Глава 8

Руки невыносимо чесались. Гермиона пыталась унять зуд легкими движениями ногтей, но каждый раз оставляла на коже кровавые следы. Боль была не только физической, она проникала глубже, сковывая мысли и движения. Слезы текли беспрестанно, смешиваясь с жгучей усталостью. Казалось, плачет не она — плачет все ее тело, уставшее быть сосудом боли и ужаса. — Гарри, однажды ты просил меня не плакать… но, похоже, это выше моих сил, — прошептала она в пустоту. С каждым днем плач звучал все чаще — от тишины, от пустоты, от чувства, что она осталась совсем одна в мире, ставшем для нее ледяным и чужим. — Один… два… три… четыре… пять… — вела счет страшным порезам. Между ними поблескивало слово, выжженное навсегда: «грязнокровка». Каждый новый порез пугал ее — вдруг завтра появится еще один? «Снова одна. Я не сойду с ума… не сойду с ума», — повторяла она себе, пытаясь удержать рассудок в руках и нервно потирая раненные кисти. Ощущение безысходности не отпускало: стены мрачной комнаты, где она провела уже неделю, казались не только тюрьмой, но и продолжением боли. За окном не было ни света, ни звука — лишь редкий стук дождя по стеклу, усиливающий ощущение изоляции и пустоты. Она не знала, что стало с Орденом… с теми, кто уже давно перестал считать себя свободными. Пострадал ли тот мальчик, за которого она вступилась? Жива ли Джинни? Каждая минута ожидания вгрызалась в нее, как тупой нож — медленно и мучительно, оставляя чувство безысходности, которое не отпускало ни днем, ни ночью. Ее жизнь ограничивалась четырьмя стенами: она ела, спала и читала, пока это не доводило до тошноты. Слова теряли смысл, буквы расползались перед глазами. И однажды что-то внутри не выдержало — она с силой опрокинула стеллаж, и грохот книг разорвал тишину комнаты. Потом пришел стыд. Маленькая Топси осторожно убирала последствия ее вспышки, а Гермиона стояла рядом, ощущая, как тяжесть вины давит на грудь. «Мне нужно хоть что-то услышать. Хоть кого-то… Тишина ломает меня», — думала она, и стремление уловить хоть малейший знак жизни становилось невыносимым. Чтобы заглушить пустоту, Гермиона начала настукивать знакомые ритмы по стене или столу, напевать тихие мелодии — те самые, что мама пела ей перед сном. Сначала это помогало: тепло воспоминаний окутывало ее, создавая крошечный островок безопасности. Но вскоре реальность нахлынула снова, тяжелой волной. Гермиона прижала ладони к ушам — будто могла удержать голос матери, не дать ему исчезнуть. Он ускользал. Становился все дальше. «Нет… ты здесь. Рядом. Всегда рядом…» — повторяла она, как молитву, боясь, что тишина поглотит даже шепот ответа. Каждый вечер ей приносили один и тот же хлеб с орехами. Его запах тянулся по комнате вязкой нотой, вызывая тошноту, словно тело отказывалось принимать этот ритуал повторения. Затем появлялся Максимус — тихий и отрешенный. Он брал кровь, и тяжелая тишина снова заполняла комнату. «Малфой… Он обрек меня на одиночество. Он хочет, чтобы я страдала», — прошипел внутренний голос. Гермиона резко ударила себя по лбу. «Замолчи… Это все Малфой. Все — Малфой». Мысли кружились в голове, словно бешеный вихрь, удерживая рассудок на грани безумия. Слова внутри стали ее щитом — уже не впервые. Она вспоминала год, проведенный на острове, где тишина была спутницей, а не палачом. Там она могла дышать спокойно. «Но это место… другое», — подумала Гермиона, ощущая холод металла одиночества, сжимающий ее изнутри. — «Здесь я в ловушке». В ловушке. Она открыла глаза — и поняла, что не одна. В дверях стояли двое Пожирателей. Даже сквозь маски Гермиона чувствовала их взгляды: наглые, оценивающие, как у охотников, выискивающих добычу. Сердце рванулось в груди, паника вспыхнула ярким огнем. Она метнулась под кровать и закуталась в одеяло, пытаясь отгородиться от всего мира. Но страх не