпицентре. Он нес ее на руках, ограждая от случайных толчков, а она, уткнувшись лицом в его шею, то и дело поворачивала голову, чтобы поймать взглядом новый причудливый фонарь или мелькание масок в толпе. И вот, в одной из чуть более тихих арок, сидела она — женщина в потертом, но ярком кимоно, с лицом, испещренным морщинами, словно карта забытых дорог. Перед ней на низком столике лежали потрепанные карты и несколько загадочных рун. Ее взгляд, острый и цепкий, задержался на них. На высоком мужчине с улыбкой застывшей маски и на маленьком свертке в его руках, из-под капюшона которого выбивалась прядь волос неестественно-белого цвета. — Эй, красавец! — крикнула гадалка, и голос ее скрипел, как несмазанная дверь. — Позволь старой женщине взглянуть в судьбу твоей дочурки! Или... — ее глаза сузились, взгляд скользнул по его лицу, пытаясь прочесть то, что он так тщательно скрывал. — Не дочурки? Доума остановился, его улыбка не дрогнула ни на миллиметр, но внутри что-то холодное и острое повернулось. Он сделал шаг к столику, больше из любопытства, чем из веры в эту чепуху. — Почему бы и нет? — его голос прозвучал сладко и безмятежно. Гадалка взяла руку Рири, заставив девочку насторожиться и прижаться к Доуме еще сильнее. Та долго вглядывалась в линии на маленькой ладони, потом перевела взгляд на ее лицо, на единственный ясный глаз и мутный зрачок второго. — Мутное... будущее у малютки, — наконец изрекла она, и в голосе ее послышалась тревога. — Густой туман, сквозь который не разглядеть дороги. И... — Она резко подняла глаза на Доуму, и ее лицо исказилось брезгливым пониманием. — Кровной связи между вами нет. Сияние ваших душ не переплетено узами рода. Она помолчала, собираясь с духом, и выпалила с нагловатой укоризной уличной сплетницы: — И что же взрослый мужчина нашел в такой малютке, а? Стыдно должно быть, ох, стыдно! Грех такой на душу принимать! «Старая карга, что за ужасные слова ты смеешь говорить при моей Рири?» — пронеслось в голове Доумы со скоростью молнии. Кровь, которую он не проливал уже годы, могла бы вскипеть от ярости, если бы он был способен на столь яркие чувства. Но внешне лишь брови его изящно поползли вверх в притворном удивлении, а улыбка стала чуть более сочувствующей, будто он сожалел о глупости говорящей. Гадалка, тем временем, отпустила руку девочки и снова уставилась на руны, перевернула одну из них и ее выражение сменилось на растерянное. — Но... что это? Чувство между вами... оно лишено низменной страсти. Оно... чистое. Глубокое. До безумия сильное. — Она произнесла это с изумлением, будто видела такое впервые. Не извинившись за прежние оскорбления, она просто продолжила, увлекшись нитью, которую поймала. — Оно из другого времени... будто корнями уходит в давно забытую жизнь. Она снова посмотрела на Доуму, уже без осуждения, с чистым любопытством. — Скажи, юноша, веришь ли ты в то, что души способны встречаться вновь, переходя из жизни в жизнь? Он не ответил, лишь его улыбка стала чуть более острой, чуть более отстраненной. Верить в перерождения? Он, считавший смерть всего лишь превращением в ничто? Это было смешно. — Я вижу... — женщина говорила уже больше себе под нос, вглядываясь в невидимую для других картину. — В прошлом витке бытия... вы уже были знакомы. Связь была оборвана слишком рано, не дав созреть. И теперь... теперь она тянется к тебе, чтобы завершить то, что не было закончено тогда. Она — твоя давняя, не обретшая покоя, привязанность. Рири, не понимая сути слов, но чувствуя напряженность момента, тихо позвала: — Доума? Он немедленно отозвался, прижимая ее к себе и разрывая гипнотизирующий взгляд гадалки. — Всё хорошо, котёнок. Просто сказки для взрослых, — сказал он своим самым мягким, мелодичным голосом. Затем кивнул гадалке, бросив на стол несколько монет. — Благодарю за столь... занимательную историю. И он развернулся и унес ее прочь, в гул толпы, оставив старуху сидеть с ее видениями о переплетенных душах и безумной, бессмертной любви, уходящей корнями в забытое прошлое. Слова гадалки растворились в шуме фестиваля так же быстро, как дым от уличных жаровен. Доума унес Рири прочь от пристального взгляда старухи, и уже через несколько шагов ее пророчества показались ему просто набором нелепых звуков, призванных выманить у простаков пару монет. Перерождение... давняя привязанность... — мысленно усмехнулся он, ловко лавируя между веселящимися горожанами. Какая трогательная чушь. Люди так отчаянно цеплялись за идеи вечной жизни души, лишь бы не признать очевидного: смерть — это конец, превращение в прах и ничто. Он знал это лучше кого бы то ни было. Он сам был живым — точнее, вечно живущим — опровержением всякого рая и ада. Если бы что-то после смерти и существовало, разве позволили бы такому, как он, бродить по земле? Его разум, острый и логичный, тут же отмел эти бредни, как отмахивается от назойливой мухи. Эта история не стоила и крупицы его внимания. Единственной реальностью была маленькая тяжесть на его руках, теплое доверие, с которым Рири прижалась к его плечу, и ее тихий вопрос: — Мы пойдем смотреть на кукол? — Конечно, пойдем, моя радость, — ответил он вслух, и его голос вновь зазвучал привычной нежной мелодией, без тени недавнего раздражения. Он тут же забыл о гадалке. Выбросил ее слова из головы, как выкидывают прочитанную и не понравившуюся газету. Все его существо было сосредоточено на девочке в его объятиях — на том, чтобы уберечь ее от толпы, показать ей самые красивые фонари и купить ту самую сладость, на которую она бессознательно задержала взгляд. Все остальное было просто фоном, пустым звуком, не имеющим ни малейшего значения в новой, единственно важной эпохе, имя которой было — Рири.

