Часть 6

Одна из уже обыденных ночей в покоях Доумы была густой и беззвучной, как всегда. Воздух, плотный от аромата благовоний и её собственного, божественного запаха, казалось, поглощал любые звуки. Рири сидела на циновке, только что после бани. Её кожа ещё хранила лёгкий румянец от горячей воды, а волосы, тщательно расчёсанные им, лежали на её плечах и спине пушистым, абсолютно белым облаком. Она была одета в тонкую спальную одежду — короткое кимоно из мягчайшего хлопка, и её бледные, худенькие ножки были босыми. Она сидела неподвижно около окошка, уставившись в щель между задвинутыми шторами, глядя на мрак ночи. За окном скрывался мир, куда она не выходила с того дня, как переступила порог храма. Месяцы жизни в этих стенах, в этом искусственном сумраке, прошли для неё, казалось, незаметно. Её внутренний мир был богаче внешнего. Но сейчас что-то щёлкнуло. — Я хочу погулять на улице, — произнесла она своим ровным, без интонации голосом, нарушая тишину. Доума, который перебирал чётки, сидя напротив, поднял на неё взгляд. Его улыбка оставалась невозмутимой. — Уже слишком поздно и холодно, котёнок, — сказал он ласково. — К тому же ты после бани. Поры открыты. Хочешь заболеть? Он использовал логику, доступную её пониманию. Физический дискомфорт, болезнь — это были понятные доводы для дитяти её ума. Рири не повернула головы. Она продолжала смотреть на шторы, как будто пытаясь увидеть сквозь них. — Не хочу, — ответила она, повторив его формулировку. Но затем добавила, и в её голосе впервые за всё время прозвучала едва уловимая, но упрямая нота: — Но я очень хочу погулять… Он замер. Это «очень» было новым. Обычно её желания были пассивны, она принимала то, что давали. Но сейчас в её словах было активное хотение. Настоящее, осознанное желание. Он отложил чётки. Его радужные глаза внимательно изучали её. Отказ был бы простым и логичным. Но он почувствовал странное любопытство. Что она увидит там, в ночи? Как отреагирует? Её реакция на внешний мир всегда были для него источником бесконечного очарования. — Хорошо, — неожиданно согласился он, широко улыбаясь. Улыбка его касалась его глаз, делая его взгляд на неё ещё мягче. — Но ненадолго. И ты не пойдёшь, иначе простудишься. Я понесу тебя. Он встал, подошёл к большому сундуку и достал оттуда тёплое, стёганое одеяло из шёлка, мягкое и лёгкое. Затем он подошёл к ней, опустился на колени и бережно, как заворачивают драгоценность, укутал её с ног до головы, оставив снаружи только её лицо. Она позволила ему сделать это, её тело оставалось расслабленным. Потом он поднял её на руки. Она была лёгкой, как пушинка, в своём коконе из одеяла. Выйти из храма можно было через потайной переход, ведший прямо в глубину сада, минуя коридоры, где могли находиться люди. Дверь бесшумно отворилась, и их обоих встретил ночной воздух. Он был холодным, свежим и влажным. После спёртой атмосферы комнаты он показался пьянящим. Луна, почти полная, висела в безоблачном небе, заливая всё вокруг призрачным, серебристым светом. Тени от сосен и клёнов были густыми и чёткими, как чёрные чернила на серебряной бумаге. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь далёким криком совы. Рири замерла в его объятиях. Её единственный живой глаз расширился. Она никогда не видела такой ночи. В её деревне ночь была тёмной и пугающей, полной странных и громких звуков. Здесь же, в ухоженном саду храма, ночь была прекрасной, почти театральной. Доума медленно шагал по гравийной дорожке. Его шаги были бесшумными. Он смотрел не по сторонам, а на неё. На её лицо, на котором отражалась лунная белизна. Её обычно расфокусированный взгляд был теперь прикован к окружающему миру с интенсивностью, которую он редко у неё видел. Она смотрела на лунный свет на гравии, на причудливые узоры теней от ветвей, на тёмную гладь маленького пруда, в которой плавала вторая луна. Он нёс её по саду, и она, казалось, забыла дышать. Вдруг она произнесла, не отводя взгляда от пруда: — Холодно… но красиво. Эти слова, простые и искренние, тронули его больше, чем любая поэзия. Она не просто констатировала факт, она давала эстетическую оценку. Её внутренний мир приоткрылся наружу. — Да, — тихо согласился он, глядя на её лицо. — Очень красиво. Они подошли к небольшому мостику, перекинутому через ручей. Доума остановился, позволив ей рассмотреть всё. И тут она сделала нечто совершенно неожиданное для Доумы. Она медленно повернула голову и посмотрела прямо на него. Не на его подбородок, не на губы, а прямо в глаза. Её живой, светло-красный глаз встретился с его радужными. А её слепой, серый зрачок был направлен в ту же сторону, создавая жутковатое, завораживающее ощущение, будто она видит его одновременно и в этом мире, и в каком-то ином. Это был первый раз. За все эти месяцы она никогда не смотрела ему прямо в глаза. Её взгляд