Глава 19

— Я жду твоего ответа, — змеиное шипение Лорда скользнуло по тишине. — Скажи… почему ты до сих пор молчишь? Черная палочка впилась в разбитую скулу Драко. Он глухо простонал, стискивая побелевшие губы. — Считай это милостью. Моя бузинная палочка когда-то просто разорвалась… А сейчас тебя терзает лишь жалкая тень ее силы. Голос Драко, рожденный не горлом, а мыслью, прозвучал надломлено: — В ваших столь всесильных руках… место должно быть лишь совершенству, мой Лорд. — Как изящно ты подбираешь слова... — протянул Темный Лорд, растягивая паузы, как яд, который он предпочитал вводить медленно. — Я редко ошибаюсь в людях, и потому сделал тебя своим Глашатаем. Забавно, не правда ли? Твоя мертвая мать заслуживает куда большей благодарности, чем тот никчемный, давно остывший труп, которого ты называл отцом. Без нее мои Пожиратели не склонили бы головы перед тобой, даже ведомые ненавистью. Без нее ты бы так и остался жалким, неумелым существом, неспособным облечь мысль в форму. Она научила тебя говорить. А я сделал так, чтобы тебя слушали. Он сделал паузу, смакуя мысль. — А это, дорогой Драко, вершина силы — голос. Мир ломается под словами быстрее, чем под любым заклинанием. Внезапное спокойствие змеиного лица треснуло, черты исказила резкая гримаса. — Юный голос поддается огранке легче, но и он уязвим. Сколько мне еще ждать его восстановления? — Я пока не могу довести действие Клятвы до конца. Грязнокровка должна помочь нам поймать Псаря. — Нет, — Лорд резко мотнул головой и ткнул кончиком палочки в белесую макушку. — Нет, ты меня не понял, мальчишка. Этот голос в твоей голове тоже начинает мне изменять. Я слышу его истинное звучание, как бы ты ни пытался его исказить. В лицемерии нет силы. — В правде тоже. — И ты застрял где-то посередине. Именно там окончательно и утратишь себя. И власть, которую ты так усердно возводишь, не станет твоим спасением. Он ненадолго умолк. — И что же останется от тебя, когда я сокрушу ее? Когда одним взмахом палочки расколю эти ничтожные браслеты на запястьях твоих Поглотителей? Драко молчал, взгляд его был прикован к потолку. — И снова молчание, — протянул Лорд. — Страх, как всегда, красноречивее любых слов. Но раздражает меня не он. Раздражает то, что твои губы до сих пор не сочли нужным ожить. Тонкая улыбка скользнула по его губам, обещая последствия, если слова так и не появятся. — Ты все еще не нашел мне Примара, — продолжил он тихо. — Но не питай иллюзий. Я всегда добиваюсь своего. И если у тебя нет слов, чтобы объяснить мне свой провал, я заставлю тебя издать хотя бы звук. Он усмехнулся. — Потому что запомни, Драко: твой голос принадлежит мне. И только мне. Волан-де-Морт резко взмахнул палочкой — движение было хищным, нетерпеливым — и воздух разорвал крик: — Круцио! Драко изо всех сил сжал губы и сомкнул глаза, сражаясь с волнами агонии, что пронзали каждую клетку его тела. *** Гермиона резко раскрыла глаза. Тишина ответила ей вместо крика — того самого бессмысленного, рвущего горло вопля, который раньше неизменно рождался вместе с этими снами, больше не было. Осталось лишь тяжелое понимание: кричать больше не за чем. Сны, смысл которых она так и не смогла — а, возможно, и не захотела — распутать, больше не пугали. Не потому, что исчезли. Они продолжали быть. Задевали струну внутри, но звук обрывался, не доходя до сердца, и гас в пустоте. И именно за это Гермиона ненавидела себя больше всего — за равнодушие, чуждое ей прежде, за молчание там, где раньше отзывалось чувство. Ее внимание, возможно, было нужно Ему — так же, как Его когда-то ей. И от этого понимания ей хотелось только одного — утонуть в беспамятстве, стать пустой оболочкой самой себя, не чувствуя ни боли, ни страха. Она начала исчезать медленно и бесшумно. Взгляд Гермионы все чаще застывал на одной точке на стене, и с каждой секундой оцепенение переставало быть выбором и становилось приговором. Собственным приговором. Без помилования. Этот внутренний надлом превратил молчание в ее последнюю точку опоры и самую совершенную тюрьму. И вместе с ним затих последний голос. Внутренний. Гермиона умолкла внутри себя. Последний шепот разума