Глава 20

Гермиона всматривалась в зеркало и не видела себя. В холодной, почти неподвижной глубине стекла проступали иные черты — отчетливые, чуждые и вместе с тем пугающе узнаваемые. Это было лицо Малфоя. Его взгляд, застывший в зеркальной поверхности, производил впечатление столь резкого и пронизывающего, что она на мгновение испытала иррациональное желание лишиться зрения, лишь бы избавиться от ощущения его незримого контроля. Она понимала, что обязана действовать прежде, чем страх потерять себя окончательно поглотит ее. Резким, почти механическим жестом Гермиона перехватила нож и подняла его к лицу, словно подчиняясь импульсу, источник которого оставался для нее самой неясным. Это решение возникло внезапно, без привычной внутренней борьбы, без доводов. Еще недавно сама мысль о причинении себе вреда вызывала в ней отторжение; теперь же в этом порыве ощущалось иное — не столько стремление к разрушению, сколько отчаянная попытка вернуть контроль. В этой крайности присутствовало иллюзорное чувство освобождения, будто вместе с опасным намерением в легкие впервые за долгое время поступил воздух. Она сделала глубокий, неровный вдох, позволяя воздуху медленно наполнить грудь, прежде чем холодное лезвие замерло в нескольких дюймах от ее глаза. Выдох сорвался почти бесшумно, и в тот же миг чужая ладонь сомкнулась на ее тонком запястье — резко, до болезненной твердости, — прерывая движение в самом его зарождении. Малфой сжал пальцы с такой силой, что рука начала неметь, и намеченная траектория, словно натолкнувшись на непреодолимое препятствие, остановилась. Однако Гермиона продолжала сопротивляться. Стиснув зубы, она пыталась вырваться, преодолеть его хватку и вновь приблизить холодное лезвие к глазу, будто в этом отчаянном усилии заключалась последняя возможность сохранить над собой власть. — Остановись. Она не откликнулась на его голос. Продолжала вырываться, стремясь освободить запястье, однако уже в самой глубине сознания осознавала бесплодность этих усилий: силы были несоизмеримы. Его пальцы сжимали ее руку твердо и неотступно. — Я не позволю тебе причинить себе вред. Прошу… отпусти нож. Прошу. Гермиона резко покачала головой, словно стремясь отстраниться не столько от его слов, сколько от самого факта их существования. Она не могла допустить, что именно Малфой обращается к ней таким тоном: без привычной насмешки, без холодного превосходства. Само это обращение, почти мольба, казалось несоразмерным его образу. И потому — неправдоподобным. — Ты должна помочь мне. И вновь — просьба о помощи. Она отозвалась в Гермионе странным, болезненным эхом, затронув нечто более глубокое, чем страх, — ту сокрытую часть ее существа, к которой нельзя было прикасаться, которую следовало оберегать от любого вторжения. И это следовало защищать любой ценой. Из ее груди вырвался надрывный крик. Малфой невольно вздрогнул; его пальцы на краткое мгновение ослабили хватку. Этого оказалось достаточно. Движение — почти вспышка. Кончик ножа скользнул по глазу, и боль вспыхнула ослепительно, разливаясь по лицу. Гермиона дернулась, но крик не стихал, напротив, становился выше, словно она стремилась перекрыть им и собственные страдания, и ту чужую власть, что продолжала давить на нее. Мир качнулся и потерял устойчивость. Одна ладонь инстинктивно прижалась к лицу, пытаясь остановить теплый поток крови; в другой по-прежнему дрожал нож. Крик вырывался вместе с дыханием, смешиваясь с хрипом и стоном, превращаясь в единый звук отчаяния. Отступая и спотыкаясь, Гермиона ударилась спиной о холодную стену. Но даже это не заставило ее замолчать. Сквозь пелену боли она видела Малфоя: его лицо, искаженное мучительной гримасой, отражало ее страдание так же ясно, как мрачное зеркало. «Громкий звук пугает хищников». Горло горело огнем, но пронзительный крик не стихал. Она не понимала, почему Малфой до сих пор не наложил на нее силенцио. Возможно, он ждал, пока ее голос окончательно не сломается. И это произошло. Крик оборвался так внезапно, что Гермиона едва успела осознать переход. На смену ему пришли слезы, смешанные с кровью. Но истекала не только она… Перед ней предстала страшная картина: кровь проступила на ушах Малфоя и медленно стекала за ворот его рубашки. Он опустился на колени, сжимая голову ладонями. Его глаза плотно закрылись от боли. Осознание случившегося пришло мгновенно: еще одно слабое место стало ей известно. Но вместе с этим