Глава 10

Опасность пришла не с криком, а с едва слышным выдохом. Стоило Гермионе поверить, что тишина и пустота — это спасение, как защита треснула, и с хрустом рухнула ее иллюзия безопасности. «Мир ломается не от ударов, а в тот миг, когда мы позволяем себе расслабиться. Иногда враг лишь подталкивает нас к тому, что и так готово разрушиться изнутри». Теперь каждый шаг казался движением по минному полю — один лишний вдох, и все закончится. Никого рядом, кто мог бы прикрыть спину. Ни Гарри, ни Рона. Только Джинни — такая же хрупкая, такая же смертельно уязвимая. «Одна… почти одна», — подумала Гермиона, чувствуя, как по коже пробегает холод от взгляда незнакомца в алой маске. Он больше не произнес ни слова, но в его молчании таилась угроза, будто сама тьма отметила ее своим вниманием. И все же она стояла — безоружная, обнаженная перед неизвестным — в одной комнате с мужчиной, которого не знала. Или… знала? Голос его звучал чуждо — глухо и искаженно. Но что мешало ему изменить его нарочно? Ничего. Лицо скрывала маска, руки — перчатки, даже волосы, выбившиеся из-под капюшона, не давали подсказки. Сколько мужчин с темным оттенком волос она знала? Слишком много. Гермиона выдохнула и прошептала про себя: «Я его не знаю». А потом сердце болезненно дрогнуло — он ведь назвал ее по имени. Безошибочно. Она отступила за стол, пальцы инстинктивно вцепились в край. Еще шаг — еще. Он шел за ней легко, будто отмерял расстояние, и усмешка его не нуждалась в звуке — ее слышали стены. Теперь они, двое чужих, двигались по кругу вокруг стола — медленно, настороженно, будто участвовали в древнем беззвучном ритуале, где цена ошибки — жизнь. Каждый ждал, кто сорвется первым. Гермиона не отводила взгляда от мужчины, чувствуя, как напряжение между ними натягивается, словно тонкая струна. Но сквозь маску невозможно было понять — смотрит ли он в ответ… или уже выбирает момент, чтобы ударить. «Кто ты? Что тебе от меня нужно?» Мгновение тянулось бесконечно, и вдруг он заговорил. — Вежливые девочки здороваются. Голос звучал ровно, почти спокойно, но под этой гладкостью звенел металл — холодный, безжалостный. Гермиона поняла сразу: он не тот, кем притворяется. За выверенной сдержанностью пряталась грубость — намеренная, пугающе знакомая. — Я не вежливая, — ответила она мгновенно, будто защищаясь. — И… ты не представился. Он замер, и воздух между ними стал плотнее, тяжелее. Гермиона ощутила его взгляд — невидимый, но ощутимый, прожигающий сквозь маску до самой кожи. — А я, по-твоему, нуждаюсь в представлении? — медленно произнес он, делая шаг вбок, сокращая расстояние. Гермиона отступила — инстинктивно, почти не осознавая этого. — Вежливые люди представляются, — выдохнула она, чувствуя, как пересыхает горло. «Один: один, мистер-загадка». Он тихо рассмеялся. Смех был низким, хрипловатым — опасным и притягательным, словно касался самой кожи и оставлял за собой след холода. В воздухе повис легкий запах табака — «Драконов язык». Его когда-то курил Гарри… но нет. Не он. Не ее друг. — Что ж, — сказал мужчина, и под маской будто дрогнул угол его губ. — Похоже, ни ты, ни я не из вежливых. Они замолчали. Гермиона следила за ним — за каждым движением, за той пугающей уверенностью, с которой он держался. Ни тени страха, ни колебания — будто весь мир вокруг подчинялся только ему. Снаружи шумел ветер, где-то хлопала дверь, но этот шум казался далеким, нереальным, как будто происходил в другом измерении. Все внимание сосредоточилось на нем. И странно — Гермиона даже не боялась, что Монтегю вот-вот ворвется и застанет ее не за «выполнением приказа». Нет, давил не страх разоблачения. Давила слабость. В груди расползалось знакомое, липкое ощущение беспомощности — то самое, что сильнее любой угрозы. Она больше не могла сражаться: рука дрожала, палочка едва держалась в пальцах. А ожог на спине жег все сильнее, будто сам воздух превратился в пламя и требовал холодной воды. — Ты боишься меня. Я не причиню тебе вреда. — Я не доверяю таким словам. Тем более — от незнакомцев, — ответила она сухо, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Похвально, — усмехнулся он. В этом звуке было что-то скользкое, ленивое, почти