Глава 7

Гермионе снова приснился сон. В нем она бежала по лесу, где тьма ложилась тяжелым покрывалом, давя на грудь, а впереди мерцали крошечные серебряные огоньки. Они не убегали и не прятались — словно знали, что девушка придет, поджидая ее на каждом шагу. Замедление Гермионы казалось им приглашением, и они манили ее все глубже в чащу, где ее кошмары могли ожить. Лес словно жил своей жизнью, подстраиваясь под ее нервы: чем быстрее она пыталась бежать, тем темнее становилось вокруг, и каждое движение было одновременно бегством и погружением в неизвестность. Сквозь полусон она ощущала знакомую пульсацию в висках — что-то внутри головы не просто билось, а отчаянно пыталось вырваться наружу, словно заключенное существо, требующее свободы. Этот внутренний жар смешивался с напряжением леса, усиливая ощущение угрозы и беспомощности. «Хочу проснуться…» — шептало сознание, и голос этот звучал громче ее собственного дыхания, пронизывая тело и дрожащие мышцы. «Хочу проснуться!» — крик ее разума сталкивался с тьмой, которая не позволяла выйти из сна. Но лес не отпускал. Огоньки продолжали манить все глубже, и внутри Гермионы росло тревожное ощущение: пробуждение здесь не станет спасением, оно будет лишь еще одной ловушкой, которая поглотит ее. Отчаяние нарастало, и она закричала — пронзительно и беспомощно, словно пыталась разорвать сам сон. В этот момент серебряные огоньки неожиданно растаяли, уступив место холодным серым глазам, впившимся в нее. Крик оборвался. Тьма снова сомкнулась, напоминая о своей власти. И вдруг ощущение кошмара сменилось жестокой реальностью. Грубые мужские руки сомкнулись на ее плечах и прижали к кровати. Гермиона моргнула, не сразу осознавая, что больше не спит. Перед ней — Малфой. Его лицо нависало близко к ее, а взгляд… в нем не было насмешки, а только жесткая, подавленная злость. Чужие глаза скользили по ее лицу — резкие, нервные, будто он сам боролся, чтобы не сорваться. И это молчание, полное скрытой угрозы, лишь усиливало ее внутренний ужас. «Он… он пришел, чтобы насиловать меня? Нет. Нет. Нет.» — мысли рвались из головы, отчаянные и панические. Гермиона зажмурилась, словно тьма могла похоронить эти чудовищные догадки. Боль на коже головы вспыхнула вновь, оживляя память о прошлых страданиях. И в ее сознании снова появился голос Максимуса — тихий, бормочущий что-то, когда он пытался залечить ее рваные раны, даря крошечное чувство безопасности в хаосе ужаса. «Мои волосы… Сколько их у меня осталось? Сколько Долохов успел вырвать, прежде чем появился Малфой?» — вопрошала она себя в отчаянии, ощупывая кожу головы, где каждая прядь напоминала о пережитом насилии. Тело невольно вздрогнуло от воспоминаний, и в ушах снова раздался звук, который невозможно забыть: «Малфой кричал. Его крик… был похож на звериный рев». Этот звук сливался, заставляя угрозу стать осязаемой, растворяя ее в настоящем. И именно это напряжение, накопившееся в Гермионе, вызвало резкую реакцию, когда Драко внезапно встряхнул ее, словно выталкивая из вязкой темноты, требуя хоть какого-то отклика. Она дернулась, распахнула глаза и, не сдержавшись, впилась ногтями в его плечо, зашипев от жгучего ощущения. Ее тревога сливалась с яростью и сопротивлением, бурлящими внутри. Малфой внимательно осмотрел ее лицо — нервно, настойчиво, будто искал подтверждение чего-то, что было известно только ему. — Малфой, — выдохнула она сквозь зубы. — Мне больно. Найди другой способ… если уж так хочешь достучаться до меня. Он не ответил, только сжал челюсти сильнее, а она злилась на саму