захлебнулся под грузом ужаса. Чужие голоса угасали один за другим: сначала звали ее, а потом растворялись в глухой пустоте. Она избегала смотреть на собственное тело, страшась увидеть, как далеко расползлись трещины. Иногда ей казалось, что было бы проще ослепнуть. И тогда она ловила себя на невозможном желании — чтобы пришел он. Малфой. Чтобы ворвался в ее память, раскопал все, что было спрятано, и заставил глаза снова гореть кровью. Но он не приходил. Только во снах, тонущий в собственных мучениях. Больше всего Гермиона боялась его взгляда: серые глаза, холодные и пронизывающие, могли вернуть то, что она отчаянно пыталась забыть. И даже само слово, которое описывало это чувство, казалось невыносимым. Слишком болезненным. Неравнодушие. — Я так больше не могу, — голос Блейза звучал у нее за спиной. — Грейнджер… ты меня слышишь? Я правда больше не могу. Она не обернулась. А он все равно продолжал приходить, снова и снова, хотя каждый раз ей казалось, что это был последний раз. — Ты должна выпить это. Выпей… прошу. Мгновение, и очередная стеклянка с зельем летела в стену и разбивалась с окончательным звоном. — К черту… к черту тебя! — сорвалось у него хрипло, почти с рыданием. — Ты мой самый сложный пациент, Грейнджер. И я устал бороться за тебя, когда ты сама этого не хочешь. Но он не прекращал. Как и Гермиона не переставала молчать. В этом упрямстве они оказались на равных. Но даже это хрупкое равновесие порой давало трещину. В особенно холодные ночи Гермиона позволяла себе плакать. Это было единственное, что оставалось. Но слезы ничего не меняли. И тогда в комнате раздавался стук. Один. Второй. Третий. Четвертый… ровно в такт её всхлипам. Она даже не заметила, как постепенно начала успокаиваться. Теперь она вздрагивала на каждый удар, будто мир вокруг сам бился в унисон с ее сердцем, и лишь после этого приходило краткое, мимолетное спокойствие. Сквозь оцепенение ей казалось, что что-то мягкое обволакивает ее слабые ноги, словно чьи-то руки удерживали ее от падения. На мгновение появилась опора — хрупкая, почти иллюзорная, но достаточная, чтобы она снова почувствовала себя удерживаемой. Но этого было мало. Так ничтожно мало, что сердце сжималось в тугой комок боли, будто каждый вдох рубил новые трещины внутри. Ей нужно было что‑то большее — недосягаемое, как далекая звезда, или настолько близкое, что один взгляд мог разорвать ее. Гермиона поняла: справляться с этим придётся самой. По‑своему. Жестоко. Молчаливо. В первые дни после пережитого ужаса она пыталась протолкнуть пальцы под кожу — надеялась нащупать внутри осколки и вытащить их, будто это могло что‑то исправить. Когда это оказалось невозможным, она решила действовать иначе — срывала кожу с порезов, будто тело было всего лишь оболочкой, не заслуживающей бережности. Она бы продолжала. Продолжала бы обязательно. Но Забини застал ее в луже крови. Он обмотал ее руки грубой тканью, туго, до боли, и закрепил на кровати, как закрепляют то, что может сломаться окончательно. Она не сопротивлялась. Ей было уже безразлично, где заканчивается боль и начинается спасение, если между ними вообще была разница. — Почему именно этот раз сломал тебя окончательно? — настаивал колдомедик. — Объясни мне. Поделись со мной. Его голос звучал настойчиво, почти умоляюще, словно он все еще верил, что слова способны вернуть ее обратно. Но вернуть могла лишь ночь и живший в ней стук, с каждым разом звучащий все хаотичнее, словно чужое сердце теряло уверенность, что ему еще хочется биться. И это чувство преследовало ее даже во сне. Однажды утром Гермиона проснулась с ощущением, что кто-то невидимо следит за ней. Но комната оказывалась пустой. Утренний свет осторожно проливался сквозь шторы, разрезая пыль в воздухе тонкими золотыми нитями, а на прикроватной тумбе лежал бумажный журавлик. Она долго смотрела на него, не понимая, что в нем было необычного. Аккуратно сложенная бумага, острые линии, точные сгибы, тени в складках — все казалось слишком правильным, чтобы быть случайным. И только потом она заметила: одно крыло было надорвано. Тонкая трещина шла точно по сгибу, будто кто-то повредил его намеренно, но