отступал. Тьма сгущалась вокруг, подползая все ближе, словно густая смола, и шептала прямо в ухо. «Я не хрустальная. Я не сломаюсь. Не сейчас», — прошептала она себе, цепляясь за остатки воли. Вдоль кожи поползли нити черной магии — липкие, холодные, будто живые. Гермиона вскрикнула, дернулась, вырываясь из невидимых пут, и с трудом отползла в угол, сжавшись и обхватив себя руками. В темноте раздался тихий, хриплый смех, как будто издалека, заставляя каждую волосинку на теле шевелиться от ужаса. «Здесь нет безопасного места. Ни одного». — Грязнокровка перепугана до смерти, — произнес мужской голос: холодный, насмешливый. — Неудивительно. Малфой никого не жалеет, — хмыкнул другой, будто обсуждая привычное дело. — Помнишь, как он вызвал дракона из адского пламени, чтобы поймать Поттера в Министерстве? — продолжил первый. — Я тогда едва ноги унес. Иначе лежал бы сейчас под землей, кормил червей. «Почему я этого не помню?..» — пронеслось в голове Гермионы. — Ага, — вмешался второй. — Не зря Темный Лорд его жалует. — Кажется, кроме младшего Малфоя, он никого больше и не замечает. Быстро, однако, заслужил прощение после истории с Дамблдором. — Говорят, он совсем слетел с катушек после смерти Нарциссы, — добавил первый. Тишина повисла. Даже воздух будто сгустился, и в этой тени прозвучавшее имя стало эхом, давящим на грудь — воспоминанием, которого Гермиона не знала, но которое почему-то обожгло ее изнутри. Мир для нее застыл на миг. «Нарцисса Малфой мертва… Он был так к ней привязан. Она каждый день передавала ему сладости в первый год обучения в Хогвартсе». Девушка сглотнула. «Сладости… Хогсмид… Друзья… Хогвартс…» Гермиона прижалась к стене, обхватив колени. Мысли метались, как осколки разбитого зеркала. «Что со мной?.. Что говорил Лорд?.. Мои воспоминания будто испорченная кассета. Образы вспыхивают и гаснут. Может, это последствия долгого одиночества… И все же, почему на меня действуют непростительные заклинания? Это странно. Мне нужно понять. Если бы только могла добраться до библиотеки… Может, там есть ответы». Она судорожно вздохнула и сжала волосы в кулаках, ощущая сухие корочки шрамов под пальцами. Тишина давила так, что воздух казался густым. И вдруг раздался скрип где-то в глубине комнаты. Гермиона подняла взгляд. В дверях стоял Малфой. Он вошел с привычной, уверенной грацией, не спеша, и сразу начал расстегивать манжеты рубашки. Эта наглость сводила Гермиону с ума. В груди вспыхнуло яростное возмущение: целую неделю он игнорировал ее, а теперь снова пришел, чтобы показать власть. Отчаяние захлестнуло ее с головой. Она окинула комнату глазами, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы стать оружием. Но все вокруг казалось созданным для того, чтобы слепой Глашатай чувствовал себя в безопасности, даже наедине с ней. «Палочка… Мне нужна его палочка», — мелькнула мысль. Гермиона резко поднялась на ноги и медленно двинулась к Малфою. Когда он сбросил мантию на пол, она рванулась к ней и начала рыться в складках… и вдруг что-то резко вонзилось ей в шею. Она замерла, дыхание застряло в груди. Сердце бешено колотилось, а мир вокруг мгновенно сжался до холодной, неподвижной точки. — Ты светишься, Грязнокровка. Я увижу тебя даже во мраке, — холодный и властный голос прозвучал прямо в ее голове. Малфой? Сердце екнуло. Она вздрогнула от ярости, пылавшей в его взгляде. «Еще совсем недавно я хотела слышать его, чтобы понять… а теперь жалею о своем желании. Лучше бы монстру оставаться безмолвным». — Ищешь палочку? — его голос пронзил ее разум, остро, как клинок, оставляя болезненный след. — Так хотела услышать меня? Вот я. Прямо у тебя в голове. Полегчало? Голос был таким же, каким она помнила его из школы: холодным, высокомерным, почти безжалостным. Малфой медленно провел палочкой вдоль ее шеи и ухмыльнулся. — А теперь