себя за то, что не могла отвести от него взгляд. Серебристый локон упал ему на лоб, и в тусклом свете его серые глаза сверкнули, словно отражая огонь. Внутри что-то хлестнуло: «Красивый, конченный ублюдок». Но прежде чем она успела полностью осознать это мысленно, его пальцы легли на ее шею. Не с той силой, которую она ожидала — хватка была осторожной, почти выверенной. Гермиона на секунду потеряла дыхание от осознания: Малфой будто слишком легко разбирался в ее теле. Словно знал, куда именно коснуться, чтобы подчинить, и где кожа отзывалась быстрее всего. «Может, у меня с Асторией одинаковые пропорции тела?» Драко резко выпрямился, будто сам испугался собственного импульса, и отстранился от девушки. Его взгляд на мгновение задержался на ней — усталый, напряженный, будто он боролся с чем-то внутри. Затем коротким движением головы указал в сторону. Гермиона, все еще тяжело дыша, машинально проследила за направлением его взгляда — и увидела поднос с едой. В тот миг мозг перестал соображать. Остались только инстинкты. Она сорвалась — жадно, как зверь, которому вдруг разрешили жить. Не обращая внимания на боль, схватила хлеб — теплый, свежий, пахнущий пряностями, — и начала глотать огромными кусками. Со стороны это, вероятно, выглядело безумно, но Малфой не остановил ее. Лишь спустя несколько мгновений она снова ощутила его присутствие рядом. Он сидел напротив, хмуро глядя на стол. Его выражение лица было привычно холодным и строгим, но в нем впервые промелькнуло нечто иное. Интерес. Или, может быть, сомнение. «От Малфоя зависит моя жизнь. Даже если я не найду способ разрушить клятву, пока между нами сохраняется это хрупкое равновесие — у меня есть шанс отсрочить конец своей магии. Глашатай Темного Лорда, кажется, предпочитает ломать медленно. Он мог бы действовать, как Долохов — резко, с извращенным удовольствием, — но не делает этого. Почему? Можно было бы подумать, что Малфой трус, если бы не одно “но”: он убивает других. Хладнокровно. Без колебаний. Значит, дело не в страхе. В расчете. Может быть, он знает: если ударить слишком быстро, я просто умру. Да, наверное… как жаль, что он не может рассказать мне об этом. А что, если?..» — Драко, — решилась она позвать его по имени, потому что в прошлый раз это сработало. — Ты… мягок со мной, потому что быстрый раскол может меня убить? К ее удивлению, Малфой коротко кивнул. «Надо же… значит, это правда. Может быть, из этого что-то получится» Она всмотрелась в него — в сдержанное лицо, в напряженную линию челюсти. В нем не было ни насмешки, ни жалости. Только холодная выученная выдержка, за которой, возможно, пряталось нечто большее. — И что ты собираешься делать со мной дальше? — тихо спросила она, не столько из тревоги, сколько из потребности знать, куда заведет их этот странный союз. — Насиловать меня? Малфой снова кивнул — быстро, без единого слова. Гермиона вздрогнула. От этого молчаливого согласия, от его ледяной прямоты. Гнев поднялся мгновенно, смешавшись с чем-то похожим на странное, горькое облегчение: гнев — за власть, которой он пользовался так безукоризненно, и облегчение — за то, что он, кажется, знал предел. Что не спешил разрушить ее до конца. — Насилие и ничего больше, — прошептала она, наблюдая, как губы Драко едва заметно шевельнулись. Он что-то сказал — почти неслышно, но слов она не разобрала. Девушка окинула взглядом пространство и поняла, что находится не в шатре — вокруг была настоящая комната. Невеликая, но аккуратно обставленная: старинный письменный стол у стены, полки с книгами, мягкий