бережно, словно боялся испортить слишком сильно. Журавлик больше не мог летать. Он был создан для полета и сломан так, чтобы никогда его не совершить. Обречен на падение еще в момент, когда его складывали. И Гермионе казалось, что этот надлом был не в бумаге. А в ней. И чем дольше она смотрела на журавлика, тем яснее становилось: кто-то очень хотел, чтобы ей стало об этом известно. Но она даже не позволяла себе думать о том, кто это мог быть и зачем он это сделал. С пустым, почти отстраненным выражением лица она подходила к окну и выбрасывала каждого нового журавлика в холодный утренний воздух. Бумага подхватывалась ветром, дергалась в судорогах, пыталась лететь и падала, исчезая в серости сада. А после подолгу смотрела в окно и пыталась понять, какой наступил день. Число, месяц — все это растаяло в сознании. Был ли это ноябрь? Декабрь? Значение даты теряло смысл. Каждый день не отличался от предыдущего: одно и то же истощение, одно и то же ощущение, что мир остановился, а вместе с ним остановилась и она. — Твой вес падает слишком быстро. Раньше тебя удерживали хлеб и зелья, теперь ты отказалась и от них. Я боюсь смотреть на твои показатели, Грейнджер. Боюсь увидеть твои «кольца возраста». А если они уже полностью покрылись трещинами? Если Клятва взяла верх? Ты правда этого хочешь? Хочешь оставить Джинни одну посреди этого кошмара? А Стиви? А братьев Криса и Билла? Каждый день они снимают мертвые тела со стен. Каждый день охотятся на грязнокровок. Ради чего? Ради того, чтобы ты сдалась? Чтобы они потеряли твою помощь? Блейз провел ладонями по лицу и с глухим стуком захлопнул свой рабочий чемоданчик. — Зачем я вообще с тобой говорю?.. Ты меня не слышишь. А для колдомедика нет ничего страшнее этого — равнодушия пациента к собственному телу, за которое бьешься. Я ведь просто кукла. Осталось надеть белый халат из Мунго, и можно больше ничего не чувствовать. К черту. Делай как хочешь. Он ушел, и впервые за все время Гермиона почувствовала укол совести за свое поведение. Она медленно поднялась с кровати, понимая, что не успеет догнать его… и зачем? Чтобы сказать, как ей жаль? Что она не могла иначе себя вести, потому что была использована одним врагом и, вопреки себе, испытывала странное удовольствие, представляя другого? У нее не осталось сил — ни моральных, ни физических — чтобы отрефлексировать все, что с ней произошло. Разобраться. Осмыслить. Весь произошедший кошмар осел в ее душе густым слоем смолы, и если его еще можно было смыть, то лишь чем-то разъедающим. Чем именно — она не знала. Мысль застревала где‑то между невозможным и невыносимым. Это была знакомая, почти родная смесь боли и страха… или что-то иное — то, что должно было быть рядом. Возможно, Джинни, чьи объятия уже спасали ее. Гермиона поняла, что запуталась. Ее мысли свились в тугой узел, лишенный начала и конца. Чтобы хоть как‑то удержаться, она начала ходить по кругу, словно вычерчивая на полу воображаемое кольцо. Сначала медленно, будто проверяя, существует ли пол под ногами, затем все быстрее, пока движение не стало единственным, что удерживало ее от распада. Травма больше не была просто воспоминанием — она жила как система. Как правило, которому подчинялось все: дыхание, шаги, мысли. Стоило Гермионе остановиться, и образы возвращались: нависающий над ее телом Долохов, наблюдающий Волан-де-Морт, глаза Драко… Но пока она шла, мозг был занят лишь одной задачей, и воспоминания на время замолкали. Шаг. Поворот. Еще шаг. Кольцо стало ее единственной формой порядка. Местом, где было безопасно. Замкнутая траектория, в которой не было неожиданностей. Где начало совпадало с концом, а следующее движение можно было предсказать. Но чем дольше Гермиона шла, тем отчетливее понимала: она не просто ходит — она воспроизводит. Круг был петлей памяти. Петлей боли. Петлей попытки исправить то, что исправить невозможно. Иногда ей казалось, что, пройдя его достаточно раз, она вернется в точку «до». До событий на собрании. Но это была не дорога назад. Это была тюрьма. И Гермиона била по ее стенам, как по стеклу, которого на самом деле не существовало. Она била бы до крови, до онемения, до