***

(Примерно, когда Рири было около шести лет.)

Ленивые лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь раздвижные двери сёдзи, рисуя на татами длинные золотистые прямоугольники. В воздухе висела тихая, почти осязаемая аура покоя, нарушаемая лишь размеренным поскрипыванием кисти по бумаге. Рири сидела на коленях, склонившись над листом дорогой, кремовой бумаги. Её тонкие, почти прозрачные пальцы с невероятной точностью выводили сложный абстрактный узор, подражающий каллиграфическим свиткам, что хранились у Доумы. Она не рисовала картинки; она создавала системы, геометрические вселенные, понятные только ей. Доума сидел напротив, наблюдая. Он не делал ничего другого — просто наблюдал. Его взгляд скользил по её лицу, отмечая, как кончик языка чуть виднеется между губ в моменты особого сосредоточения, как её единственный зрячий глаз, цвета бледного рубина, сужается, следя за движением кисти. Второй глаз, с серым, неподвижным зрачком, был скрыт под прядью белых как лунный свет волос. Он помнил, какая она была три года назад — хрупкая, испуганная тень. Теперь, под его тотальной опекой, в её щеках играл румянец, а движения обрели уверенность, пусть и странную, угловатую, как у механической куклы. Он был её солнцем, её луной, её миром, и он лелеял эту роль с фанатизмом, которого сам до конца не понимал. Внезапно она опустила кисть. Её взгляд, обычно расфокусированный и обращённый внутрь, стал острым и вопрошающим. Она посмотрела прямо на него. — Доума… — её голос был тихим, но чётким, без обычных для детей интонационных виляний. — Ты любишь меня прямо как свою сестрёнку? Вопрос повис в воздухе, такой же неожиданный, как удар гонга в тишине храма. Улыбка на лице Доумы не дрогнула — она была высечена там навеки, — но внутри его сознание, холодное и стремительное, мгновенно проанализировало все возможные подтексты, уязвимости и правильные пути ответа. — Хммм.. — он наклонил голову, изображая лёгкое размышление. — А ты как думаешь? — ответил он вопросом на вопрос, как часто происходило в их разговорах — просто ради того, чтобы услышать её мнение. Точно нет, — пронеслось у него в голове со скоростью света. Сестра? Это слово было пустым звуком, лишённым смысла. Его любовь к ней не укладывалась ни в одну человеческую категорию. Это была одержимость, собственничество, желание лелеять, защищать и быть единственным источником всего в её жизни. Возможно, когда-нибудь, в далёком будущем, когда она вырастет, эта любовь могла бы перетечь во что-то романтическое, и он даже допускал такие мысли, скользя по ним краем сознания, как по опасному тонкому льду. Но сейчас он старательно и мягко прерывал такие размышления. Ему нравилось настоящее. Нравилось то, что было сейчас: её детская зависимость, её абсолютное доверие, её хрупкость, которая делала его сильным и нужным. — Ну… — Рири нахмурила бровки, её мозг усердно работал, перебирая заученные социальные шаблоны. — Ты обо мне очень заботишься, но ты мне не папа и не мама. Так, что значит, ты любишь меня как свою сестрёнку? Он смотрел на неё, на эту маленькую логику, пытающуюся разложить мир по полочкам, и что-то в его несуществующем сердце сжалось. Она искала ярлык, понятное слово для того, что было между ними, а он не мог дать ей правды. Правда была слишком чудовищна, слишком сложна. — Даже не знаю, Рири, — сказал он мягко, его голос был подобен шёпоту шёлка. — Любят ли так сильно сестрёнок.. Её лицо выразило лёгкое замешательство. Её логическая цепочка дала сбой. Если не как родитель и не как брат, то как? — …А как тогда ты меня любишь? — спросила она, и в её голосе прозвучала редкая нота детского упрямства, требующего ясности. И тут он рассмеялся. Он представил, как мог бы попытаться объяснить это словами — о пустоте, которую она заполнила, о смысле, который она придала его бесконечности, о той безумной, всепоглощающей жажде быть для неё всем. И все слова казались жалкими и