ковер, приглушавший холод каменного пола. Свет лампы отбрасывал теплое, чуть дрожащее сияние, и Гермиона впервые за долгое время ощутила странное, почти нереальное облегчение. «Мне больше не придётся бояться темноты». — Где я? — спросила она осторожно. — В твоем поместье? Он кивнул. «Значит, Малфой-мэнор… Это конец. В последний раз, когда я была здесь с Гарри и Роном, мы едва выбрались. Если бы не Добби, который дважды нас трансгрессировал… Я даже не хочу думать, чем бы все закончилось». Мысль больно резанула. Простое воспоминание о свободе теперь казалось чем-то нереальным, будто Гермиона вспоминала чужую жизнь. Она не сразу заметила, как Малфой взял кусок хлеба с орехами. Он подсел ближе; его движения были медленными, преднамеренными — настороженно мягкими, почти гипнотическими. Когда он поднес хлеб к ее губам, Гермиона вздрогнула — от странного, тягучего напряжения, прокатившегося по телу, словно разряд. Она подняла взгляд. Взирание глаз Малфоя встретило ее — холодное, замкнутое, и все же в его глубине теплился живой, упорный жар, который он, казалось, изо всех сил пытался спрятать. «А что, если хлеб отравлен?» — мелькнула мысль. Но вместо того чтобы отстраниться, она лишь глубже втянула воздух. Дыхание участилось. Сердце стучало слишком громко — так, что Гермиона боялась, Малфой услышит. Она бы привычно откинула с плеча прядь волос… но вспомнила: их больше нет. Только обломки — короткие, неровные, след от рук Долохова. Малфой, кажется, тоже вспомнил. Его губы сжались в тонкую линию — не злость, скорее нетерпение. Он ждал, а она медлила. И все же не отодвинулась. Почему? Гермиона не знала. Может, боялась его гнева. А может… боялась признаться себе, что ее тянет к нему — вопреки всему. Она откусила хлеб и сжала зубы. Вкус оказался пряным, почти сладким. Рука Малфоя дрожала — едва заметно, словно тело перестало слушаться его воли. Поддавшись внезапному порыву, Гермиона обхватила его ладонь своими пальцами. Кожа была холодной, мертвенно-бледной, и все же от этого холода внутри нее что-то дрогнуло, пробудилось. Малфой вздрогнул так резко, что хлеб выскользнул из его рук и упал ей на колени. Его глаза метнулись к ней — острые, как лезвие. В них мелькнула искра: раздражение, удивление… и еще что-то, чего она не успела прочесть. Драко замер на мгновение, будто пытаясь совладать с чем-то внутри себя, и это молчание оказалось невыносимо напряженным. Резко поднявшись, он вышел, громко хлопнув дверью. «Не стоило его касаться. Для него я — Грязнокровка. Сказать, как ему мерзко от одного моего прикосновения, он не может. Проще — просто уйти». Пальцы машинально потянулись к виску, наткнулись на короткие, обломанные пряди. Остатки ее прежнего “я”. Боль вспыхнула — острее, чем любая рана. Гермиона не удержалась: позволила слезам течь свободно, без звука. Пусть хоть на мгновение, пока ее оставили одну. «Каждый раз, когда Малфой будет касаться меня, я буду умирать понемногу изнутри. А эмоции… магия слишком связана с эмоциями. Если я сломаюсь — сломается и она. Где мне взять хоть искру света, чтобы не утонуть?..» Эта мысль, едва возникнув, обожгла сильнее любого заклятия. Потому что свет — он был у нее. У Гарри, у Рона… у Джинни. Они были ее светом. Но теперь, где они? Мысли о ее погибших друзьях жгли. А о Джинни — рвали на части: она там, в лагере, одна, без защиты. Гермиона карила себя за то, что снова всех подвела. Она поднялась, шатаясь, и начала бродить по комнате, как зверь в клетке. Подошла к окну: за стеклом простиралась густая тьма, будто сама ночь сторожила