тех пор, пока боль не стала бы чем-то осязаемым и понятным. Но ее отвлек посторонний звук: Блейз стоял в дверях, держа в руках мантию. — Грейнджер… — он окинул ее тяжелым взглядом, сидящую на полу, и глубоко выдохнул. — Пойдем прогуляемся. Возражения не принимаются. Гермиона не стала спорить — редкая возможность вырваться из петли и перестать думать была дороже. Приняв новую мантию и перчатки из рук колдомедика, она оделась без колебаний. Но выйдя вместе с ним в сад, ее сердце подскочило, а дыхание сжалось: она боялась того, кто оставил в памяти незаживающий ожог. — Его здесь нет. Расслабься, — тихо сказал Блейз, когда она инстинктивно чуть не прижалась к нему. Ей все равно казалось, что Драко где‑то рядом. Как и всегда. Чтобы прогнать это ощущение, она уставилась на свои ботинки, на то, как они вязнут в рыхлом снегу, как каждая впадина под ногой принимает ее шаги без вопросов и осуждения. Снег холодом оживлял мертвый сад, каждое утопающее в рыхлом покрове движение казалось мягкой линией между прошлым и настоящим, между тем, кем она была, и тем, кем могла бы стать. Молчание вокруг давало иллюзию контроля, которого давно лишилось ее тело и разум. Гермиона ловила себя на странной надежде: если она двинется достаточно быстро, если ноги понесут ее дальше, чем боль и страх, может быть, ей удастся вырваться из собственного сознания, которое все еще цеплялось за прошлое. И она побежала. Забини даже не шевельнулся, не пытался остановить ее. Гермиона подумала, что отблагодарит его, когда снова обретет голос. Пока же она была лишь тенью самой себя, мчавшейся сквозь снег — одинокой, почти невидимой. И вдруг рядом мелькнула маленькая тень. Она повернула голову и увидела Люмина, парящего рядом, внимательно следящего за каждым ее движением. Гермиона замерла, всматриваясь в птицу. Он описал круг вокруг нее, а затем устремился вглубь сада, издавая крик, будто одновременно предупреждая и приглашая следовать за собой. Она даже не заметила, как оказалась на знакомой аллее. Без препятствий. Приняла это молча, будто путь был предначертан. Даже если впереди ждал Долохов, готовый довершить начатое, это больше не имело значения. Мир перестал требовать от нее чего-либо, кроме одного: идти, пока еще есть силы. Завороженная снежной красотой сада, Гермиона не сразу осознала, что подошла к еще одному проклятому месту. Оно больше не выглядело так, как прежде. Тела Люциуса здесь уже не было. Но ангел стоял на прежнем месте — лишенный копья, бледный, будто обескровленный светом. Она была уверена, что Малфой разрушил его… Малфой. Он сидел на ступенях перед ангелом, скрыв макушку под капюшоном и прижавшись затылком к холодному камню. Лицо оставалось в тени, глаза были закрыты. На коленях лежал свиток пергамента, и казалось, весь мир замер, боясь нарушить этот хрупкий, почти беззвучный момент. Гермиона тоже не решалась пошевелиться. Она затаила дыхание, будто любой звук мог разорвать эту тишину. Взгляд Малфоя она не выдержала бы. И тогда в ее в голове вспыхнула мысль, от которой стало тошно: что если бы нож, который когда‑то вложил в ее руку Драко, оказался сейчас у нее в ладони? Как будто можно было бы поставить точку в этой истории — убить еще одного Малфоя на месте гибели другого и вырезать из себя навязчивый образ, который мешал дышать и думать. Враг, когда-то оставивший на теле след и завладевший контролем через страхи и желания, теперь медленно, неумолимо прокладывал путь к самой душе, словно намереваясь выжечь из нее все, что осталось, забрать вместе с магией. Он действовал по‑своему, не спеша, будто время подчинялось только ему. Даже сейчас Драко открыл глаза и с мучительной, почти ритуальной размеренностью разрывал свиток пергамента на куски. Гермиона невольно вспомнила, как когда‑то собирала мозаику, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль, который теперь казался навсегда утерянным. Она не знала, как уйти, чтобы он не заметил ее. Каждое движение казалось слишком громким, словно даже легкий вздох мог разрушить тишину между ними. Медленно развернувшись, Гермиона собиралась сделать первый шаг, стараясь быть едва слышной. Но внезапно Люмин