насмешливое — улыбка, от которой по коже девушки пробежал холодок. Они продолжали обходить стол — медленно, по кругу, словно два хищника, вымеряющие друг друга шагами. Каждый его шаг был точен, выверен, будто звук метронома, отсчитывающего время до чего-то неизбежного. Гермиона заметила: он двигается слишком спокойно для врага. Ни угрозы, ни суеты — только холодная уверенность. И эта алая маска… она будто заполняла зияющую пустоту в ее сознании, становясь недостающим символом, смысл которого упорно ускользал. А потом что-то внутри нее щелкнуло. Не громко, а как треск в старом радиоприемнике, когда внезапно прорывается сигнал. Память. Голос. Джинни. «Псарь грязи. Он носит алую маску…» Гермиона будто услышала это снова, откуда-то из глубины. «Нет. Не может быть. Что он здесь делает? Почему не убивает? Почему… просто разговаривает со мной?» — Псарь грязи? — выдохнула она, будто само имя обожгло язык. Он рассмеялся — низко, скрипуче, с той ленивой жестокостью, которая заставляет кровь остывать. — Ну вот, наконец-то дошло, — произнес он, и голос стал грубее, хрипловатым, как шероховатый металл. — И где же твоя радость при встрече, Грейнджер? — Радость? — она усмехнулась, коротко, почти беззвучно. — На улицах деревни пожиратели пополняют коллекцию пленных, а ты… болтаешь со мной. Он шагнул ближе и оперся о стол, нависнув над ней. Доска жалобно скрипнула, воздух между ними потяжелел. — Гермиона, — произнес он, словно пробуя имя на вкус. — Ты слишком наивна. Их много, а я один. Если я нападу сейчас, они успеют трансгрессировать вместе с грузом. Мое вмешательство тогда будет бесполезно. Девушка остановилась и сжала руки на груди; палочка неприятно врезалась в запястье, а ожог на спине напомнил о себе тянущей болью. — Откуда ты знаешь меня? — решилась спросить она, давая себе мысленно отмашку, что они еще вернутся к разговору о спасении чужих жизней. — Кто же не знает подругу мертвого… Гарри Поттера? — голос прозвучал лениво, но в нем сквозила насмешка. — После знаменитого на весь волшебный мир шествия Ордена грязнокровок твои фотографии пестрят в каждом втором выпуске «Ежедневного пророка». Лорд никогда еще не был так уверен в своей власти, как в тот день, когда поймал тебя. За последнюю неделю в плен сдались десятки полукровок и маглорожденных из-за чувства безнадежности своего положения. Он наклонился чуть ближе. — Что же ты наделала? — в словах не было явного упрека, но интонация скользила по коже, как холодный металл. — Что заставило тебя выйти из тени? — Глупость, — тихо ответила она. — И опрометчивость. Но я ни о чем не жалею. Если уж мне где-то и быть, то здесь. Со всеми. — Жертвенность… как на тебя похоже, — усмехнулся он; кашель прорезал его голос, делая его хриплым, почти рваным. — Времени у нас мало. Я могу спасти тебя прямо сейчас: снять эту дрянь с твоей кисти. Лорд не станет сразу афишировать собственную ошибку… но правда, как всегда, всплывет. Все узнают, что ты сбежала. — Я. Никуда. Не. Пойду, — отчеканила она, глядя прямо на него. — Тем более с тобой. И я ни за что не брошу никого. Псарь замер, все так же опершись на стол. Между ними повисла густая, давящая тишина. Гермиона заметила, как едва дрогнули его пальцы. — Не пойдёшь со мной? — спросил он ровно, почти спокойно. — Нет, — коротко ответила она. — Ты представляешь, сколько людей подставишь своим очередным безрассудством?— его голос срывался от злости. — Только не говори мне, что ты собралась освободить весь лагерь. — Не твое дело, — резко парировала Гермиона. Она сама не понимала, почему так на него злилась. Он вроде бы был по одну сторону с ней, и все же скрытое под маской лицо не вызывало доверия. Что если это кто-то из Пожирателей, проверяющий ее на верность? Что если Псарь грязи вовсе не такой благородный, каким казался? Мужчина выдохнул и отчетливо произнес: — Это. Мое. Дело. — медленно, словно отмеряя каждое слово. — Это. Моя. Война. И я заинтересован в своей победе сильнее, чем когда-либо. Можем вместе поблагодарить твой славный Орден Феникса за позорный проигрыш... — Позорный проигрыш? — вскрикнула Гермиона. — Мы сражались до последнего! Она стиснула зубы от злости, не в силах поверить, что этот