Глава 9

Пожиратели смерти. Священное имя тех, кто давно перестал быть людьми. Звери, спрятавшиеся под человеческой кожей, говорящие голосами страха своих жертв. Когда-то Гермиона верила, что знает, кто они. Что зло можно распознать — по метке на руке, по маске, скрывающей лицо, по слову, произнесенному во имя верности своему Лорду. Теперь она знала: настоящие чудовища не рычат. Они дышат рядом. Шепчут. Касаются волос. Она поняла это особенно ясно, когда один из них вновь протянул руку — коснулся ее пряди осторожно, почти ласково, будто имел на это право. Монтегю двигался неторопливо, почти бережно. Тонкие пальцы, пахнущие железом и гарью, аккуратно разделяли волосы и вплетали их в косу. Он напевал что-то себе под нос — без мелодии, без смысла, но с пугающей привычностью, словно делал это уже не раз. «Он чужой, — думала она. — И, может быть, самое страшное в чужих — то, что они касаются ближе, чем свои. Потому что им все равно». Мысль обожгла памятью: «Малфою все равно. Вот почему он позволил себе быть ближе. Потому что не боялся обжечься». Гермиона сидела неподвижно, вцепившись в мысли и ощущения. Каждая клеточка ее тела кричала: отпрянь, вырвись, ударь! Но нельзя. Рядом — Джинни. Уизли с какой-то неестественной, пугающей покорностью принимала свой приговор, сидя напротив Гермионы. Ее губы были сжаты в тонкую линию — так плотно, что казалось, будто их вовсе не существовало. А волосы… их никто не заплетал. Их сбривали — молча, холодным лезвием, будто вместе с ними стирали последнюю тень человека, которым она когда-то была. «Палочкой было бы слишком просто. Так… гораздо опаснее». Таково было наказание за непокорность. За то, что Джинни осмелилась ударить пожирателя — ложкой. Единственным предметом, который им разрешали держать в руках. В этом и заключалась вся извращенная ирония: ее оружием стал тупой столовый прибор. Теперь на полу валялись клочья — медные, рыжие, сухие. Гермиона смотрела на них и понимала: пожиратели не просто наказывают, они издеваются над жертвами. «Нужно действовать. Срочно. Я должна вырвать пленников из этого кошмара. Мы ведь совсем недавно были детьми… Тот мальчик, которого я спасла, все еще ребёнок, и все его детство уже окутано тьмой. Почему война выбрала именно его? Почему такая жестокость обрушилась на нас? Почему страдания неизменно находят детей, как тень, которая не отходит от света?» Гермиона задрожала. «Где этот свет?..» Девушка сжала ткань мантии так, что раны под лентой заныли, и сердце сжалось от бессилия. «Его нет ни в ком из нас. Мы рождаемся, впитываем вкус войны вместе с материнским молоком. Растем — и мир вокруг уже в огне. Шрамы въедаются в плоть, становятся частью дыхания, частью существования. Когда мы вырастаем, многие из нас становятся звеньями в этом бесконечном, пожирающем ужасом круге». — Что за кудри… — выдохнул Грэхэм у нее за спиной. Гермиона вздрогнула — это уже стало привычкой. — Такие… послушные. С удовольствием тянул бы за них при каждом удобном случае. — А потом Малфой натянет тебя, — лениво бросил кто-то из-за спины. Возник мерзкий, тягучий смех. — Трогать игрушки Глашатая — равносильно самоубийству, Грэх. Не думаю, что он похлопает тебя по плечу, если узнает, что ты его грязнокровке косичку заплетаешь. — Да, Долохов уже рискнул, — отозвался третий, с хищным удовлетворением. — Малфой ему пальцы отрубил. Запретил восстанавливать магией. Как он теперь колдовать будет… Гермиона застыла. Воздух в груди стал тяжелым, словно пропитался железом. Она слушала — и впервые поняла, что не знала этого. Не помнила. Вообще ничего. «Мое внимание к тебе не равняется твоей безопасности». Да. Точно. «Вероятно, именно так он поступил с Долоховым ради поддержания собственного авторитета». — Ах, это дикое собственничество Малфоя, — цокнул языком Грэхэм, отстраняясь. Гермиона тихо