промчался мимо, взмахнув крыльями, и она споткнулась, с коротким вскриком падая в холодный снег. С трудом поднявшись на ноги, Гермиона заметила, что Малфой медленно двигается к ней. Сердце сжалось, и она побежала, не ожидая, что он мгновенно последует следом. Она бежала, не чувствуя ног, оглядываясь, считая шаги между ними, понимая, что расстояние исчезает. Каждый шаг выдавал ее, каждый вздох был слышен слишком громко. Она сворачивала, пыталась запутать его, и наконец замерла, не решаясь встретиться с его глазами, борясь с одышкой. Драко стоял на месте, тяжело дыша, из его рта валил пар. Гермиона же металась взглядом, пытаясь найти хоть какой-то путь к спасению, пока он не решился достать палочку. И вдруг его голос прорезал тишину в ее сознании: — Я знаю, что это ты… но я тебя совсем не слышу. Она сжала зубы. Ее глаза хаотично бегали по сторонам, пытаясь найти хоть какой-то путь к спасению. — Где ты, Грейнджер? — начал он тихо, почти невнятно, а потом, будто сломанный метроном, повторял снова и снова: — Где… ты? Где ты? Где ты? Где ты? Где ты? Где ты? Где ты? Где ты? Где ты? Где ты? Не переставая. Сначала тихо. Потом все громче, пока голос не прорвался криком: — Где ты?! Где ты?! Где ты?! Где ты?! Где ты?! Гермиона прижала ладони к ушам, словно хотела скрыться от собственного сердца, разрываемого эхом его отчаянного голоса. Оно наполняло воздух, забивало дыхание, шорох снега, любой звук, оставляя только мучительный крик. И вдруг до нее дошло: шанс есть. Сначала она шла осторожно, каждый шаг отдавался в ушах громче крика. Потом ноги будто сами рванули вперед. Гермиона перестала думать о боли, страхе, опасности. Она не смела оглянуться, растворяясь в бегстве — к поместью, к Блейзу, к любому спасению. И только когда холодный воздух впивался в легкие, а снег хрустел под ногами, она вдруг осознала: Драко… он сам позволил ей уйти. *** Прошло некоторое время, прежде чем Гермиона поняла, что колдомедика ей не найти. Не решаясь оставаться на улице и рискуя снова наткнуться на Малфоя, она тихо двинулась к поместью, стараясь не издавать ни звука. Она могла бы позвать домашнего эльфа, чтобы тот помог ей найти комнату — точнее, комнату хозяина, — но рот отказывался издавать звук. Осторожно, почти крадучись, Гермиона шагнула через знакомый вход, надеясь не наткнуться на кого-либо. Идя по коридору, она с удивлением заметила, что портреты молчат. Еще более странным казалось то, что на пути не встретилась ни одна душа — обычно в таких делах удача обходила ее стороной. Чувство чужого присутствия не отпускало: что-то скользило рядом, повторяя ее шаги в том же медленном ритме, но так и не открываясь полностью. Она не решалась обернуться. Боялась пустоты. Боялась встретить кого-то. И, быть может, страшнее всего было понять, что в этом странном, молчаливом коридоре она может быть действительно одна. И в этот момент тишину разорвал знакомый голос: — Астория, стой! — Оставь меня в покое, Монтегю! Осторожно выглянув из-за угла, Гермиона заметила, как Грэхем прижал девушку к стене. Она тут же отступила в сторону, чтобы не выдать себя. — Да послушай меня! Я… — Нам не о чем говорить! — резко оборвала она. — Ты подставил Драко. — А что мне оставалось?! — сорвался он. — Сколько еще мне служить этому психопату, который видит только себя и свою дочь? Ему плевать даже на тебя. Ты для него… ты всего лишь нянька. Роль. Не жена. — Мои отношения с мужем тебя не касаются, — отрезала Астория, но ее голос предательски дрогнул. — И не тебе говорить о жестокости. Ты ничем не лучше. Такой же слуга Темного Лорда, только без короны. — Я готов все исправить. Как и два года назад. Я могу снова все устроить. Отгородить тебя от них. От него. Я могу забрать тебя. Забрать и твою дочь. — Только попробуй, Монтегю. Малфой сотрет тебя с лица земли. Астория запнулась. Всего на долю секунды. — Он… — она громко выдохнула. — Он даже ограничивает меня в общении с ней. У меня нет права голоса в половине того, что касается ее жизни. Я — мать, но не имею права решать. Так что запомни: мне достаточно ошибиться однажды, и он найдет мне замену. Я этого не переживу. Как и потери дочери. — Я могу дать