будь хорошей девочкой. Сними одежду и ляг на кровать. Помни: хоть я и слеп, я вижу тебя прекрасно. Гермиона поднялась с колен. Серое платье липло к коже, будто не хотело отпускать. Она медленно потянулась к застежке и начала раздеваться, слушая, как каждая складка ткани режет тишину. Она ненавидела себя за то, что делает это под его взглядом — взглядом слепого, который, вопреки всему, видел больше, чем зрячие. «Насколько хорошо он видит меня... в своей темноте?». Малфой стоял в одних брюках, чуть наклонив голову, словно прислушиваясь к ее дыханию. Его зрачки двигались — не хаотично, а точно, будто следили. «Он видит очертания… Этого достаточно, чтобы поймать меня». — Ляг на кровать, — прозвучал в ее голове холодный приказ. — И не смей сопротивляться. Гермиона едва не вскрикнула. Глотнула воздух, как воду, и медленно двинулась к кровати. Пальцы дрожали, но шаг за шагом она шла вперед. — На живот. И гриффиндорка подчинилась, как бы сильно это ни било по ее гордости. — Удивительно, — тихо произнес Малфой, с едва заметной насмешкой. — Ты так хотела говорить. А теперь — тишина. Я не достоин твоего голоса? Гермиона не ответила. Молча легла на живот, чувствуя, как холод простыни прилипает к коже. Она знала, если сейчас заговорит, то что-то внутри нее окончательно сломается. Малфой был ее врагом. Не самым страшным в этих стенах, но, пожалуй, самым близким. Тем, кому нельзя доверять ни на мгновение - а это оказалось гораздо опаснее. «Я могу уступить телом, потому что у меня нет выбора. Но голос, мысли, душу – никогда». Гермиона услышала лязг ремня, за которым последовал резкий глоток — Малфой что-то принял. Она крепко зажмурила глаза, когда его тело опустилось на нее сверху, лицо склонилось к ее волосам, а громкий вздох заставил сердце сжаться от ужаса. Он сжал ее руки — израненные клятвой — так сильно, что она невольно вскрикнула от боли, ощущая каждую каплю силы, направленную против нее. — Такая слабая. С этими словами он резко вошел в нее и без промедления начал двигаться — отрывисто и резко, не обращая внимания на то, что лежавшая под ним девушка совершенно не готова к близости с ним. — Такая уязвимая. А Гермиона не прекращала говорить с самой собой в мыслях. «Лучше так… чем зверства Долохова, чем пытки Беллатрисы, чем издевательства остальных Пожирателей… Лучше так». — Интересно, как я звучу в твоей голове? Пальцы Малфоя сжимали ее виски, пока его бедра двигались без остановки. В голове Гермионы вспыхнула знакомая пульсация — странное ощущение, которое она пыталась игнорировать, но тело все равно реагировало на каждое его движение почти само собой. Судорожно вздохнув, она открыла глаза и с ужасом уставилась на изуродованные до локтей руки, готовая к тому, что трещины могут разойтись еще дальше. Сердце сжалось, а разум отчаянно пытался удержаться от паники, пока тело подчинялось чужой воле. «Мне уже начать считать?». Облегчение пронеслось сквозь тело вместе с выдохом — порезы на руках остались неизменными. Малфой лишь усмехнулся, холодно и спокойно, словно его улыбка могла перевесить ее страх, и это знание жгло сильнее любого физического удара. — Ты проиграешь, Грейнджер, — его движения стали резче, но хаотичнее, отчего Гермиона ощутила еще большую боль. — И мой голос тебе не поможет. Еще толчок, и тут он добавил, слова словно подшучивали над ней и мгновенно вызвали реакцию: — Как и твой дорогой Поттер, ты проиграешь. — Никогда… — на автомате вырвалось у Гермионы, и она тут же прикусила язык. «Нет… нет, нет», — пронеслось в голове. — Да, — сказал Малфой с громким стоном, тяжело дыша ей в затылок. — Надеюсь, тебе понравился наш очередной раз. Ты удивляешь меня все больше и больше. — Лучше бы я никогда тебя не слышала, — прошептала девушка, но громкость была достаточно высокой, чтобы он услышал. Малфой промолчал. Гермиона