выдохнула. — К жене Драко не подходи, — сделал паузу и усмехнулся. — Хотя, ладно, на нее ему иногда все равно. Видимо, надоедает в постели, вот он и отсутствует постоянно не понять где. Но дочь… на нее даже не смотри. Глупый Малфой потерял мать, а теперь трясется за все, что ему принадлежит. — Вам бы заткнуться, — холодный, ядовитый голос прошел из-за полога. В шатер вошел Снейп. Мгновенно стихло все — даже дыхание. «Предатель», — это слово билось в голове Гермионы при виде Снейпа, как приговор, который невозможно перекричать. — Пустоголовые, — бросил он, окидывая всех взглядом. — Вместо того чтобы трепать языками — займитесь делом. Почему мне до сих пор не доложили об обстановке в деревне? — Там все тихо, — отозвался один из Пожирателей, вскакивая со стула. — Жители ничего не подозревают. Вечер мирный. Следов Псаря грязи не обнаружено. — Не обнаружено? — Снейп прищурился. — А мы хоть когда-нибудь их обнаруживали? Раздался злой смешок. — Насколько помню, он всегда неожиданно рушил наши планы. — Думаю, кто-то сливает ему сведения, — пробормотал Грэхэм. — Кому вообще нужно помогать тому, кто возится с грязнокровками? — хмыкнул другой. — Они уже давно проиграли эту войну. — Младший Малфой все равно его выследит, — добавил третий. — Люциус боится собственного сына: тот помешан на поимке Псаря, как ненормальный. Словно у них есть какие-то личные счеты. «Ты не нападаешь на него, Грейнджер», — вспомнила Гермиона слова Драко. — «Потому что ты сам хочешь этого». — Хватит! — рявкнул Снейп. — Вы хуже портретов в Хогвартсе. Голоса смолкли. Все уставились на бывшего профессора зельеварения. — Выдвигайтесь, — произнес он тихо, но так, что никто не осмелился возразить. Гермиона поднялась, собираясь подойти к Джинни, но чья-то рука резко перехватила ее за локоть. Грэхэм. Он оскалился, сунул между зубов сухой стебель и медленно улыбнулся — хищно, с ленивым удовольствием. — Амбридж хотела приставить к тебе Долохова, — протянул он, не отпуская. — Но, как видишь, он оплошал. Теперь сидит в углу и точит зуб на Малфоя. Да и ладно. Знай одно: я таких ошибок не допускаю. Я не позволяю эмоциям мешать делу. Так что не надейся избавиться от меня через своего… хозяина. Его хватка стала плотнее, будто он хотел оставить на ней свой след навсегда. — Теперь я буду рядом с тобой на каждой вылазке. Знаешь, что это значит? — уголок его губ дернулся. — Ты не отходишь от меня ни на шаг. Попробуешь заговорить с пойманными грязнокровками или с Псарем — наказание. Попробуешь помочь пленным — наказание. И не то жалкое выдергивание волос, которое ты уже испытала. Гораздо хуже. Ты даже не представляешь, насколько. «Меня подвесят на паутину и высосут кровь до последней капли? Если Грэхэм имел в виду именно это… ну что ж, живо представляю». Вокруг них началось движение. Краем глаза Гермиона заметила знакомого мальчика, с которым говорил один из Пожирателей. Но прежде чем она успела понять, зачем он здесь, Монтегю схватил ее за руку — грубо, не щадя ран — и защелкнул на запястье тонкое устройство. Ту самую палочку, о которой упоминал Малфой. — Три заклятия, — произнес он сухо. — Инкарцеро, Остолбеней и Протего. Он сделал паузу, посмотрел на нее снизу вверх и хищно усмехнулся. — И сверху — «Чую грязь». Да, именно так. Грубое название, зато честное. Вытягиваешь палочку и произносишь его. На практике поймешь, как оно работает. «У меня… у меня язык не повернется его произнести». — Твоя первая вылазка должна пройти без сучьих неожиданностей, грязнокровка, — оскалился Грэхем. — Запомни одно: на таких заданиях каждый сам за себя. — Все готовы? — голос прозвучал глухо, приглушенный маской. Кажется, это был Гойл… или кто-то другой. Гермиона не могла различить — под масками они были одинаково чужими и безликими. Не успела она толком осознать слова, как Монтегю резко притянул