тебе другого ребенка. Любого, какого пожелаешь. Тебе не придется ничего терять. Астория коротко рассмеялась. — Ты правда думаешь, что дети — просто взаимозаменяемые детали? Гермиону подкосило, словно ударили в живот. Она инстинктивно прижала ладонь к груди, пытаясь сдержать дрожь. — Ты — ничтожество. И спасибо Мерлину, что я не выбрала тебя. Ты горд своим отказом тронуть Грязнокровку, будто это делает тебя выше остальных. А в моих глазах… ты просто трус с манией величия. Шаги становились все ближе. Гермиона отступала, не разбирая пути, пока пальцы не наткнулись на холодный металл. Ручка поддалась легко, и она скользнула внутрь, захлопнув дверь за собой, словно ловушку для себя. Кабинет Малфоя встретил ее холодным блеском зеркал. Их было слишком много — пространство дробилось, разрезаемое бесчисленными отражениями. И в каждом отражении она видела себя — чужую, настороженную, пленницу собственной тени. Тишина казалась натянутой до предела. И вдруг ее рассек резкий скрежет за дверью. Гермиона вздрогнула и поспешно огляделась. Полуоткрытый шкаф рядом зиял тьмой. Она нырнула внутрь, створки сомкнулись, оставляя узкую щель — глаз, через который можно было наблюдать, но не быть замеченной. Астория вошла почти неслышно. Она замерла на пороге, медленно обводя взглядом кабинет, будто пытаясь выследить что-то скрытое в каждом углу. — Ревелио, — прошептала она, делая легкий, почти ленивый взмах палочкой. Сердце Гермионы колотилось, словно хотело вырваться из груди. Мысли застыли, дыхание превратилось в тонкую нить. Если заклинание сработает… Но ничего не произошло. Астория заметно расслабилась и подошла к столу. Движения стали резкими, почти судорожными: она вытаскивала пергаменты, распахивала ящики с силой, словно пыталась удержать ускользающую истину. Взгляд метался по строкам с лихорадочной сосредоточенностью. — Нашла что-нибудь интересное? — раздался голос сбоку. Гермиона вздрогнула — это был уже второй раз сегодня, когда она слышала его. Слышала Малфоя. — Драко? Что ты здесь…? — Астория уронила лист, словно бумага обожгла ей пальцы. Ее взгляд дернулся к окну. — Что я делаю в собственном кабинете? — усмехнулся он, направляясь к столу. — Забавный вопрос, не находишь? Пришел отдохнуть. Нагулялся... Малфой шел медленно, растягивая каждый шаг, и Гермиона поймала себя на том, что считает их как удары собственного сердца. Она видела только его профиль, но свет обнажал почти все лицо — чистое, без шрамов и следов того ужасного вечера. Казалось, даже в этом спокойствии таилась скрытая сила. Он сел за стол с ленивым, уверенным движением, достал тонкий предмет, похожий на магловскую трубку, и щелкнул палочкой. Красный огонек вспыхнул у его губ, добавляя неожиданную напряженность в его безмятежность. — Ты снова куришь? — тихо спросила Астория. — С недавних пор. Полезно для голосовых связок, — он медленно выдохнул дым и откинулся в кресле. — То, что ты здесь пытаешься найти, ты не найдешь. Только создашь мне новых проблем своими расследованиями. А мы договаривались: в браке ты держишься подальше от того, что тебя не касается. — Мне просто стало интересно… я… — Нет, Астория. Ты никогда об этом не узнаешь. Даже если я вдруг умру, и то нет. Забудь. Все, что от тебя требуется, — быть верной женой и матерью для нашей дочери. Помни: еще одна ошибка с твоей стороны, и она перестанет быть твоей. — Ты жесток… Как можно отнять у матери ребенка? Драко медленно склонился над столом. Его взгляд потяжелел, губы изогнулись в холодном оскале. Мгновение, и привычная ледяная маска исчезла, оставив лишь тихую угрозу, исходящую от него. — Иногда женщины сами виноваты в том, что теряют детей. Ведутся не разумом, а безрассудством. Не повторяй чужих ошибок, дорогая жена. Я дал тебе все, чего ты желала. Не потеряй этого из-за собственной глупости. — Ты… — ее голос сорвался. — Ты не дал мне любви… На мгновение Драко застыл. Тень пробежала по его лицу, и он медленно вдохнул дым, словно готовясь произнести слова, которые любая женщина жаждала бы услышать. Гермиона тоже ждала, несмотря на то, что ощущала себя лишней в этом разговоре. Эти чувства и отношения ей не принадлежали, но