новый «борец за свободу» осмеливается так безжалостно отзываться о тех, кто сражался до него. — Да, так сражались, что Малфой устроил настоящую карусель из тел каждого члена Ордена во дворе Хогвартса, а потом отрезал им головы. Холодный пот проступил на ее лбу, слабость пронзила все тело. Руки едва нашли опору в стене за спиной, колени подгибались. — Кто был среди них? — с трудом выдавил он. — Слышал… Минерва Макгонагалл, Невилл Долгопупс, Полумна Лавгуд, супружеская пара Уизли… — Остановись, — с трудом выдохнула она, ощущая, как в голове выстраиваются жуткие картины. «Нет… нет… нет… им не было больно. Им не было больно», — шептала себе Гермиона, но ужас все равно пронзал сознание, холодя сердце и затуманивая разум. — «Малфой… почему? Почему твоя жестокость становится все сильнее? Почему из заносчивого подростка, раздражавшего меня и моих друзей, ты превратился в монстра?» Гермиона снова погрузилась в свои мысли. Находясь там, как дома, она взглянула в отражение воды — мутной, словно сама душа Малфоя. Его голова была скрыта шлемом, и даже в этом уродливом облике он оставался выше, сильнее, важнее. «В нашем мире все давно погрязли в грязи… И если одним прикрепили ярлык, другие считают это своей силой», — думала Гермиона, ощущая, как беспомощность смешивается с тихой яростью и горечью. — «Нет, я не могу признать поражение. Не могу». Шлем исчез с головы Малфоя, и Гермиона заметила нечто странное. Теперь она стояла рядом с ним, в полный рост, и отражалась в той же мутной воде. Образ был размыт, словно сам мир отказывался давать ей ясность. «Ненавижу тебя», — шептала она его отражению. Вдох. «Я зависима от тебя». Выдох. «Ты убил моих друзей… и можешь добить оставшихся». Но, несмотря на дрожь в теле и горечь страха, внутри Гермионы что-то заискрилось. Она оттолкнулась от стены, выпрямилась и произнесла твердо: — Я не брошу маглорожденных и полукровок в лагере, особенно детей. Я освобожу их и не позволю им быть оружием в этой войне. «И мешками с кровью», — подумала она. Псарь презрительно рассмеялся. — И как ты собираешься это сделать? — спросил он ровно, будто уже знал нелепость ее идеи. — Нет, даже не в этом дело. Зачем? Лорд создаст новые лагеря. Затащит туда других нечистокровных. В чем тогда смысл? — Я освобожу всех! — выкрикнула она так громко, что, казалось, кто‑то мог услышать. — Думаешь, Малфой позволит тебе это сделать? Фамилия «Малфой» ударила по ней, как резкая ладонь по щеке. Сердце сделало кульбит, и по коже пробежал ледяной страх — воспоминание о том, кто уже дважды изнасиловал ее и, похоже, не собирался останавливаться, вновь прорезало сознание, оставляя болезненную, знакомую пульсацию. В голове прозвучал чужой голос: «Мне еще нужно выкачать из тебя всю магию». Гермиона мысленно отпрыгнула, пытаясь вырвать эту фразу из себя. «Нет. Нет, уйди», — мысленно просила она, и разум схватился за любой якорь, лишь бы не погружаться снова в то, что было. Она не заметила, как Псарь оказался в шаге от нее. Девушка не испугалась его внезапного желания сократить расстояние, успокаивая себя мыслью: «Хотел бы убить — уже убил бы». — Я знаю Малфоя так хорошо, что ненавижу его, — неожиданно спокойно произнес мужчина в маске. — Ненавижу за то, кем он стал. И догадываюсь, что он делает с тобой… и на что еще способен. «Он многое может, но не делает. И это не месть за прошлое. Он что‑то замышляет — хочет, чтобы я ломалась медленно». Гермиона подняла взгляд на Псаря. «И не только я пострадаю. Моему новоиспеченному знакомому тоже будет нелегко при встрече с ним. Что между ними произошло? Очевидно, что-то личное, раз Малфой так одержим поимкой Псаря и запретил мне приближаться к нему». — И если ты хочешь освободить пленных из лагеря и хотя бы немного отсрочить создание подобных мест, — продолжал он, не обращая внимания на ее молчание, — тебе для начала необходимо расправиться с правой рукой Лорда, а потом — с самим центром системы. Но я не могу просить тебя об этом, — Псарь отошел к окну, скрытому плотными шторами; его пальцы неуверенно коснулись ткани. — Это слишком опасно. — С чего такая забота? — спросила Гермиона. — Твоя смерть мне не нужна. Спустя год многие все еще видят в тебе