знанием не пришло облегчение — только тяжкая тревога, будто она коснулась чего-то запретного, чего нельзя использовать без последствий. Она оставалась настороже. Пока его взгляд был скрыт от мира, инстинкты самосохранения подсказывали наблюдать за каждым движением. Те же инстинкты велели опуститься на пол, чтобы экономить силы. Гермиона подчинилась, опустилась, но не разжимала нож и не отводила взгляда от врага. Лишь когда Малфой наконец поднял на нее глаза, ей пришлось опустить свои. И вдруг тишину прорезал скрипучий, ломкий, как старое стекло, смех. За ним последовал едва слышный шорох, движение — легкое, но неумолимое. Гермиона сжала нож крепче; фигура ползла к ней на коленях. Она пыталась закричать несколько раз, но вместо привычного голоса вырвался резкий скрип. Холод пробежал по спине, смешивая страх с отвращением. Ей было противно осознавать, что собственные реакции теперь подчиняются чужой манере, будто тело само повторяет каждое движение врага. — Мы всегда выбираемся из пламени друг друга целыми, Грейнджер… — его голос скользнул к ней, мягкий и опасный одновременно. Гермиона невольно опустила веки. — Возможно, мы прокляты… Возможно, я действительно психопат. Но все это не имеет значения. Потому что я мог бы гореть в этом огне вечно, если бы он вел меня к тебе. «Чтобы завладеть моей силой», — промелькнула мысль в ее голове. Она знала, что Малфой услышит каждое слово без звука. Но ответа словами не последовало. Только мягкое, почти невесомое прикосновение его пальцев к ее лицу потребовало убрать руку, которой она прикрывала раненный глаз. — Я не смогу помочь тебе, если ты будешь сопротивляться. Хочешь остаться слепой? Я уже говорил тебе однажды: тьма — моя, свет — твой. Мне нужны твои глаза целыми, чтобы я мог смотреть через них, видеть твою память, понимать тебя. Гермиона не подавала ни малейшего признака сомнения; каждый напряженный вздох говорил: ее решение не поколебать. Ей было достаточно, что, лишив себя глаза, она лишила Малфоя возможности четко видеть воспоминания. — Тогда… позволь мне хотя бы остановить кровь. Блейз и Максимус не скоро придут. Время уходит. Она медленно покачала головой. Упрямо. Почти устало. И без малейшего сомнения. — Грейнджер… Раз. Его голос стал ниже, сдержаннее, будто он все еще рассчитывал на ее рассудок. — Грейнджер… Два. В интонации прорезалась тонкая трещина; за спокойствием уже угадывалось предупреждение. — Грейнджер… Три. Сила, лишенная всякой деликатности, сорвала ладонь с ее лица. В следующую секунду Гермиона была брошена вперед — прямо на чужие колени. Нож выскользнул из руки. Она опрокинулась на спину и зажмурилась, отчаянно пытаясь защитить хотя бы раненый глаз, но Малфой не позволил. Его пальцы грубо приподняли веко, лишив последней крохи защиты. Резкий взмах палочки, и невидимые путы сомкнулись на запястьях, стягивая их. Тело подчинилось заклинанию, застыв против воли, оставляя лишь дыхание и боль. — Терпи. Это ведь выходит у тебя лучше всего. Гермиона не ответила. Один глаз оставался закрытым, второй — размытый, залитый кровью и светом — лишь улавливал его силуэт. Малфой выглядел как вытянутое пятно тени, внутри которого мерцала точка палочки. Свет стекал с нее тонкой струёй, скользя по щеке и оставляя ощущение холодного ожога. — Хрусталик не задет. Разбей ты его, и даже я оказался бы бессилен. Даже я. Драко больше ничего не говорил, и в этой паузе ощущение изменилось: пространство словно сжалось, воздух стал плотнее. Его пальцы двигались собранно и точно. Он осторожно коснулся ее верхнего века, словно удерживал край тончайшей, почти невидимой ткани, которую нельзя повредить. Кожа слегка натянулась, и влажная роговица, темно-блестящая от крови, полностью раскрылась. Он лишил ее возможности моргать, отняв последнюю, крошечную защиту. Это была не боль — по крайней мере, не та, к которой Гермиона привыкла. Скорее, это был тихий дождь, падающий внутрь глаза. Дробные, едва различимые касания, словно невидимая ладонь рассыпала по прозрачной поверхности мельчайшую пыль. Каждая крупица касалась ее и растворялась. И это ощущение… Она знала его. Так ощущается изменение заклинания: не разрушение, а корректировка; не разрыв, а редактирование. Боль оставалась странно мягкой, почти учтивой. Импульсы не проникали глубоко; они действовали там, где свет преломляется и складывается в изображение, где мир впервые обретает форму. Каждый едва заметный толчок