ее. Пальцы скользнули по корешкам книг на полке — знакомые названия, но теперь они казались чужими, ненужными, мертвыми. «Зачем Волан-де-Морту Глашатай без голоса?» — мелькнула мысль. — «И зачем ему кровь грязнокровок?..» Ответа не было. Но стоило догадке вспыхнуть в сознании, как дверь распахнулась. На пороге стоял Максимус — бледный, с вечной тенью насмешки в глазах. Он вскинул брови, заметив ее на ногах. — Ну, я рад, что у вас хватило сил встать, — произнес он холодно, ставя чемоданчик на прикроватную тумбу. — Хотя, признаться, не советовал бы. У вас не только клятва в крови, но и… нечто чужое в голове, — Максимус усмехнулся краем губ. — А еще вы истерзаны так, что нормальный человек давно бы лежал в коме. Колдомедик коротко кивнул на кровать: — Сядьте. Мне нужно взять у вас кровь. — Зачем? — настороженно спросила Гермиона, инстинктивно отступая на шаг. — Не знаю. И, если честно, знать не хочу, — ответил он с тем равнодушием, за которым пряталась усталость. — Так проще жить. Либо кровь возьму я, либо вас отправят в лагерь. В общую очередь. Гермиона резко подняла голову: — Тогда отведите меня туда. Я буду сдавать кровь, как и остальные. Я ничем не отличаюсь от них. Максимус тихо усмехнулся: — Увы. Мистер Малфой запретил вам покидать поместье. Он говорил спокойно, почти отрешенно, как врач, который давно перестал удивляться человеческой боли. — Вы будете полезны Ордену, — добавил он, делая ударение на последнем слове. — Но жить в лагере больше не будете. Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнула тень искренности или сожаления. — И если хотите знать мое мнение… на вашем месте я бы не возражал. Особенно после того, что с вами уже случилось. Гермиона сжала кулаки. «Как он не понимает? Пока я здесь, в относительной безопасности, Джинни остается там — среди Долохова и прочих чудовищ. Я в тепле, она — в аду. Нет. Нет!» Гермиона даже не заметила, как сорвалась с места, словно чья-то чужая воля толкнула ее вперед. Дверь поддалась под ее руками; за спиной раздался обреченный вздох Максимуса, но она уже не слышала ничего — бежала. Коридоры тянулись длинной серой лентой, портреты на стенах оживали, и кричали ей вслед — искаженные, злобные лица отзывались из рам: «Грязь! Я вижу грязь! Грязь в поместье великой чистокровной семьи!» Слова резали, подкатывали к горлу, но Гермионе было не до боли — ноги несли вперед, будто уносили от неминуемого. Остановиться казалось невозможным. И все же она остановилась. Дорогу ей перегородил ребенок. Крохотная девочка, едва научившаяся стоять. Светлые, почти платиновые пряди обрамляли ее лицо; глаза — теплые, ореховые — смотрели на Гермиону с тем бесстрашным любопытством, свойственным только детям. Девушка застыла, не понимая, почему не может пройти мимо, почему дыхание срывается, а сердце будто останавливается. Ее взволнованный взгляд упал на крошечную ручку, обвязанную тонкой красной ленточкой. Догадка сковала ее тело. «Красная лента… как у Малфоя. Это его ребенок. Его дочь». Ребенок Малфоя — и в груди всплыла смесь ужаса и растерянности, потому что она не знала, что теперь чувствовать. — Ты?! — крик разрезал воздух. Гермиона вздрогнула и резко обернулась. Астория влетела в коридор, как хищница: широкие шаги, распахнутые руки, лицо исцарапано яростью. Она подхватила девочку, прижала к груди и метнула на Гермиону взгляд, режущий сильнее любого заклинания. — Что ты делаешь в коридоре, грязнокровка?! — голос Астории звенел сталью. — Кто тебе позволил подходить к моей дочери?! Девочка всхлипнула, ощутив материнскую