надежду. Ты — единственная выжившая из той светлой троицы. От троицы осталась лишь тень. Гарри и Рон превратились в призраков, а Гермиона… растворилась вместе с ними. Она была жива лишь телом. Душа ее была почти дотла выжжена, как только друзья издали последний вздох, а сердце… сердце теперь трещало, словно стекло, расплавленное под огнем. Псарь не знал, что она давно стояла на краю — не между жизнью и смертью, а между «была» и «нет». Иногда ей казалось, что шагнуть вниз — значит обрести покой. И каждый раз она делала вдох, притягивая к себе ту крошечную искру под пеплом: не надежду, а лишь память о том, во что когда-то верила. Эта крошечная искра делала ее не сломленной. Она делала ее более решительной. Гермиона выпрямилась, пригладила дрожащими пальцами грязную мантию и шагнула вперед, чтобы не дать отчаянию пожрать все остатки воли. — Ты ненавидишь Малфоя, — произнесла она, осторожно приближаясь к Псарю. Он стоял к ней спиной, словно нарочно не хотел смотреть. — Ты хочешь одолеть его. Но я ближе. Я могу подойти туда, куда ты не можешь. Значит, помочь могу только я. Скажи, как. Он медленно обернулся, движение его тела было коротким, вымеренным. — Совсем недавно ты мне не доверяла. — Все еще не доверяю, — она сжала руки, чтобы скрыть дрожь. «Ты пока мой единственный шанс». — И все же спрашиваешь. — Я задала тебе вопрос, — голос ее дрогнул, но взгляд остался прямым. — Говори. Псарь молчал. Просто стоял — неподвижный, как тень. И Гермиона вновь поймала себя на мысли, что не знает, смотрит ли он на нее. Да и это уже не имело значения — боль и пламя внутри вытеснили даже страх. Кровь гулко стучала в висках, ожог на спине пульсировал — горячо, настойчиво, почти с упрямством живого существа. Раны на руках зудели, будто под кожей шевелилось нечто, что рвалось наружу. Пот стекал по шее, смешиваясь с пылью и сажей, превращая кожу в серую, словно выжженную маску. Колени подгибались, но она стояла — упрямо, как будто одно только это сопротивление могло доказать, что она еще жива. — Мне нужно узнать его слабости, — скрипучий голос разрезал тишину. — И нет, я не говорю о слепоте и немоте. Эти «недостатки» Малфой давно превратил в достоинства. Он — словно непробиваемая стена, сносящая все вокруг без разбора. Мне остается одно — найти в этой стене трещину. — Я найду, — прошептала она, и голос сорвался. — Пусть меня будут пытать, жечь, ломать… я все выдержу. Но ты… — Гермиона шагнула ближе, пальцы дрожали, когда она ткнула ими ему в грудь. — Обещай, что освободишь всех. Всех до последнего. Обещай. Он молчал. Долго. Словно взвешивал ее слова, проверяя, не дрогнет ли она первой. Потом медленно выдохнул — тяжело, будто само обещание вырывалось из груди, сопротивляясь. — Обещаю, — наконец произнес Псарь. Голос его был ровным, но в этой ровности звучало нечто надломленное, почти человеческое. Он сделал шаг, потом другой — медленно, будто каждое движение давалось с трудом. — Но и ты пообещай мне одно, — сказал он тише. Гермиона не ответила — лишь сжала пальцы в кулаки. — Не умирай, — его голос почти сорвался на шепот. — Хотя бы ради того, чтобы все это… не оказалось напрасным. Он схватил ее за руку — резко, без предупреждения. Гермиона уже раскрыла рот, чтобы возмутиться, но застыла, когда он вынул из внутреннего кармана тонкий прозрачный браслет и надел его на ее запястье поверх рукава. В ту же секунду по телу прошла волна — мягкая, тягучая, будто живая. Спокойствие. Глубокое, чужое, неправильное. Она поняла это сразу — то самое ощущение, которое уже знала. Как тогда, когда Малфой защёлкнул на ней браслеты связи: все внутри оборвалось. А теперь — будто кто-то собрал ее заново. Интуитивно Гермиона коснулась браслета другой ладонью. Материал был прохладным и при этом будто теплым изнутри. Странно. Впервые за долгое время ей не хотелось вырваться. — Эта вещица скроет все, что связано со мной, — сказал он тихо. — Малфой не увидит ее, пока она на тебе. Береги. Создание магических артефактов из хрусталя — работа тонкая. Слишком хрупкая материя. — Из хрусталя? — переспросила она, чувствуя, как голос дрогнул. — Да. Сознание похоже на него, — он чуть склонил голову. — Стоит задеть, и оно