ее к себе и трансгрессировал, не предупредив. Воздух вывернулся, вспыхнул болью, и она не успела ни вдохнуть, ни закрыть глаза. Палочка в ее руке казалась чужой, холодной, словно принадлежала кому-то другому. Гермиона лишь крепче сжала ее, готовясь перенести мучительное искажение пространства. Как только мир вновь сложился в очертания, ее вырвало. Желудок скрутился, вызвав сильнейшую боль. — Мерзость есть мерзость, — процедил Грэхем, скривившись. — Надеюсь, тебе стало плохо не только от дороги, но и от самой себя. Гермиона подняла взгляд и вытерла рот рукавом мантии. К черту чистоту и аккуратность — сейчас это не имело значения. Главное — убедиться, что с другими все в порядке. В нескольких шагах от нее стояла Джинни — бледная, с застывшим, почти стеклянным взглядом. Рядом — тот самый мальчик, смотревший на Гермиону с растерянным страхом. Дальше — незнакомые парни и женщина лет сорока, с высоко поднятой головой. Только глаза ее были устремлены в темное небо — туда, где, казалось, уже не осталось надежды. «Большинство из них я даже не знаю… Кто-нибудь из моих знакомых вообще жив? Хоть кто-нибудь… кроме Джинни?» Страх поднялся в ней, как прилив — медленно, неотвратимо, смывая остатки разума. Он пах железом, холодом и одиночеством. «Я действительно осталась одна. Совсем. Никто не придет за мной. Никто не знает, где я, — и, может быть, уже не помнит, что я была. Теперь рядом лишь пустота — живая, дышащая мне в затылок, глухая и терпеливая, как смерть, что ждет, не спеша. И все же где-то глубоко, в самом сердце, тлеет упрямое чувство — будто кто-то все еще рядом. Как эхо, что ищет голос, не зная, что его источник давно исчез». — Зайдем с двух сторон, — перебил ее мысли один из Пожирателей. — Грэхем с севера. Крэбб с лысой — тоже. «Это он… Джинни так назвал?» Гермиона стиснула кулаки. Злость взметнулась в ней, как пламя, но потухла так же резко, когда она встретилась взглядом с подругой. Джинни смотрела на нее устало, с какой-то тихой покорностью, и медленно покачала головой. «Не надо». — Поселение маленькое. Быстро управимся. Вперед, — бросил кто-то. Монтегю рывком потянул Гермиону за собой. Земля под ногами уходила. Воздух был густой — будто пропитанный кровью и гарью. Краем глаза она видела Джинни. Та шла, едва переставляя ноги, закутанная в серую, бесформенную мантию, как в саван. От ее рыжих волос не осталось ничего — и Гермионе казалось, что вместе с ними из подруги вырезали жизнь. «Не сдавайся, Джинни… прошу тебя». Мысль билась в голове, как пойманная птица. «Гарри бы этого не хотел. И твои братья тоже. Держись, хоть на последнем дыхании. Не отпускай жизнь». Она шла, чувствуя, как по щекам катится что-то горячее, но даже не пыталась вытереть. «Если ты умрешь… тогда у меня больше никого не останется. Никого, кто помнит, как было до. Когда мы смеялись. Когда мир еще дышал светом. Если уйдешь ты — свет уйдет с тобой. Прошу, Джинни… не оставляй меня». Словно услышав ее мысли, Джинни посмотрела на Гермиону и чуть улыбнулась — еле заметно, одним краешком губ. И Гермионе показалось, что в этом движении — все их прошлое. Шутки. Смех. Рождество в Норе. Все, что теперь стало пеплом. «Ты молодец, Джинни. Ты умница», — подумала Гермиона, цепляясь за эти слова, как за последнюю нить жизни. И в тот же миг мир рухнул: — Морсмордре! — выкрикнул Грэхэм, резко оттолкнув Гермиону от себя. Она едва удержалась на ногах, вцепившись в воздух, будто могла за него ухватиться. Над деревней, в черном небе, вспыхнул зеленый свет — и череп, огромный, пустой, живой, как дыхание самого страха, расправил клыкастую пасть. И в одно краткое дыхание все пошло прахом. Сердце Гермионы пропустило удар. Потом еще один. И еще. Внутри стало тихо. Так тихо, будто все живое в ней остановилось. Пожиратели уже кружили над деревней, как хищники над