тревогу; Астория сжала ее крепче. — Малфой! — завопила она так громко, что стены задрожали. — Она тронула нашу дочь! Мысли Гермионы застопорились: «Малфой рядом. Он всегда рядом. И это не всегда безопасно». — Я не трогала ее, — дрогнул голос Гермионы, но она не отводила глаз. Астория усмехнулась и прижала ребенка еще плотнее к себе. За почти полтора года в ней почти ничего не изменилось — та же холодная красота, та же уверенность слизеринской хищницы, которая не отпускает добычу. — Драко не интересуется правдой, — сухо сказала она, и ее глаза пробежали по Гермионе оценивающе и скользко. — Один лишний взгляд на его дочь — и можешь поплатиться жизнью. А что ты вообще здесь делаешь, безволосое создание? Разве тебе не место среди прочего отребья? Гермиона закусила губу: «Она знает? Знает, что Малфой делает со мной и зачем?» — Простите, мэм, — прозвучал ровный голос Максимуса за спиной девушки. — Мне было велено вашим супругом взять кровь у Грязнокровки. Уверяю вас, она больше не потревожит ваш покой. — Постарайся, чтобы это так и было, Максимус. Фыркнула, словно отгоняя надоедливую муху, и, сверкая презрительным взглядом, удалилась, унося на руках девочку. Гермиона смотрела им вслед и не понимала, почему в один миг ее одолела тоска. — Вы совсем с головой не дружите, — резко проговорил Максимус, возвращая ее к реальности. Он вел Гермиону обратно в комнату, сжимая ее руку так сильно, что в ладони проступили вены. — Последнее, что вам сейчас нужно, — это контакт с ребенком господина. Гермиона опустила глаза. Еще миг назад в них теплилась та дрожащая искра — вспыхнувшая, когда она увидела маленькую платиновую головку. В этом проклятом месте она наконец нашла свет, за который хотела держаться. И им оказался ребенок ее врага. — Я не ждала этой встречи, — прошептала она, будто оправдываясь перед самой собой. Максимус грубо усадил ее на стул у низкого столика и не позволил подняться. Его лицо оставалось суровым, но в голосе вдруг прозвучала усталость, которой Гермиона раньше не слышала: — Глашатаю Темного Лорда все равно, — сказал он глухо. — Он ревнив до безумия. Советую держаться от ребенка подальше. Поняли? Гермиона подняла глаза, полные слез. — Почему вы мне помогаете? Колдомедик не ответил сразу. Молча достал узкую серебристую палочку и осторожно закатал рукав девушки. Свет лампы лег на ее бледную кожу, высветив тонкую вену. Максимус навел палочку и произнес тихое, неразборчивое заклинание. Легкий укол — и покалывание почти сразу исчезло. — Я ненавижу смерть, — сказал он наконец, убирая палочку. — Любую. Даже самую грязную. В мои планы не входит приводить вас к ней. Если будете думать своей головой — выживете. Иначе… снова пострадаете. Гермиона не сразу поняла, кого он имеет в виду — себя, ее или того ребенка. Но что-то сжалось внутри, и к горлу подступила новая волна — благодарность, страх, вина, все сразу. Она чуть наклонилась вперед, словно пытаясь ухватить смысл его слов, но Максимус уже защелкнул чемоданчик, возвращаясь к своей привычной строгости. Он продолжил, чуть тише, словно обращаясь не к ней, а к самому себе: — Глашатай готов убить любого ради своей семьи. И это не раз было доказано. Единственный, кого он по-настоящему боится, — Темный Лорд. Ему он служит безоговорочно. Вы несете знамя своих… грязнокровок, а он несет знамя нынешней власти. Слова Максимуса отозвались где-то глубоко внутри девушки. «У Малфоя — дочь. Маленькая, хрупкая жизнь, ради которой он, кажется, и держится. Не Темный Лорд, а она. Именно ради нее он дышит. Иначе все его угрозы давно бы