рассыплется. Этот браслет удерживает твою память обо мне в едином кольце. Пока не разобьешь — никто не узнает, что скрыто внутри. Он замолчал. Тишина между ними натянулась, как заклятие — хрупкая, опасная, готовая лопнуть от одного неверного слова. — Поэтому… будь осторожна. Даже свет, отраженный в хрустале, может обжечь. Не верь ему, пока живешь во тьме. Гермиона не успела ответить. Где-то за стеной раздался крик — пронзительный, полный боли и ужаса. Псарь поднял голову, взгляд за маской стал острым, как лезвие. — Тебе пора, — произнес он. — Помни, о чем мы договорились. Я найду тебя. И прежде чем Гермиона успела что-либо сказать, его силуэт растаял, словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий шлейф табака и дыма. Гермиона рванула к выходу, не оглядываясь. На улице ее ударил порыв холодного ветра, и вместе с ним пришел ужас, застылый перед глазами. На дороге, прямо на сером камне, сидела женщина из их отряда. Плечо ее кровоточило, а рука… рука лежала рядом, безжизненная и чужая. Вокруг стояли Пожиратели. Один из них поднял палочку и, не моргнув, произнес на одном дыхании: — Авада Кедавра! Из зеленой вспышки вырвался свет — мгновение обожгло глаза. Гермиона рванулась вперед, но чужая рука схватила ее сзади и резко прижала к себе. Она обернулась — рядом стояла Джинни. Та прижала палец к губам, глаза расширены, полны ужаса и решимости. — Молчи, — быстро, шепотом, почти не дыша. — Молчи, Герми… Нам нельзя вмешиваться. Она нарушила правило. Отрубила руку, чтобы избавиться от палочки и сбежать. Это запрещено. Они не прощают такого. Гермиона застыла, глядя на подругу через плечо. Мир сузился до одной сцены — до окровавленного силуэта на дороге. «Отрубила руку… Волшебница отрубила себе руку, чтобы избавиться от палочки». Мысль вонзилась в сознание ледяным клинком. Сначала — неверие. Потом — отвращение. Потом — страх. Взгляд Гермионы скользнул вниз, и в густой луже крови блеснуло лезвие — топор. Грубый, ржавый, с застывшими на металле каплями. Желудок сжался, горло обожгло тошнотой. Она резко вырвалась из объятий Джинни, как будто пыталась стряхнуть с себя саму память об увиденном. Взгляд зацепился за дом — тот самый, где недавно теплился слабый огонек надежды, где Псарь грязи дал ей крошечный шанс выбраться из этой тьмы. Но теперь все рассыпалось, словно стекло под ногами, стоило сделать шаг за порог и встретиться лицом к лицу с жестокой реальностью. — Гермиона, — прозвучал тихий, тонкий голос. Маленькая, но теплая рука коснулась ее израненной, дрожащей ладони. Она опустила взгляд и увидела мальчика, которого когда-то спасла от гнева Долохова. Его ярко-зеленые глаза смотрели на нее с мягкой, почти болезненно искренней улыбкой, словно шептали: ты не одна, я с тобой. Эти глаза пробудили в Гермионе давно забытые чувства. Она не смогла сдержать нахлынувшие эмоции и крепче сжала его руку, принимая хрупкую, но настоящую поддержку, которую он осмелился ей подарить. Когда она подняла взгляд, рядом стояли два парня, немного старше ее, черноволосые и подозрительно похожие друг на друга. Их взгляды были серьезны, но сквозь напряжение пробивалась тихая тревога — маленькая нить человечности посреди хаоса. Гермиона не могла отделаться от мысли: «Где они учились? В Хогвартсе? Я ни разу не встречала их…» Вокруг гремел гомон победы Пожирателей, но теперь он словно отступил на задний план. В этом мгновении, между страхом, болью и угрозой, Гермиона ощутила, как крошечная искра надежды и человеческой связи пробивается сквозь ужас войны. Сердце рвалось на части, сжималось от боли, но вместе с тем наполнялось странным теплом: ты не одна. — Меня зовут Стив. Стив Морроуэй. Но можно просто Стиви, — сказал он с легкой улыбкой. — Мне двенадцать. — Привет… Их прервал Грэхэм. Он внезапно шагнул между ними, грубо положив руки на плечи парней. Гермиона заметила, как они напряглись, стараясь не сдвинуться, — и сомневалась, что Монтегю оценил бы лишние телодвижения. — Чего такие кислые лица? — ухмыльнулся он. — Поздравляю, вы не облажались. Собрали весь груз, который только можно было найти в этой дыре. Девушка автоматически обвила рукой плечи мальчика и отступила с ним назад, словно защищая. Мгновение