сердце слушалось чего-то чуждого ей, но неотвратимого. — Моя верность принадлежит только Астрее и… ее отражению. — Которого ты все равно не видишь, — усмехнулась Астория, едва скрывая колкость. — К счастью, — спокойно произнес Драко, снова откинувшись на спинку кресла. — Я бы не пережил такого зрелища. Иногда лучше не видеть вовсе. Астория резко развернулась и вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. Гермиона осталась стоять, приклеив взгляд к одинокой фигуре Малфоя. Он сидел неподвижно. И как только тень скользнула по его лицу, воспоминания ударили по ней, словно холодная волна, заставляя сердце сжаться. Серебристые глаза в чужом теле... Она резко закачала головой и зажмурила глаза, отказываясь думать. Словно сама психика пыталась защитить ее от той боли, которую невозможно было еще раз вынести. Гермиона снова вцепилась пальцами в кожу, расцарапывая старые трещины на руках, пытаясь через боль вырвать из себя силу открыть глаза. Смотреть на Драко — на того, кто все еще оставался ее врагом, несмотря на то, как все внутри нее переворачивалось — было невыносимо. Она знала: не смотреть невозможно, но смотреть означало полностью обнажить себя. Слепота была роскошью, на которую она не могла позволить себе рассчитывать. Уязвимость скрывалась прямо за веками, и сдаться значило бы отдать власть над собой. Внезапный шум вырвал ее из оцепенения, и глаза сами распахнулись. Рот едва приоткрылся: через узкую щель она увидела Малфоя. Он стоял в центре кабинета, предплечья и кисти окольцованы металлическими браслетами, которые тускло мерцали в ламповом свете, словно предупреждая о надвигающейся опасности. Гермиона невольно коснулась хрустального браслета на своем запястье — того, чью целостность она проверяла каждый час своей жизни. Но по сравнению с ним браслеты Малфоя казались твердыми, уверенными… до тех пор, пока их не касалась палочка Темного Лорда. «Странно, как то, что кажется непоколебимым, порой ломается сильнее, чем самое хрупкое на вид». Словно прочитав ее мысли, Драко резко взмахнул палочкой в сторону зеркала. Заклинание не отразилось, как следовало бы, а отскочило обратно. Он молниеносно среагировал, перенаправив магию в другое зеркало. Гермиона снова увидела, как энергия возвращается к нему, словно подчеркивая его контроль над каждым движением. «Это напоминало бой — только не с людьми, а с собственными отражениями, недоступными ему», — сама не заметила, как начала вдаваться в детали. Но зачем? Она не понимала. Тренировка? Или что-то другое? Малфой внезапно остановился, замер спиной к ней, тяжело дыша. Гермиона мгновенно ощутила: снова поддалась его влиянию. Его присутствие выдернуло ее из мира, в котором она жила последние недели, оставляя наедине с собственным страхом. Желая спрятаться в этом хрупком коконе безопасности, она закрыла глаза, твердо пообещав себе не уступать. Но не прошло и минуты, как шкаф зашатался, и Гермиона с трудом сдержала крик, уцепившись за стены, чтобы не рухнуть. Вдох… и снова удар. Еще один, потом еще… Шкаф дрожал, но держался. Вдруг в нос ударил резкий запах дыма, заставив Гермиону закашляться. Сердце Гермионы забилось быстрее. Она шипела, проклиная Малфоя всеми словами, что всплывали в памяти, но упрямо оставалась в шкафу. Гореть — вот и все, что оставалось в голове. Слово вращалось в голове, как заклинание без контрзаклинания, поглощая каждый вдох. Казалось, Драко слышит ее мысли. Если она сгорит — он не успеет отступить. Он сгорит вместе с ней. И тогда шкаф взорвался, разрывая тишину и выбрасывая наружу все ее мысли, словно никто больше не способен был их удержать. Гермиона рефлекторно закрыла голову руками, ожидая, что сама разлетится на части. Но прозрачный щит вспыхнул вокруг нее, рассеивая огонь, словно воздух сам превратился в стену. Она поднялась на колени и встретила взгляд Малфоя — яростный, неприкрытый. Почему он так взбешен? Гермиона понимала лишь одно: возможно, из-за того, что осмелилась сбежать. Она могла бы что-то сказать, но предпочла молчать. Он тоже молчал. И в этом молчании — в этом одновременно опасном и странно близком равновесии — они вдруг оказались на равных. Драко не