всегда скользил мимо, уходил в сторону, фокусировался на деталях его лица, но никогда — на глазах. И в этом взгляде не было страха, не было любопытства в привычном понимании. Это был взгляд… узнавания. Глубокого, бездонного, молчаливого узнавания. Казалось, в этот миг все барьеры, все странности её восприятия рухнули, и она увидела самую суть того, кто держал её на руках. Не святого, не демона, а просто… его. Доума застыл. Его собственное дыхание замерло. Он чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Это был не страх, не волнение. Это было потрясение. Ощущение, что его видят. По-настоящему. Впервые за всю его долгую, вечную жизнь. Его маски, его роли, его улыбка — всё это растворилось под этим двойным, живым и мёртвым взглядом. Она смотрела на него, и он был голым, лишённым всякой защиты. Он не мог отвести взгляд. Мир вокруг — луна, сосны, звёзды — перестал существовать. Остались только они двое, замершие на мостике в лунную ночь. — Ты… — начала она, её голос был тише шёпота. Он не дышал, ожидая. — …сегодня пахнешь особенно сильно, — закончила она. И снова её комментарий был не о его сути, а о запахе. Но на этот раз это прозвучало иначе. Не как констатация факта, а как нечто большее. Как если бы этот запах был её способом понять его состояние. Её слова разрядили напряжение. Доума почувствовал, как воздух снова наполнил его лёгкие. Он не нашёл, что сказать. Он просто прижал её чуть крепче к себе, чувствуя сквозь одеяло хрупкость её косточек. Рири не отводила взгляда ещё несколько секунд. Потом её глаз медленно скользнул обратно к пруду, к отражению луны. Момент прошёл. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось между ними на фундаментальном уровне. — Тебе нравится? — наконец прошептал он. Она кивнула, уткнувшись лицом в его грудь. — Можно ещё немного? — попросила она, и в её голосе снова послышалась та самая, редкая для неё интонация — тихое, искреннее желание. — Конечно, котёнок, — ответил он, и его голос дрогнул. — Сколько захочешь. И он продолжил свою прогулку по ночному саду, но теперь он нёс не просто свою слепую девоницу, свою драгоценность.

Лунный свет продолжал заливать сад серебристой магией, а тишину ночи нарушал лишь мягкий хруст гравия под босыми ногами Доумы. Он не спешил, неся Рири по извилистым тропинкам, давая ей время впитать каждый образ, каждый звук. Её неожиданный, пронзительный взгляд всё ещё жёг ему душу, оставляя после себя странное, щемящее чувство уязвимости и восторга. Он ждал, что она снова замкнётся в себе, что её мимолётная вовлечённость угаснет. Но она молчала не потому, что отстранилась, а потому, что была переполнена впечатлениями. Её живой глаз жадно ловил детали: иней, поблёскивающий на листьях папоротника, замысловатый узор коры на старой сосне, танец мотылька в луче лунного света. Она лежала на его руках, завёрнутая в одеяло, как в кокон, и её голова была повёрнута так, что она могла видеть его лицо, освещённое луной. И спустя долгое время, когда они уже завершали второй круг по саду, она нарушила тишину. Её голос был тихим, но абсолютно ясным. — Мне нравится твоё лицо. Слова были произнесены с той же простой констатацией, с какой она могла бы сказать «трава зелёная». Но для Доумы они прозвучали громче любого признания в любви, которое он когда-либо слышал за свои столетия. Его сердце, обычно холодное и неподвижное, сделало странный, замирающий толчок. Он посмотрел на неё. Её взгляд блуждал по его чертам — по высоким скулам, по идеальной линии густых бровей, по вечной, застывшей улыбке. — Считаешь меня красивым? — спросил он, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал с лёгкой, почти застенчивой ноткой. Он, чья внешность была частью его оружия, его маски, вдруг жаждал услышать подтверждение именно от неё. Рири кивнула, её белые волосы мягко шелестели по шёлку одеяла. — Да, считаю, — ответила она. И после паузы добавила: — Оно… ровное. И симметричное. Кроме улыбки. Она всегда одинаковая, как будто её нарисовал кто-то. Он застыл. Она не просто назвала его красивым. Она проанализировала его красоту с точки зрения геометрии и постоянства. И снова попала в самую точку. Его улыбка была нарисованной, искусственной. И она это видела. Но почему-то это не делало её в её глазах хуже. Она просто констатировала факт, и этот факт ей нравился. Он не нашёл, что ответить. Он снова лишь прижал её чуть ближе, и они продолжили путь. Чувство благодарности, возникшее в нём ранее, росло и крепло. Через некоторое время Рири подняла голову и уставилась на небо, усеянное бесчисленными бриллиантами звёзд. Для городского жителя эпохи Тайсё звёзды были куда ярче и заметнее, чем сейчас. Млечный Путь раскинулся через всё небо сияющей рекой. — А что там за звёзды? — спросила она. — Далеко-далеко, — ответил Доума, следуя за её взглядом. — Огромные огненные