спустя мысленно отругала себя: проявлять привязанность при Пожирателях — глупо и смертельно рискованно. — За то, что вы сегодня постарались, — продолжил Монтегю, обводя их взглядом, — мы позволим вам сходить к вашей… стене, на которой когда-то висели трупы. Можете порезвиться часик. «Что за стена?» — подумала Гермиона. — «Трупы…?» Но она не успела ничего понять: мальчика резко оторвали от нее, и рядом уже оказался Монтегю, сжав ее запястье. Вслед за этим в лицо ударил страшный, гнилой запах изо рта. — Я не доволен тобой, грязнокровка, — его голос был низким, скрипучим, словно шершавый металл скользил по коже. — Ты достала всего одну посылку, а должна была целый мешок, — он сжал ее руку сильнее, почти вдавливая в кость. — В следующий раз, будь добра, не позорь меня. Как моя игрушка во время таких вылазок ты должна собирать больше всех мерзких душонок. Радуйся, что я сейчас в хорошем расположении духа. Гермиона ощущала, как в горле поднимается рвущийся звук — плевок, крик, цепкий вопль мести. Она видела лицо Монтегю перед собой и сразу представила, как руки рвутся к глазам, как кулаки самопроизвольно сжимаются. Хотелось разнести его в клочья, смыть с мира его мерзкую улыбку кровью. И все же она сдержалась. Сдерживание было тяжелее, чем любое заклинание. Это было не просто выбор — это было правило выживания. За каждым ее импульсом стояли не только страх и ярость, но и люди: те, кого нельзя было подвести, те, чьи жизни теперь напрямую зависели от ее решений. Ей нужно было принять противоречие и жить с ним. Подходить к своему угнетателю достаточно близко, чтобы понять его речь, выведать слабости и уловить страх — то, что он не скажет при других. Это делалось не для мести: все ради побега пленных, чтобы больше ни один человек не стал товаром в его руках. И в глубине — ради возможности разрушить систему изнутри и, если повезет, свергнуть Волан‑де‑Морта. Гермиона вспомнила: «Нагайна жива». Эта мысль вспыхнула, как искра в сухой траве — малая, но способная взорваться в нужный момент. Но она знала: темный маг не прост. Может, у него уже есть новые крестражи; может, он открыл иной секрет, дарующий ему вечность. Если кто-то и знал подробности — кто‑то, кто был близок к источнику, — то это был Малфой. «Я выжму из Драко Малфоя все, что смогу. Все, что хоть как‑то поможет». Прозвучал звук аппарации. На этот раз Гермиона успела закрыть глаза и задержать дыхание, хотя мысли все равно рвались наружу. Она пыталась удержать в голове план, но страх и усталость смешивались в густой туман. Как и говорил Грэхэм, Пожиратели оставили пленных между рядами шатров и ушли, громко смеясь, словно сама ночь должна была отмечать их победу. Их смех все еще отдавался в ушах Гермионы, как глухое эхо проклятой тишины. Перед уходом они сняли замки с запястий, но палочки не забрали. Гермионе это показалось странным, как и то, что им позволили остаться одним на целый час. Разве Малфою это понравится? Или той же Амбридж? — Пойдем, — тихо сказал Стив и потянул ее за руку. — У нас мало времени. Она растерянно обернулась на Джинни. Та лишь кивнула. И этого кивка оказалось достаточно — Гермиона пошла. Поверила. Поверила Стиву, который вел ее меж черных шатров, где в свете костров клубился дым и пахло кровью и гарью. С каждым шагом сердце билось быстрее, а тревога смешивалась с горькой надеждой. Они шли все дальше, туда, где когда-то… висели тела. Да, она помнила. Стена — она уже видела подобное прежде. Но теперь все было иначе. Стена скрывалась за большим шатром, вдали от центра лагеря, словно сама тьма пыталась заслонить ее от посторонних глаз. И вот, когда Гермиона приблизилась, дыхание сбилось. Сначала она едва понимала, что видит — лишь ряды мерцающего света, маленькие точки, дрожащие в темноте. Постепенно очертания становились яснее: башни, контуры стен, силуэты знакомых форм. Перед Гермионой стоял Хогвартс — не из камня, а из обломков палочек, воткнутых в каменную стену, словно в плоть самой памяти. Каждая когда-то хранила тепло чьей-то руки, звучала дыханием жизни. И где-то среди них — палочка той женщины, что больше не дышит, но все еще живет здесь, в этом тихом, дрожащем свете. Девушка не знала, плакать