спешил, привычно крутя палочку в пальцах. Его жесты казались спокойными, но за привычкой пряталась напряженная внимательность, почти угроза. Потом другой рукой он медленно достал из штанов нож и бросил его к ногам Гермионы. Тот самый нож… тот самый, что остался в ее старой мантии, которую она сняла… и которая теперь напомнила о прошлом. Дрожащей рукой Гермиона сняла перчатки. Осторожно подняла нож, стараясь изо всех сил не смотреть на него. Она не могла. Не могла смотреть на него… не после всего, что между ними произошло. Не после того, как его голос звучал в ее голове, заставляя представлять каждое движение, каждый взгляд, каждое прикосновение. От самой себя ей стало тошно. Воздух застрял в легких, сжав грудную клетку железным кольцом. Каждый вдох давил сильнее, каждое движение требовало усилия, словно сама гравитация сопротивлялась. Ледяное понимание проникло до костей: этот мир больше никогда не услышит ее голос. Молчание между ними было тяжелым, почти осязаемым, растягиваясь тонкой струной, которая дрожала от каждого мгновения. Чем дольше Гермиона оставалась в тишине, тем яснее ощущала: в Драко росло не раздражение, а почти физическая потребность услышать, как эта струна лопнет. И внезапно все случилось. Он шагнул к ней. Его стопа наступила на ее ногу, мышцы непроизвольно дернулись, и крик вырвался из горла сам собой — резкий, пронзительный, громкий. Малфой дернул ее к себе с такой резкостью, что воздух вышел из легких, а его пальцы сомкнулись на шее, удерживая, словно она была деталью механизма, которую нужно точно зафиксировать. — Мой голос... — он усмехнулся у самого ее уха. — Единственное, ради чего я не жалею, что еще и не оглох. Гермиона сжала губы, словно молчание было последним, что ей оставалось. Она пыталась вырваться, но тело отказывалось слушаться: мышцы не слушались, а сердце стучало так громко, что казалось, Драко слышит каждый удар. Его тепло за спиной давило на нее, как воспоминание, которое невозможно стереть, заставляя головой кружиться от головокружительной близости. — Я не вижу тебя. Теперь еще и не слышу. Ты правда решила исчезнуть? Она замотала головой, словно могла вытряхнуть этот голос из головы. — Ты снова не смотришь на меня. Почему? В этом вопросе не было гнева, а только холодное, болезненное любопытство. — Я для тебя настолько мерзок? Или тебе просто страшно признать, что ты меня слышала? Что я был в твоей голове дольше, чем ты готова признать. Что тот самый враг, которого ты так старательно ненавидишь, оказался тем, кто удержал тебя. Кто залез в твой разум и сделал с тобой то, чего не смог никто другой. Гермиона продолжала яростно мотать головой и пытаться вырваться. — Ты отравляешь своим молчанием и упрямым нежеланием смотреть на меня, будто я не существую. А я здесь. Всегда рядом. Открой глаза, Грейнджер. И убедись сама, что я прав. Короткий взмах его палочки — и ткань мантии и платья разошлась, обнажая кожу живота. Движение было слишком точным, почти бережным, и именно от этой мнимой заботы Гермионе стало по-настоящему страшно. — Смотри. Его пальцы скользнули по краю разреза, не касаясь кожи, но она чувствовала его присутствие, как ожог. — Посмотри на себя. Гермиона снова замотала головой. Она не хотела видеть новые порезы на своем теле. Не хотела снова убеждаться в том, что проиграла. Что он победил. — Что мне сделать? Что мне сделать, чтобы ты открыла глаза? В его голосе прозвучало нечто чуждое ему самому. На секунду Гермиона решила, что это лишь усталость исказила слух, что это всего лишь отголосок ее собственных страхов, отраженный в нем, словно в кривом зеркале. Но затем он произнес то, чего не должно было быть в его словаре. Слово звенело в воздухе — чуждое и одновременно болезненно знакомое. — Помоги мне. Эта просьба сломала все границы, стерла роли, лишила Малфоя привычной высоты. В ней не было силы, и именно поэтому она ранила сильнее любого заклинания. Он нащупал единственную точку, где Гермиона еще оставалась собой, и безжалостно нажал на нее. Она открыла глаза и, глянув в зеркальное отражение, убедилась: трещины по-прежнему не коснулись ее живота, вопреки всему, во что успела поверить.