шары, как наше солнце, только очень далеко. — А что на них? — Ничего, котёнок. Камни, огонь. Жизни там нет. Рири долго смотрела на звёзды. — Жаль, — сказала она наконец. — Было бы интересно посмотреть. Он улыбнулся её простодушию. Мысль о межзвёздных путешествиях была столь же абсурдной для того времени, сколь и прекрасной. Они подошли к небольшой беседке, увитой диким виноградом. Воздух здесь был напоён влажным запахом земли, мха и сладковатым ароматом ночных цветов. — Здесь вкусно пахнет, — заметила Рири, её ноздри слегка расширились. — Не так, как в комнате. По-другому. — Тебе нравится? — Да. Здесь много запахов. Они не мешают друг другу. Они… слоями. Её способ восприятия мира снова поразил его. Она не просто чувствовала запах сада — она разлагала его на составляющие, как учёный, и находила в этой сложности гармонию. Для него же сад пах просто природой. Но для неё это была симфония. Он сел на деревянную скамью в беседке, усадив её к себе на колени. Она сидела, прижавшись к его груди, и смотрела в ночь. И в этой тишине, под аккомпанемент ночных насекомых, из её памяти всплыло что-то давнее. — Тот дядя так сильно кричал, — сказала она вдруг, и её голос оставался ровным, но в нём послышалась лёгкая, неприятная нота. — Мне было неприятно. Доума понял, о ком она. О Кэндзи, том старейшине, который обвинял его с такой яростью. — Он был зол, — мягко объяснил он. — Иногда люди, когда злятся, кричат. — Почему? — Потому что боятся. Или потому, что не могут получить то, что хотят. Рири задумалась. — А ты никогда не кричишь. — Нет, — согласился он. — Мне это не нужно. Она кивнула, как будто это было вполне логичным объяснением. Её ум принял это. Крик был неприятным и ненужным. Отсутствие крика — норма. Они сидели так ещё несколько минут, и он уже подумывал, что пора возвращаться, как она задала самый трудный вопрос. Самый тихий и самый пронзительный. — Почему я не нравилась маме с папой? Вопрос повис в воздухе, холодный и острый, как лезвие. Она произнесла его без обиды, без печали. С тем же любопытством, с каким спрашивала о звёздах. Она просто хотела понять логику мира. Доума почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Глубокая, древняя ярость ко всем тем, кто посмел причинить боль этому существу, даже просто своим безразличием. Но его голос остался мягким, как шёлк. — Они не понимали тебя, котёнок, — сказал он, гладя её волосы. — Они видели, что ты не такая, как все. А люди часто боятся того, что не похоже на них. Им становится стыдно, или страшно. Рири слушала, её слепой глаз был устремлён в темноту сада. — А ты не такой? — Да, — ответил он, и это была чистая правда. — Я тоже не такой, как все. Мы с тобой похожи. Поэтому я тебя и понимаю. И ты мне нравишься. Очень. Он сделал ударение на этом слове, повторяя её же «очень», сказанное ранее. Она повернула голову и снова посмотрела на него. На этот раз её взгляд был задумчивым. — А они… они теперь в твоём Раю? Вопрос был настолько неожиданным и сложным, что Доума на мгновение запнулся. Его Рай был смертью. Освобождением от страданий, которое он дарил людям, поглощая их. Но её родители были живы. Они ушли, чтобы жить своей жизнью, бросив её. — Нет, — ответил он честно. — Они не в Раю. Они просто… далеко. — И им там хорошо? Он посмотрел на её чистое, наивное лицо и не смог солгать. — Я не знаю, Рири. Но тебе-то здесь хорошо? Она внимательно посмотрела на него, как будто проверяя его слова на истинность. Потом её взгляд скользнул по беседке, по звёздам, по его лицу. — Да, — сказала она просто. — Здесь тихо. И ты… не кричишь. И пахнешь приятно. Этих слов было достаточно. Для неё «хорошо» измерялось простыми, тактильными и сенсорными категориями. Отсутствие крика. Приятный запах. Тишина. Он обнял её, чувствуя, как её маленькое тело полностью расслабляется в его объятиях. Все её вопросы, казалось, получили ответы, удовлетворившие её любопытный ум. — Знаешь, Рири, — прошептал он ей в макушку, — для меня ты самая лучшая. Самая красивая. И самая умная. И мне всё равно, что думают другие. Ты всегда будешь со мной. Она не ответила. Она просто закрыла глаз и, кажется, начала засыпать, укачиваемая его мерными покачиваниями и звуком его голоса. Её дыхание стало ровным и глубоким. Доума сидел с ней на руках ещё долго, после того как она уснула. Он смотрел на звёзды, на луну, на тёмный сад.

На неё.

Он касался её белесых ресничек подушечками пальцев, пока она спала. Гладил и проводил между пальцами её до жути мягкие шелковистые волосы, иногда аккуратно распутывая внезапный комочек волос. — Именно это называется любовью, Рири?.. — шепнул он больше для себя, но обращаясь к безмятежно спящей Рири. Услышав тихое сопение он улыбнулся и поправил стеганое одеяло у её подбородка. Осторожно, чтобы не разбудить её, он поднялся и понёс её обратно в храм, в их общую вечность.