уловила звуки его одежды — он снова приводил себя в порядок без палочки, спокойно, уверенно, как всегда. Молчание давило на нее тяжелым камнем. Она чувствовала, как его присутствие вытягивает из нее слова и обнажает ту слабость, которую она так отчаянно пыталась скрыть. Когда-то ей казалось, что за этой маской скрывается кто-то другой — холодный, расчетливый, но все же человек, способный на что-то большее. Теперь же маска сама по себе была лицом. Под ней не было ничего, кроме пустоты, которая обнажала ее страх и бессилие. Она сдавленно вдохнула, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над собственным телом и мыслями. — К чему тогда все это было? — рискнула спросить она. — Твое «рядом»… зачем оно? Голос Малфоя был тихим, почти нежным, но в этой тихости скрывалась опасность: — Потому что я всегда буду рядом, Грейнджер, — растянул он слова, словно вонзал их прямо в ее сознание. — Но не для того, чтобы спасти тебя. Он сделал паузу, позволяя фразе проникнуть глубоко внутрь. — Мое внимание к тебе не равняется твоей безопасности. Запомни это, когда вновь решишься искать против меня оружие. Его ухмылка звучала громко в тишине, полна презрения и ледяной уверенности. — Научись думать своей головой, — добавил он. Гермиона сжала простыни в руках. Ответ готов был вырваться, но она сдержалась, собирая последние осторожные остатки собственного достоинства. — Почему тогда ты не сломаешь меня сразу, как того хочет твой хозяин? — прошипела она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Малфой отступил на шаг к двери, делая вид, что собирается уйти. В воздухе повисла его последняя фраза, точная и безжалостная: — Я садист. Мне нравится наблюдать, как ты страдаешь. Но сейчас у меня другие планы. Приведи себя в порядок. Мне нужно сопроводить тебя в лагерь. Он вышел. Его уход сопровождался тем же холодным равнодушием, которое ясно говорило: рядом не спасение, а власть. Она осталась с пустотой этих слов и с тонкой нитью понимания — для него важен был не её покой, а контроль. Малфой хлопнул дверью, и Гермиона вздрогнула. Она не поверила ему и сама не понимала почему. За садизмом скрывалось что-то иное — личное, опасное, почти невидимое. «Возможно, он пытается скрыть слабость… заботу о дочери, с которой я недавно встретилась», — подумала она. Драко Малфой был жесток, но жестокость никогда не была его единственным оружием. Гермиона помнила: трусость, амбиции, тщеславие — все это еще в Хогвартсе делало его непредсказуемым и… живым. «Ты не обманешь меня, Малфой. Ты ведешь свою игру, и я узнаю, какую именно, даже если это будет стоить мне жизни», — твердо сказала она себе. На трясущихся ногах Гермиона поднялась с кровати и направилась в душ. Каждое движение давалось с трудом: тело ныло, кожа жгла и чесалась, а мышцы словно отказывались слушаться. И все же внутри тлела крошечная победа — при всех актах насилия она не сломалась, а раны не расползлись дальше. С трудом надев серое платье и мантию, Гермиона вышла из комнаты. И сразу заметила Драко, стоявшего в тени дверного проема. Его легкий жест рукой ясно дал понять: идти за ним — не вопрос выбора. Она шла рядом с ним, завороженно наблюдая за каждым его движением. Иногда Драко шел неуверенно, словно осторожно проверял путь: руки упирались в стены Мэнора, ноги искали точку опоры. И все же со стороны он оставался воплощением уверенности, грации и опасности — загадка, которую Гермиона отчаянно пыталась разгадать. «Все время напрягаюсь, стараясь помочь ему. Моя жертвенность рано или поздно меня погубит», — подумала она. Он ясно дал понять: думай головой, когда имеешь дело с ним. Они вышли через узкий проход в сад. Вечерняя мгла окутала все вокруг, и место, которое когда-то цвело, теперь казалось пропитанным смертью и тьмой. «Старушка с косой чувствует себя здесь, как