ли или смеяться от радости. Где-то в глубине сердца зажглась крошечная искра — тихая, но живая: «Мы способны построить что-то новое даже во мраке». — Это… — ее губы дрожали, будто слово не хотело рождаться. — Хогвартс, — тихо ответила Джинни. В ее голосе звучало что-то одновременно нежное и болезненное, что слишком долго ждало выхода. — Наш маленький оплот света среди этих стен мрака. — Наша память, — добавил кто-то сбоку. Гермиона обернулась. Двое юношей стояли чуть поодаль, усталость читалась в их глазах, а руки были испачканы сажей — те самые парни из ее отряда. — Меня зовут Крис, — сказал один с легкой, почти виноватой улыбкой. — А это мой брат, Билл. Джинни рассказывала о тебе. Братья. «Они и правда похожи… Не чертами, а чем-то неуловимым, что живет в взгляде, в том, как один чуть прикрывает плечо другого. До боли напоминают Фреда и Джорджа… Только волосы черные. Только смех их больше не звучит». Девушка сглотнула. «У близнецов тоже теперь не звучит». — Гермиона, — протянул Стив палочку. — Хочешь воткнуть свою? Она посмотрела на тонкую, обожженную палочку с трещинами по древку, что лежала в руке. — Я не могу… — Ломай, — тихо, но твердо перебила Джинни. — Они все равно слабые и одноразовые. В каждой — заряд только на одну вылазку. Потом нам дают новые. Гермиона сжала палочку сильнее. Пальцы побелели, но она шагнула к стене, к светящемуся силуэту Хогвартса — к образу дома, который жил не только в камне, а в памяти тех, кто все еще помнил. Хруст. Воздух заискрился. Осколки магии осыпались золотой пылью, и Гермиона подняла взгляд, выбирая место, куда воткнуть палочку. — Я не учился в Хогвартсе, — тихо сказал Стиви. — Но мне бы очень хотелось знать… какое место в нем для тебя самое дорогое. Она не сразу ответила. Ее глаза скользили по светящемуся контуру замка, сотканного из сотен палочек. Сквозь дрожащий свет она видела все: большой зал, где Рон смеялся, утирая сахар с губ; библиотеку, в которой она пряталась между стеллажами и ругала мальчиков за лень; гостиную Гриффиндора — теплую и живую. Ее взгляд сам поднялся к одной из башен. — Гостиная Гриффиндора, — прошептала она. — Та, в которой я прожила шесть лет. — Моя тоже там, — откликнулась Джинни. Голос дрогнул, но в нем проскользнула улыбка. — Не могу забыть наши вечера у камина. — И этот портрет Толстой дамы, — добавил Билл с усмешкой. — Она у нас тогда пела… без передышки. Гермиона мысленно улыбнулась. Она потянулась, встала на носки, но башня была слишком высоко, да и ожог на спине все еще причинял невыносимый дискомфорт. — Давай, я помогу, — предложил Билл. — Садись мне на плечо. Она неловко оперлась и поднялась. Земля ушла из-под ног, и на миг ее охватил страх, будто мир снова готов рухнуть. Крис поддержал ее с другой стороны, крепко, но бережно, и Гермиона ощутила странное сочетание отчаянья и силы. Смех и слезы в одном, хрупком равновесии. «Очередные братья, которых я потеряю… Но все равно попытаюсь спасти». С этой мыслью она дотянулась до вершины и воткнула кончик поломанной палочки в стену. Магия тихо дрогнула, отозвалась знакомым теплом, как дыхание Хогвартса. На мгновение все стало как раньше: Рон смеялся, Гарри спорил, Невилл путал растения на травологии, а Полумна шла по лесу босиком, напевая что-то о невидимых существах. Этот миг был настоящим, живым — пока она верила. Только миг, но такой хрупкий и бесценный. Гермиона и остальные члены отряда еще долго сидели напротив самодельного Хогвартса. Его мягкий, дрожащий свет, словно продолжая тот миг, притягивал взгляд, как огонь — хрупкий, но неугасимый — манит мотылька. — Гермиона… — тихо позвала Джинни, в голосе звучало то редкое спокойствие, которое всегда предшествует признанию. — Я знаю, ты ничего не скажешь. Ради моей безопасности. Я не выдержу проникновения в сознание… не смогу защититься, — она запнулась, глотнула воздух. — И о Малфое… о том, что он делает с тобой… ты тоже не скажешь. В груди Гермионы что‑то сжалось — тугое, живое, больно‑нежное. — Просто знай, — Джинни повернулась к ней, глаза блеснули во тьме, — я готова умереть за мир. За Гарри, за семью. За тебя. Если тебе что-то понадобится… если придет момент… я рядом. — Ты должна