неуместными. Гораздо проще было показать. — Тебе показать, как я люблю тебя? — предложил он, и в его глазах, обычно пустых, вспыхнули весёлые искорки. — Да, покажи, пожалуйста, — ответила она с полной серьёзностью, ожидая демонстрации некоего физического или логического закона. Он подвинулся к ней, и его движения, всегда плавные и бесшумные, стали ещё более осторожными. Он прикасался к ней, будто она была самым нежным и хрупким котёнком, которого вот-вот можно спугнуть или раздавить одним неловким движением. Сначала он просто положил свою прохладную ладонь ей на голову, погрузив пальцы в её белые шелковистые волосы. Она не отшатнулась, лишь слегка наклонила голову, подставляясь под его прикосновение, как котёнок. Затем его пальцы мягко проследовали по её щеке, касаясь кожи, которая была такой тонкой, что сквозь неё проступали голубоватые прожилки вен. — Вот так, — прошептал он. Потом он наклонился и чмокнул её в лоб. Звук был громким, комичным в своей нежности. Рири моргнула своим единственным глазом, удивлённая, но не сопротивляющаяся. — И вот так. Следующий поцелуй пришёлся на её щёку, и он задержался там на секунду дольше, вдыхая чистый, детский запах её кожи — смесь мыла, туши и чего-то неуловимого, что было сугубо её, Рири. — И так тоже. Он перешёл на подбородок, затем на кончик носа, засыпая её лицо этими короткими, птичьими поцелуйчиками. В его действиях было что-то ребяческое, словно он сам, вечный ребёнок, лишённый настоящего детства, сейчас проживал его через неё. Но сквозь эту ребячливость пробивалось самое искреннее, на что он был способен. Это была не страсть взрослого, а чистая, почти животная нежность существа, нашедшего своё сокровище. Затем он обнял её. Он обхватил её маленькое тельце своими длинными руками и прижал к своей груди, где сейчас клокотала целая буря неизъяснимых чувств. Он обнял её крепко-крепко, но с такой выверенной силой, чтобы не сделать ей больно, чтобы лишь передать через это объятие всю глубину своей одержимости, всю мощь своей защиты. — Вот как я тебя люблю, котёнок, — сказал он ей прямо в ухо, его голос был глухим от сдерживаемой интенсивности. — Никакими словами этого не объяснить. Только так. Рири несколько секунд молчала, прижавшись к его одежде. Потом она медленно, неуверенно, обняла его в ответ. Её ручки были слабыми, её объятие — неловким, но для Доумы оно значило больше, чем все сокровища мира. — Понятно, — тихо сказала она. Он наконец отпустил её, но его рука осталась лежать на её плече, поддерживая физический контакт, эту невидимую пуповину, что связывала их. — Тебе понравилось? — спросил он, снова надевая маску лёгкой беззаботности. Она кивнула, её палец потянулся к ещё влажному от его поцелуя месту на щеке. — Было… тёпло. Это слово, вырвавшееся у неё, было высшей наградой. Тёпло. Для него, холодного демона, она была единственным источником тепла во всей вселенной. — Я рад, — сказал он, и на этот раз его улыбка была самой настоящей за весь день, может, даже за всё столетие. Он снова усадил её перед листом бумаги, поправил кисть в её руке. Рири вернулась к своему узору, её лицо вновь приняло сосредоточенное, отрешённое выражение. Инцидент был исчерпан. Её вопрос был удовлетворён — не словами, а действием, ощущением. Она получила свой ответ. Доума же продолжал сидеть и смотреть. Но теперь его наблюдение было окрашено новой гаммой чувств. Он смотрел на её тонкую шею, на хрупкие ключицы, на белые ресницы, прикрывающие тот самый, ясный глаз.

И мысль, которую он обычно гнал прочь, на этот раз ненадолго задержалась, тёплая и обнадёживающая:

— Неважно, как это называется. Она здесь. Она моя. И этого достаточно. На данный момент — более чем достаточно.

Он протянул руку и снова погладил её по голове, просто чтобы почувствовать шёлк её волос под своими пальцами. Рири не отреагировала, полностью погружённая в свой внутренний мир, мир, в который он был единственным, кому был разрешён вход.