добычей, обрушивая огонь на крыши. Дома вспыхивали, будто сотканные из бумаги. Огонь отражался в глазах Грэхэма — и там не было ни страха, ни жалости. Только восторг. «Почему он не носит маску, как многие Пожиратели? Я не хочу видеть его лицо». — Пошла! — рявкнул он и толкнул ее в спину. Гермиона пошатнулась, сделала шаг… потом еще. Каждое движение давалось, словно сквозь воду. Воздух был густым, пах гарью и плотью. Она слышала крики — детские, женские, глухие, как удары сердца, которые уже не вернутся. Слышала, как где-то совсем рядом раздается выстрел, и мужчина, выбежавший с охотничьим ружьем, падает на колени, прежде чем зеленый свет пронзает его грудь. Тело осело в пыли. Авада. Гермиона шла медленно. Она уже видела смерть — да, не раз, но никогда с другой стороны палочки. Девушка начала чувствовать вину. Пусть косвенную и вынужденную, но она здесь. Среди них. Дышит с ними одним воздухом. Вот именно — дышит. Она жива. И это осознание было невыносимее, чем сам происходящий вокруг ужас. Под ногой что-то хрустнуло. Гермиона посмотрела вниз — пальцы. Детские, сжимавшие куклу. Мир поплыл. Тошнота подступила к горлу, горячая, как кровь. Рядом, в обугленной траве, лежала женщина. Ее грудь рассечена от страшного проклятия. Она захлебывалась кровью, глядя прямо в небо — туда, где плясал зеленый череп. Гермиона не смогла отвести взгляд. Хотела закрыть глаза, но не смогла. Потому что тогда этот свет — этот ужасный, торжествующий свет — навсегда отпечатался бы под веками. «Иногда страшнее не умереть. Страшнее — жить и помнить». - В тот дом. Быстрее, - скомандовал Монтегю, указывая на низкий коттедж с правой стороны улицы. Гермиона чуть вздрогнула. «Кажется, он не любит, когда я тихо думаю», — мелькнуло в ее голове. Это короткое, почти чужое чувство иронии помогло удержаться на краю безумия. Она кивнула и шагнула вперед — послушно, механически, будто тело уже принадлежало не ей. В окнах мерцал теплый свет — значит, там кто-то был. Значит, неизбежное уже дышало ей в лицо. Она толкнула дверь. Холл встретил ее запахом прошлой жизни — сырость, пыль и едва уловимая нотка человеческого тепла. Все это напомнило о родном доме, о том, чего больше нет. Девушка застыла на пороге. Кожа покрылась мурашками. «Пусть здесь будет пусто. Пожалуйста. Пусть никого не будет». Палочка лежала в ладони тяжело — дерево и магия, холодные, чужие, будто не ее. «Я не смогу», — прошептал внутренний голос. — «Если я произнесу это заклинание, я стану одной из них. Нет… я не на их стороне. Я не такая». — Чего застыла? — голос Монтегю разорвал тишину, словно кнут. — За работу. Или хочешь, чтобы я тебя наказал, когда вернёмся в лагерь? Сердце Гермионы болезненно сжалось, будто чья‑то ладонь сомкнулась прямо на нем. Наказание. Слово звучало длинно, вязко. Не как смерть — смерть быстрая, понятная; наказание — это убийство в рассрочку. «Уж лучше смерть». — Грязнокровка, — процедил он, приближаясь, — если бы ты не была нужна Темному Лорду, я давно избавил бы этот мир от твоего дыхания. Но знай: я умею придумывать наказания, куда страшнее смерти. Хуже смерти. Она едва услышала его слова — в голове уже гудели имена, как колокола: Гарри. Рон. Фред. Джордж. И Джинни — с ее усталой улыбкой и крошечным кивком: «держись». «Не сейчас… Я должна быть покорной», — умоляла она саму себя, чувствуя, как каждое слово режет изнутри. — «Нет. Сейчас. Я могу вынести все — раны, боль, пытки. Но предать… нет. Никогда». Монтегю усмехнулся, и эта усмешка осталась на ее коже, как ожог. — Хорошо, — его голос стал тише, опаснее. — Значит, сам найду грязь. Думаю, ей понравится моя компания. Что‑то оборвалось внутри Гермионы. Не надежда — она умерла раньше. Скорее, крошечная искра человеческого достоинства вспыхнула и превратилась в лед. Девушка подняла палочку. Ее рука дрожала, но не опустилась. — Нет! — крик