дома», — подумала Гермиона, и холодная дрожь пробежала по спине. Она заметила, что Малфой все это время напряженно двигался рядом: взгляд хмурый, руки сжаты в кулаки. Казалось, он держал под контролем не только себя, но и весь окружающий мир, словно тьма вокруг подчинялась его воле. — Все в порядке? — тихо, с дрожью в голосе, спросила она. Сразу пожалела, что произнесла это. Отвернувшись, Гермиона не понимала, что заставило ее говорить, и нервно сжала руки, щипая запястья. — Да, — сухо отрезал Малфой спустя несколько секунд. И хотя слова были короткими, Гермиона ощутила слабое облегчение: сад закончился, и они вступили на территорию лагеря. Шатры казались почти привычными, но привычка не гасила страх. Сердце продолжало сжиматься, напоминая, что это место создано для того, чтобы смотреть смерти в лицо. — Сегодня ты и твой отряд отправитесь на захват грязнокровок в одном из поселений, — внезапно прозвучал голос Малфоя прямо в голове Гермионы, пока они шли вдоль шатров. — На такие вылазки мы выдаем специальные палочки. Они крепятся к руке на замок, который можем открыть только мы. Палочка отслеживает ваше местоположение — попыток сбежать быть не может. Кроме того, она ограничивает заклинания: в твоем распоряжении только Инкарцеро, Остолбеней и Протего. Если вдруг появится Псарь грязи… Малфой резко остановился, и его холодный взгляд скользнул по ее ключицам. — Ты не нападаешь на него. Не пытаешься заговорить и выяснить, кто он такой. — Как это…? — вырвалось у нее изо рта. — Ты не нападаешь, Грязнокровка, — повторил он резким тоном. — Что непонятного в моих словах? — Даже если он решит напасть на меня? — осторожно уточнила она. Малфой усмехнулся и шагнул ближе. Гермиона ощутила всю его высоту, всю силу, словно тень, готовая поглотить ее. Она дышала ему в грудь, крошечная и уязвимая. Казалось, одно его движение — и ее не станет. — Он не трогает отребье, которое пытается спасти, — сказал он, его голос скользнул по ней холодом и властью. — Если, конечно, его не спровоцировать. — Его взгляд был одновременно насмешливым и вызывающим, и в груди Гермионы похолодело. — А ты… с твоим дурным характером в этом лучше всех. А мне еще нужно выжать из тебя всю магию. Так что… постарайся не сдохнуть, Грейнджер. Последние слова прозвучали вовсе не заботливо, скорее как приказ Глашатая самого Темного Лорда. «Странно, что этот самый Глашатай перестал носить шлем», — подумала Гермиона. — И еще, — его голос снова прорезал пространство, но не воздух, а мысли. — Вытяни руки. Она нехотя подчинилась, с короткой паузой между вдохом и движением. Малфой вытянул из складок мантии длинную полосу ткани, похожую на бинт. На мгновение взгляд задержался на ее пальцах, а затем снова проник в голову холодным, бесстрастным тоном: — Помоги мне обмотать твои ладони, — добавил он чуть резче, почти шипя. — И никаких вопросов. Гермиона кивнула и дрожащими пальцами расправила бинт. Белая лента колыхалась в воздухе, словно не решаясь коснуться кожи, пока девушка не поймала конец ткани и осторожно не начала наматывать на левую руку. Холод бинта сразу унял жгучую боль от порезов. Гермиона невольно выдохнула, почти облегченно, хотя часть кожи выше кистей все еще болела. Обматывать правую руку одной левой оказалось гораздо сложнее. Несколько секунд она колебалась, и бинт скользнул, упав на землю. Тогда теплая ладонь легла на ее пальцы — уверенно, но не грубо. Малфой молча направил ее движение, помогая. Гермиона старалась не думать о том, что их руки разделяет лишь тонкая ткань. Когда бинт был на месте, Гермиона замерла, ожидая, что Драко уберет руку. Но он не спешил. Его пальцы по-прежнему лежали на запястье — уверенно, почти лениво, словно испытывая не ее терпение, а собственную власть. — Сегодня в лагерь приедет делегация из Франции, — сказал он и, будто щелкнув