обернулись делом», — подумала она, сжимая кулаки. Она шумно выдохнула, будто пытаясь вытолкнуть из себя колючую мысль. «У Драко есть ради кого жить. У него есть семья. А моя… моя даже не вспоминает обо мне». Горечь расплескалась внутри, давя на грудь. Гермиона вцепилась пальцами в браслет, сжимая его до боли. Ей нужно было за что-то держаться, чтобы не утонуть в собственных мыслях. Этот браслет — их связь. Нить, связывающая ее с Драко. Она не знала, почувствует ли Малфой ее прикосновение. И если почувствует — обрадуется ли? Вряд ли. Скорее, сочтёт это слабостью. «Я не могу позволить, чтобы хоть кто-то видел мою слабость. Тем более он». Сон не приходил. Каждый шорох в тишине отзывался тревогой; казалось, вот-вот дверь распахнётся, и Малфой войдёт — холодный, безжалостный, с тем пустым взглядом, что пугает сильнее крика. Чтобы не сойти с ума от ожидания, Гермиона заставила себя шептать слова из той самой песни — как заклинание, как тихую мантру против боли: — Твои пальцы, сжатые в кулаки, — не для слез, а чтобы держать весь мир. Она так и не сомкнула глаз до рассвета. Веки резало от усталости, но сон не приходил. Гермиона лежала, уставившись в темноту, где даже тени казались враждебными. Когда дверь тихо скрипнула, она не вздрогнула, просто обратила внимание на вошедшего Максимуса. «В этом мире не осталось места, где я могла бы чувствовать себя защищенной». Он не сказал ни слова. Только поднял палочку, и в воздухе запахло чем-то острым, металлическим. Легкое жжение у корней, и волосы начали отрастать вновь. Гермиона не двинулась, не подняла руки, не попыталась остановить его. Она не хотела знать, что происходит. Когда первые каштановые пряди смешались с ослепительно платиновыми, ее будто пронзило током. В отражении на гладкой поверхности шкафа на нее смотрело нечто чужое — существо, искусственно собранное из обломков. «Это не я. Это тело изуродовали, а теперь закрепили на моей голове чужой цвет, как клеймо. Единственное, что делало меня собой, — вырвали с корнем». Пальцы дрогнули, но она не заплакала. Слезы не приходили, будто внутри все уже высохло. Гермиона поднялась и, не оборачиваясь на Максимуса, направилась в ванную. На этот раз она включила горячую воду. Пар быстро заполнил пространство, скрывая ее силуэт, а обжигающее тепло заставляло дыхание сбиваться. Вода жгла порезы на руках, но дискомфорт приносил странное утешение. Она стояла под струями, пока небо за окном не начало светлеть, словно горячие потоки могли смыть все — страх, стыд, чужую кровь, саму память. Когда она, наконец, вышла, движения ее были медленными, натянутыми, словно тело двигалось отдельно от воли. Она надела серое платье, которое принесла Топси. Ткань липла к влажной коже, холодная и безликая, как и все вокруг. Теперь в зеркале на неё смотрела не Гермиона Грейнджер. Лишь тень девушки, в которой от прежней остались только глаза — усталые, выжженные, но все еще живые. — Глашатай ждет тебя, — произнес колдомедик. Он действительно ждал. Стоял у двери — отстраненный, без шлема. Гермиона невольно заметила это: редко ее враг решался появляться перед ней без защиты, почти открытый миру. Почти. Когда она приблизилась, Драко протянул к ней обе руки. Гермиона остановилась, не понимая, чего он хочет, пока один из портретов на стене не прошипел ядовито: — Хозяин требует твои руки, Грязнокровка. — Ш-ш-ш, — резко оборвал его Малфой, метнув в сторону портрета взгляд, полный ледяной ярости. Не желая испытывать терпение Драко, Гермиона медленно вложила ладони в его руки. Пальцы сомкнулись осторожно, но