вырвался не голосом, а болью, резкой, рвущей изнутри. В этом звуке было все: мольба, ярость, предупреждение. — Ч… ч… — она задохнулась. — Чу… — Быстрее! — Ч… ч… — Грязнокровка, я убью всех в этом доме, если ты сейчас же… — Чую грязь, — прошептала она резко и на одном дыхании, не в силах сдержать слезы. На кончике палочки заблестел зеленый огонёк, из которого медленно выскользнула… змея. Прозрачная и длинная, она сияла болезненным светом, изгибаясь в воздухе словно живое существо. Змея поползла к лестнице, и ее движения были одновременно завораживающими и отвратительными. — Следуй за ней, — скомандовал Грэхем. Гермиона последовала за змеей; хвост ее уже мелькал на ступенях. Каждый шаг отзывался в груди тяжелым стуком — ощущение чужого взгляда сзади не отпускало. Они прошли мимо одной комнаты, затем другой, пока призрачная тварь не проползла сквозь дверь с наивным, детским плакатом — мишка в кружевной шляпке ухмылялся на выцветшем листе. «Детская... здесь ребенок. Ребенок, который так и не получит письмо в Хогвартс». Она остановилась, не решаясь войти. Пальцы ее дрожали; они легли на холодную ручку двери. Монтегю, которого не устроила медлительность девушки, психанул и ногой выломал дверь. Дерево треснуло в щепки. «Хорошо, что он не воспользовался Бомбардой», — подумала Гермиона, представляя, как ударное заклинание не оставило бы от этой крошечной комнатки ни следа. — Люмос, — проговорил пожиратель, поднимая палочку и рассекая тьму светом. — Так‑так... где же ты прячешься? Грэхем медленно провел взглядом по комнате. Мягкие игрушки, крошечная кроватка, раскрытый кукольный домик — все здесь пахло теплом, сном и детством. Мир, сотканный из простых радостей, стоял перед ними беззащитный, как раскрытая ладонь. Он шагнул ближе к книжному стеллажу, и доска под его ногой тихо скрипнула, словно сама комната вздрогнула от страха. — Девочка, — произнес пожиратель негромко, как будто констатировал очевидное. — Выходи. Дядя тебя не обидит. «Не верь. Пожалуйста, не верь. Будь умной, милая. Не выходи». — Твои родители просили меня прийти за тобой. «Лжец». — Они очень переживают. «Тварь. Даже голос у тебя пахнет ложью». Грэхем медленно наклонился, поднял с пола плюшевого медведя и провел пальцем по его мордочке, стирая пыль так, будто гладил живое существо, и в этом движении таилась зловещая ласка. — Покажешь мне свои игрушки? Гермиона замерла на пороге, не в силах двинуться. Воздух в комнате был тяжелым, как перед грозой, и давил на грудь. Ладони дрожали, будто сжимали не палочку, а собственное сердце, готовое вырваться. «Псарь грязи… где же ты, когда ты так нужен? Мои руки связаны, я ничего не могу — только смотреть. Прошу, помоги… я не хочу забирать этого ребенка». Грэхем фыркнул, явно потеряв терпение. — Ну что ж, придется действовать иначе, — сказал он, поднимая палочку. Сухо, почти без эмоций, произнес: — Чую грязь. С кончика палочки медленно выползла змея, скользя по воздуху и опускаясь на пол. Она стремительно заползла под кровать, словно готовясь к атаке на того, кто… Монтегю громко усмехнулся. Он присел на корточки у кровати, наклонился ближе, и на его губах заиграла мерзкая, самодовольная улыбка. «Может, я могу хоть что-нибудь сделать? Что-нибудь… хоть что-то…» — Здравствуй, малышка. Вылезай. Я тебя не обижу, — сказал он, слишком мягко, чтобы быть безопасным. Гермиона наблюдала, как маленькая ладонь осторожно ложится в его большую, закрытую перчаткой руку. Рыжая макушка медленно показалась из-под кровати, крошечная и уязвимая. — Умница, — проговорил Грэхем, обманчиво вежливо. — Видишь? Ничего страшного не произошло. Девочка замерла, когда залезла к нему на руки. Ее глаза блестели от слез. — Где мама? — прошептала она, дрожа от страха. Грэхем наклонился ближе к маленькому личику, и Гермиона заметила холодный, опасный