выключателем, мгновенно убрал руку. — Возможно, я не оставлю ее в живых. И я не хочу, чтобы ты оказалась под моей горячей рукой. Он посмотрел на нее спокойно, холодно, словно констатируя факт, а не делая предупреждение. Гермиона заметила, что его взгляд часто возвращался к ее ключицам. — Не подведи меня. Малфой кивнул пожирателям и ушел. Гермиона не отводила взгляда, даже когда ее схватили за локти и повели вглубь лагеря. Она следила за каждым углом, надеясь заметить хоть крошечную лазейку, способную вывести наружу. Но все было против нее: повсюду пожиратели, палочка отсутствовала, и она больше не была одна. Гермиона поняла страшное: уйти нельзя. Она не могла оставить Джинни и того мальчика, за которого вступилась. Не посмела бы снова бежать, оставив их на произвол судьбы. Сердце стучало в висках, напоминая: здесь ее место — рядом с ними, даже если это значит идти навстречу опасности. И все же реальность лагеря не давала ей передышки. В очередной раз ее затолкали в один из шатров, и еще не успев оправиться от резкой перемены обстановки, она заметила знакомую фигуру. Перед ней стоял тот, кого она совершенно не ожидала увидеть — Блейз Забини. Он оперся о стол, держа в руках склянки с зельями, и на мгновение улыбнулся так, будто только что выиграл партию в опасной игре с самим Слизерином. — Грейнджер, решила сменить имидж? — усмехнулся он. — Мелирование, да? Или как там это у маглов называется… С полностью каштановыми волосами ты мне нравилась больше. Гермиона сделала осторожный шаг вперед, словно подходила к дракону, способному одновременно обрушить на нее пламя и сарказм. Перед ней стоял тот единственный слизеринец из компании Малфоя, который никогда не издевался над ней вместе с ним, но и не заступался. — Забини… это правда ты? Он хмыкнул, ставя склянки на стол и опираясь о него с такой непринужденной уверенностью, будто это была его сцена. — Да, Грейнджер. Я здесь временно заменяю Максимуса. Кто-то должен проверять твое здоровье. Тебя ждет опасная вылазка. Жалобы есть? — сказал он, переходя сразу к делу. Гермиона хотела сказать о боли между ног, но смущение перехватило язык. Блейз заметил ее заминку. — Ты можешь быть со мной откровенной, — сказал он. — Если что-то беспокоит… — У меня болит… там, — выдавила она, краснея и отводя взгляд. — И ужасно чешется кожа на руках. Блейз едва сдержал усмешку. — Отлично! Значит, у тебя есть повод жаловаться, и я уже чувствую себя полезным. Пожалуй, это моя новая способность: «Спасать чешущиеся героинь». «Я — не героиня, и никогда ею не была», — подумала Гермиона, скривив губы в полуулыбке и наблюдая, как он роется в чемоданчике. Размышляя о его поведении, она спросила себя: «Интересно, на чьей стороне Забини? На стороне Темного Лорда или ему, как и Максимусу, просто важно помогать?». — Как давно ты здесь? — спросила она. — Недавно перевели, — сухо ответил мулат, а потом добавил с легкой насмешкой: — Закатай рукава и вытяни руки. Он подошел ближе, взял ее обмотанные ладони в свои и нахмурился. — Мне сказали не трогать твои руки, и я даже не хочу знать, почему. Выглядит… отвратительно. Но я могу облегчить последствия. Хотя бы на время, пока ты будешь на задании. «Хотя бы на время». — Что это? — спросила Гермиона, когда Блейз начал обрабатывать ее руки густой мазью, похожей на зеленую слизь. От нее исходил терпкий травяной запах с ноткой чего-то смутно знакомого — эвкалипта, может, мяты. — Мое изобретение, — ответил он спокойно, будто говорил не о чуде, а о пустяке. — Я долго путешествовал по странам Азии. Изучал целительство и все, что помогает удержать жизнь за волосы, пока она рвется из рук. Он чуть улыбнулся, но уголки губ дрогнули, выдав усталость. — Пришлось оставить родину, — произнес он после паузы. — И построить карьеру уже на чужой земле. Теперь я использую свои знания здесь, на