властно. Большие пальцы скользнули по свежим порезам на ее запястьях, и по коже мгновенно пробежал ток, словно под кожей вспыхнули крошечные искры. Прикосновение было не жестоким, а почти бережным. Он изучал ее руки с вниманием, от которого у Гермионы перехватило дыхание, будто читал невидимый текст, вырезанный прямо на ее теле. Каждое движение отзывалось в ней жаром, непрошеным и стыдным. Она ощутила, как мурашки пробежали по позвоночнику. Воздух между ними сгустился, словно тянулся в тонкую, дрожащую нить. «Наверное… я просто слишком соскучилась по человеческому прикосновению», — подумала она с горечью, но рук не отняла. Малфой чуть кивнул — коротко, как будто подтверждая что-то про себя. Один резкий, почти военный жест — и Гермиона поняла: он приказывает следовать за ним. «Интересно, Астория уже рассказала ему о встрече с их дочерью? Наверняка. Тогда почему он не злится?» Они шли молча по длинному, темному коридору Мэнора. Холодный камень стен словно впитывал звук шагов, и каждый отголосок отдавался в груди тягучим страхом. Гермиона чувствовала: что-то в Малфое изменилось. В его походке, в сдержанности движений, будто под поверхностью льда кипел металл. От этого напряжения исходило почти физическое тепло, и оно заставляло ее сердце биться быстрее. «Кажется, он готов обернуться и бросить в меня аваду…». Она вздрогнула от этой мысли. «Но ведь два непростительных не сработали. Почему?» Не успела додумать — Драко внезапно схватил ее за локоть и резко втолкнул в комнату. Сердце ухнуло вниз. Воздух стал густым, как перед бурей. Гермиона узнала это место сразу — гостиная. Та самая. Здесь, среди выжженных теней и запаха холодного камня, Беллатриса когда-то заставила ее кричать, пока не сорвался голос. Каждый отблеск свечи оживлял призраков боли, заставляя кожу стягиваться от воспоминаний. А в центре комнаты стоял Он. Волан-де-Морт. Мир мгновенно сузился до одной точки — его пристального взора. Но еще сильнее ее пронзило другое: змея — скользящая, холодная, живая, Нагайна, та, что должна была умереть. «Как?.. Крестраж… но этого не может быть…». — Драко, мой мальчик, — голос Волан-де-Морта растянулся, словно яд, разливающийся по венам. — Ты привел ко мне Грязнокровку. Хорошо… Подведи ее ближе. Рывок. Удар в спину. Каменный пол. Боль. Холод под коленями, будто сама земля отвергала ее. «Что за…?!». Следующий миг обрушился, как плеть: Драко схватил ее за волосы и откинул голову назад. Мир рванулся. Боль выстрелила в глаза, и Гермиона на секунду потеряла дыхание. Теперь она смотрела прямо в лицо смерти, в глаза того, кто отнял у нее всех, кого она любила. Но среди ненависти к Лорду мелькнула другая, острая, как порез, мысль: «А тот, кто держит меня сейчас… не он ли недавно протянул мне хлеб, когда я медленно умирала от голода?» Чтобы выжить рядом с чудовищем, он сам должен им быть. Но где та черта, после которой притворство превращается в сущность? Или тот жест был всего лишь издевкой? Размышления прервало шипение Волан-де-Морта: — Грязнокровка, — произнес он, сжимая ее подбородок. — Говорят, ты неподвластна непростительным заклинаниям. Проверим. Драко отпустил ее и отступил. Гермиона поняла: сейчас последует то, чего она так боялась. Пальцы сами вонзились в ладони, готовые к сопротивлению. — Круцио. Тишина. — Империо. Снова — ничего. Волан-де-Морт прищурился, и его зрачки сузились в щели, останавливаясь на браслете, выглядывающем из-под рукава. — Диффиндо. Звук металла, что треснул, словно живое. Куски браслета упали к ее ногам. «Он думает, это защита