блеск в его глазах. — Сейчас как раз пойдем к ней. Будешь хорошо себя вести? В этот момент Гермиона почувствовала, как маленькая девочка держится за него, доверяя то, что не следовало бы доверять никому. Сердце ее сжалось: в руках Монтегю невинность становилась хрупкой, словно тонкое стекло, и любой неверный шаг мог превратить ее в осколки. — Грязнокровка, — позвал Монтегю девушку, которая до сих пор не смогла сделать и шага внутрь комнаты. — Иди в соседний дом. Я пока доставлю «посылку», чтобы ее не попытались украсть, — намекнул он на ребенка в своих руках. — Без глупостей. Иначе «посылка» не доедет до места назначения. Понимаешь, какую ответственность ты несешь? Гермиона знала, о ком он говорит. Чертов манипулятор — мгновенно нашел ее слабое место: чужая жизнь. Даже не ее собственная. Она развернулась и рванула к выходу. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Легкие горели, кровь стучала в висках, а в голове крутился один крик: «За всех… за всех я должна…». На улице мир превратился в кошмар. Огненные языки поднимались к небу, сжигая дома и деревья, дым душил, а крики смешались с треском падающих конструкций. Гермиона с ужасом заметила, как палящее дерево вот-вот обрушится на нее. — Протего! — закричала она, но заклинание рассыпалось, как пепел. Жар обжег спину, оставив зияющую, жгучую рану. — Ааа! — вопль вырвался из груди, когда она падала на раскаленную землю, как на поверхность угля. Пыль и пепел попадали в глаза, дыхание стало резким, каждое движение причиняло невыносимую боль. «Не сдохни…» — слова Малфоя прозвучали в памяти, холодные и чужие. — «Не вздумай сдохнуть, Грейнджер». И его тихий шепот: «Я рядом…», теперь казавшийся издевкой и пустым эхом. Рядом был только страх — холодный, влажный, как запах смерти, смешанный с гарью. «Мой голос тебе не поможет, Грейнджер». Но как только она представила голос Драко в голове, силы появились сами собой. Она попыталась подняться. Ноги с трудом держали ее, каждая клеточка тела кричала: «Отступи!», но она не могла. Не позволяла страху поглотить себя целиком. Каждое мгновение требовало движения, борьбы, выживания, и она шла, вопреки всему, вопреки самой себе. «Я не хрустальная. Мы не настолько хрупки, чтобы треснуть от мира. Мы не потеряем себя, не растворимся в боли. Нет, мы выстоим, даже когда мир ломает нас до основания». Гермиона медленно направилась к дому, каждая фибра ее израненного тела кричала от боли. Вступив на порог, она умоляла — нет, молилась — наткнуться на пустоту, на ничто, которое вдруг казалось спасением. Дрожащей рукой она подняла палочку. Голос сорвался на шепот: — Чую грязь. Кончик палочки вспыхнул болезненно-зеленым и, к ее огромному облегчению, погас. Гермиона выдохнула так, будто впервые за долгое время позволила себе дышать. — Спасибо… — прошептала она пустоте. Она пошла дальше, шатаясь, к кухне. Надеялась найти аптечку. В доме маглов должна быть… С улицы доносились крики, треск пламени, глухие удары. Дом дрожал, но держался. «Пусть не сгорит… хотя бы этот», — подумала она. — «Хоть что-то в этом мире должно оставаться опорой». Девушка открывала один за другим кухонные ящики. Когда рука потянулась к самому дальнему, где-то за спиной раздался скрип. Гермиона замерла. Сердце билось, как барабан, каждый вдох отзывался болью, пронзая грудь. «Может, это кто-то из Пожирателей? Монтегю? Но тогда почему такая тишина? Они не умеют молчать». Скрип повторился, теперь громче, будто заставляя ее наконец взглянуть в лицо страху. Она резко обернулась. Тени кухни словно сжались, огибая ее, подчеркивая каждый вздох. В полумраке стоял мужчина: алая маска скрывала лицо полностью, мантия струилась по полу, темные волосы тяжелыми волнами падали на лоб. Он двигался спокойно, почти играючи, но в каждом жесте скрывалась угроза. — Здравствуй, Гермиона.