жить, — тихо ответила она. — На войне мы все перестаём быть детьми, Герм. — Для меня — нет. — Ты, как всегда… — Джинни устало усмехнулась, в голосе дрогнула боль. — Прав был Гарри… ты слишком упряма. — Она выдохнула, сжав кулаки. — Ну и пусть. — Джинни… — Нет, — перебила она. — Меня Орден Феникса никогда не воспринимал всерьез. Теперь и ты. Считали девочкой, которой место в тылу. Но я уже не ребенок, Гермиона. И я докажу это. Обещаю. Гермиона слабо улыбнулась — не от радости, а от боли, что узнается только между теми, кто слишком рано повзрослел. Она молча обняла подругу за плечи, чувствуя, как в этом движении — все, что осталось от их прежней жизни. — Я... Раздался хлопок. И не один. Целая серия, как будто сама тьма хлопала в ладоши. Девушки, братья и Стиви резко подскочили, сердца их застучали в унисон с ударами шагов по земле. В ужасе они уставились на Пожирателей — не меньше десятка, словно окаменевших, окруживших пленных и устремивших на них палочки. Гермиона сжала руки Джинни и Стива. Мальчик прижался к ней, ища защиты. В груди сдавило — она чувствовала, что это не просто стечение обстоятельств, что-то опасное витает в воздухе. И интуиция не подвела. Долорес Амбридж вышла из тени; ее походка была деловитой и изящно мерзкой, а смех — противный, режущий слух, словно скребущий металл. — Так-так… что у нас тут, нарушение? — ее голос лился ядовито, каждое слово обжигало. — Да, слуга Лорда, и не только пленных. Пожиратели, решившие отдохнуть, тоже будут наказаны. «К кому она обращается?» — мысли Гермионы рвались, но холод уже обжигал позвоночник. В этот момент ужас прошёл по ней словно ледяная волна. Он здесь. Она обернулась и ощутила, как воздух вокруг словно сжался. Из рядов Пожирателей вышел он — Драко Малфой. На этот раз на нем был шлем, скрывавший знакомое лицо, но не ту ледяную ауру, что исходила от него. — Иногда мы позволяем пленным поймать луч надежды, чтобы, знаете, хоть какой-то толк был, — холодно произнесла Амбридж. — Но в этот раз они проигнорировали сдачу крови. «Кровь... », — пронеслось в голове Гермионы, и желудок сжался, будто схватили руками изнутри. — Что прикажете делать с ними, слуга Лорда? — продолжала Амбридж; ее голос скользил по комнате, как острое лезвие. — Знаю, это непростительно, особенно на виду у французской делегации… «Да замолчи уже!» — мысленно кричала Гермиона, с ужасом наблюдая за Малфоем. Он медленно расхаживал вдоль стены; пальцы едва касались палочек, будто изучая каждую. «Он же не видит Хогвартс… А если бы видел? Может, тогда понял бы нас? Он, как и я, провел в этом замке детство». — Убожество, — с ледяной насмешкой протянула Амбридж. — Ш-ш-ш… — злобно прошипел Малфой. Амбридж побледнела, сжала подбородок и слегка отшатнулась назад. «Взрослая волшебница боится девятнадцатилетнего волшебника». Гермиона крепче сжала руки Джинни и Стива. Их ладони дрожали в ее руках, словно предчувствуя бурю, которая вот-вот накроет их всех. «Мы тоже боимся». Гермиона не отрывала взгляда от Малфоя. Каждое его движение было медленным и продуманным: пальцы скользили по палочкам, слегка нащупывая их форму, а затем тер их друг о друга, словно пытаясь «прочувствовать» мир через прикосновение. Это было пугающе интимно, чуждо и опасно. Внутри нее вспыхнула странная, почти детская надежда: может, он смилуется… может, переговоры прошли хорошо, и он окажется в более мягком расположении духа. Реальность ударила мгновенно: тьма вокруг него не оставляла сомнений. Надежды не было — ни жалости, ни снисхождения. Только холод, острый как лезвие, и уверенность в своей власти, которая ощущалась даже на расстоянии. Драко Малфой резко обернулся. Его взгляд, скрытый за маской, пронзал Гермиону насквозь. Он громко усмехнулся, и звук резал уши — холодный и безжалостный. — Ты подвела меня. «Нет… нет!» — Сжечь! «Нет… нет… нет!» — прокричала мысленно Гермиона. Пожиратели, словно единый живой механизм, подняли палочки. Маленький свет, который она еще недавно разделяла с другими пленниками, мгновенно взорвался ярким, хищным пламенем, пожирая все, во что они верили всего миг назад. Ее сердце сжалось от боли: казалось, сама надежда растворяется в огне, оставляя лишь холод и пустоту.