Малфоя… Как же он ошибается». Новое заклинание. Ещё одно. Авада Кедавра. Свет — и пустота. Ни боли. Ни крика. Ни конца. Гермиона не могла дышать. Мир рассыпался. Страх и неверие сплелись в комок. «Почему? Почему теперь — ничего?» — Странно, — голос Лорда зашипел, как будто сквозь ледяные зубы. Он коснулся ее волос, и по коже побежали мурашки. — Что с твоими волосами, Грязнокровка? — Я не знаю, — тихо ответила она, ровным голосом, чтобы никто не услышал, как дрожит сердце. Он резко отдернул рукав. На ее коже проступали темные прожилки клятвы. Волан-де-Морт усмехнулся, и эта улыбка казалась одновременно холодной и жестокой. — Отлично. Клятва двигается дальше. А вот ты, Драко… — глаза его вспыхнули кроваво. — Почему с моей задачей справился не ты? Тишина опустилась вязкой пеленой, и каждый звук казался оглушающим. Шаги за спиной прорезали это молчание, заставляя сердце сжаться. — Наслаждаешься? — голос Лорда хлестнул, как плеть. — Я не просил тебя щадить Грязнокровку. Ее кровь — мусор. Шипение змеи прорезало воздух. Гермиона наблюдала, как она скользит по полу, и этот звук будто двигался внутри нее — вдоль позвоночника, по венам, по сердцу. Страх и отвращение переплелись в странном, болезненном ощущении. — Да, она твой подарок, — усмехнулся Лорд. — Но не забывай, кто здесь хозяин. Пауза. Вздох. И сталь в голосе: — Думаю, наказание послужит тебе уроком. Что-то оборвалось внутри. Гермиона не понимала, почему страшно не за себя. Страшно за него. За Малфоя. «Он рядом… В нем — и угроза, и мое спасение», — прошептала она мысленно, сама не веря в это. Звук борьбы за спиной. Глухой хрип. Шипение змеи. Гермиона не обернулась — не могла. Страх смешался с чем-то горячим, мучительным, будто в груди раскрылось не сердце, а рана. «Зачем, Малфой? Я не просила твоей защиты…» И вдруг — мысль, от которой все внутри стянулось: у него есть дочь. «Но разве ребенок оправдывает все, что он делает?» Ответа не было. Только боль. И странное, непрошеное чувство, которое невозможно назвать. Оно проникало в каждую клетку, цеплялось за нервы, не отпуская. Гермиона чувствовала его — не глазами, а кожей и дыханием. Даже когда Драко молчал, он был здесь, причиняя боль и одновременно оставаясь единственным, кто видел ее живой. Это присутствие словно направляло ее движения, заставляя действовать. Она подняла с пола расколотый браслет и сжала его в ладони. Металл обжег кожу, отдавая ту же острую, едва уловимую боль, что сопровождала её рядом с ним. — Я рядом, — шепот сорвался с губ сам. Не для себя — для него. Может, она просто хотела вернуть то мимолетное, что мелькнуло между ними когда-то — жест, крошечный шанс на помощь. Или искала опору, чтобы не утонуть в страхе. Он спас меня. Пусть один раз. Пусть не ради меня. Но спас. «Он может спасти… и убить — с одинаковой легкостью» Голос Лорда прорезал воздух, острый, как нож: — Впусти ее в свою голову. Пусть понимает тебя. Ты владеешь легилименцией и окклюменцией лучше всех после меня. А теперь — забирай свое отребье и работай. Рывок за руку — и воздух вырвало из груди. Драко стоял бледный, с алыми следами на шее. Волосы растрепаны, глаза выжжены чем-то, что Гермиона не смогла назвать. «Она… змея… душила его…» Малфой повел ее к выходу. Без слов, молча. Между ними была тишина, от которой хотелось закричать. Он довел до комнаты. Толкнул внутрь. И так же быстро исчез. Тишина рухнула, как дверь. Холод прошел сквозь кости. И вдруг Гермиона поняла: кошмар только начинается. А между страхом и спасением был лишь один голос, который удерживал ее на грани. Его.