войне, — его голос стал ниже, — которая, кажется, никогда не закончится. Он говорил будто сам с собой, и Гермионе показалось, что под насмешливой маской скрыт человек, которому просто больше некуда идти. — О чем ты? — осторожно спросила она. — Лорд наступает на Европу, — ответил Блейз, закрывая флакон с лекарством. — Франция уже готова сдаться. Сегодня делегация прибудет в Мэнор для переговоров. Но не думаю, что все пройдет гладко. Малфой не из тех, кто склоняется под чужие условия. — Какие условия? — голос Гермионы прозвучал тише, чем она ожидала. Мазь медленно впитывалась в кожу, смягчая боль. Ей хотелось выдохнуть. Хоть немного. Хоть на миг. — А вот это, Грейнджер, — он поднял взгляд, и в нем на секунду мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Тебя не касается. Мы с тобой, конечно, никогда не дружили, но я не советую тебе лезть. Он отступил, убирая флакон в чемоданчик. — Здесь любопытство — это порог. Блейз коротко усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли веселья. — Хотя, это же ты, Грейнджер. Всегда полезешь туда, куда не следует. А потом Малфой озвереет и прикончит тебя. Поэтому советую не испытывать его терпение. — Почему он… плохо видит и не разговаривает? — тихо спросила она. В этом тихом вопросе звучало слишком многое — тревога, растерянность… и тень того, о чем Гермиона боялась даже подумать. Но момент рассыпался на кусочки, когда Блейз неловко выронил склянку с зельем — стекло разбилось о землю, и воздух наполнился терпким запахом. — Черт! — выругался он, отшвыривая осколки ногой. — Грейнджер, это все ты виновата! — Ты мне не ответил, — спокойно, почти упрямо повторила она, глядя ему прямо в глаза. «Блейз — медик. Он не сделает мне больно. Я в этом уверена». Парень достал палочку и собрал осколки с пола. Движения его были резкие и нервные. — А я и не собираюсь, — буркнул он. — В дела Малфоя я не лезу. И тебе не советую. Если хочешь остаться в живых, слушайся его и не иди ему наперекор. — Ах да, слизеринская солидарность, — усмехнулась Гермиона, не отводя взгляда. Он резко подошел к ней. Его тяжелая рука легла на плечо. — Забудь, — прошипел Забини. — Забудь, Грейнджер. Нет больше ни Слизерина, ни Гриффиндора. Хогвартс мертв. Он наклонился ближе, так что она чувствовала его дыхание — горячее, сбивчивое, пахнущее травами и злостью. — Осталась только война. И чистокровные, считающие себя богами. А все остальные — здесь. В грязи. В крови. На поводке. Гермиона не отвела взгляда, как бы сильно он ни давил на нее психологически. — Значит, и ты на поводке? — Мы все на цепи, — тихо произнес он. — Только у каждого из нас своя длина и толщина. Взглянув в острый, как лезвие, взгляд Забини и услышав его тяжелое дыхание, Гермиона впервые осознала, что его цепь может быть тяжелее ее собственной. Он помогает волшебникам… но делает это под знаменем тех, кто убивает. Это тот же вид рабства, только внутреннего, незримого, но не менее жестокого. Блейз отошел от нее, достал из чемоданчика зелье и протянул его девушке. — Выпей. Поможет от… — он задержал взгляд на ее животе. — От боли. «Только от ее внешних импульсов». Она взяла зелье, не раздумывая, и тут же проглотила его. — Спасибо, — сказала тихо, почти шепотом. Колдомедик громко выдохнул. — Доброта не отменяет осторожности, Грейнджер. Не ищи во мне больше, чем могу дать тебе, как целитель. Я не хочу подставляться. Блейз смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде ощущалась правда — не слова, а уверенность, которую невозможно было игнорировать. Девушка кивнула, и тишина вокруг словно подчеркнула важность момента. Внутри она ощутила: это признание жгло сильнее любого шрама. «Конечно. В этой войне каждый сам за себя. И если даже кто-то добр, это не значит, что он свободен от собственной тьмы. И я не имею права требовать большего».