словно смещал грань невидимой призмы, менял угол падения луча, переписывал геометрию ее взгляда. Сознание отчаянно искало порядок, выстраивало схемы, сортировало ощущения. Гермионе казалось, что Малфой перебирает ее зрение, как набор стеклянных фрагментов: осторожно снимает один, примеряет другой, выравнивает линии, пока картина снова не сходится в единую точку. Он не лечил. Он настраивал. Любопытство шевельнулось под кожей. Гермионе хотелось увидеть его, понять, что именно он делает. С какой сосредоточенностью. С какой эмоцией. Есть ли в его взгляде холод… или что-то иное. Но она терпела. И в этом терпении заключалась ее единственная, упрямая сила. Тихая, почти невидимая, она медленно подтачивала самообладание Глашатая Темного Лорда. Гермиона ощущала это так же ясно, как пульсацию боли под веком. Он, как и она, не переносил сбоев в контроле, не терпел трещин в собственной системе власти. Ее зрение могло стоить ему равновесия. Внутри нее бурлил хаос, который не поддавался правилам, что когда-то казались надежными. Каждое чувство, каждое воспоминание плыло и разрывалось, словно привычный мир рассыпался на осколки. Внезапно Гермиона вспомнила, каким «порядочным» казалось ее прошлое: тот год, когда она с Гарри и Роном искала крестражи. Все казалось ясным, выстроенным, логичным… и теперь она видела в этом иллюзию, обман, который когда-то принимала за правду. Порядок больше не жил в ней — он существовал только в воспоминаниях о себе. Когда-то внутри все выстраивалось в причинно-следственные связи. Теперь же мысли двигались, как осколки стекла в воде. Она пыталась найти точку начала — тот первый треск, с которого все пошло по наклонной. Был ли это конкретный день? Конкретное заклинание? Или разрушение всегда происходило медленно, а она слишком долго называла это взрослением? Вопрос поднимался снова и снова, упрямый, как пульс под кожей: это сделал кто-то… или это сделала сама война? Если виноват человек — его можно ненавидеть. Если виновата война — ненавидеть придется весь мир. — Не закрывай глаз. Гермиона не желала подчиняться контролю Драко, и все же внезапно для самой себя уступила. Она позволила себе опереться на его колени. Мир вокруг слегка расплылся, и ей показалось естественным — хотя и странным в своей непривычности — на мгновение ослабить сопротивление и поддаться зыбкому притяжению, которое нельзя было назвать безопасным, но и отвергнуть было невозможно. Это притяжение — к нему, к врагу — окутывало ее мягко, почти незаметно, словно невидимая нить, протянутая между ними задолго до этого момента. Хрупкая, зыбкая связь, которую невозможно объяснить, но которая существовала, как дыхание: невидимая, но ощутимая. Ее сопротивление особенно ослабло под прикосновением Драко. Его пальцы коснулись висков, и от каждой точки соприкосновения тепло постепенно разлилось по телу, превращая страх в странное ощущение безопасности — ощущение, которое она не смела признать даже перед самой собой. — Роли поменялись. Раньше молчал я, сдерживая каждое слово рядом с тобой. Теперь молчишь ты… и мне это не нравится. Последние слова едва не вырвали из Гермионы ответ, но ее прервали до того, как он успел покинуть предел ее сознания: — Что здесь произошло? Резкий, чуждый голос прорезал тишину. Гермиона вздрогнула и распахнула неповрежденный глаз. Мир закружился, но она уже сползала с колен Драко, отстраняясь, словно сама близость была недопустимой. Путы исчезли с ее рук. Сквозь мутную пелену она различила силуэт Забини. Он оказался рядом: схватил Малфоя за подбородок и резко повернул его голову, внимательно осматривая уши, по которым все еще стекала темная кровь. — Ты издеваешься? — резко бросил он. — Вас вообще хоть на минуту можно оставить одних? — Ни на секунду. — Я уже это понял, — прорычал колдомедик, резко переводя взгляд на Гермиону. Его глаза расширились, и в них мелькнуло не просто изумление, а тревога. — Грейнджер, что ты… — Я восстановил ей глаз, — перебил Малфой. — Но как…? Забини медленно, почти осторожно посмотрел на Глашатая, словно перед ним сидел кто-то чужой. В этом взгляде не было ни восхищения, ни привычного доверия, а только холодный, нарастающий ужас. От прежней уверенности правой руки Темного Лорда осталась лишь тень. Он сидел неподвижно, слишком прямо, будто внутри него что-то тяжелое трещало под тонкой оболочкой самообладания. — Ты использовал кристаллы на ней? Ты в своем уме? А как же… И что теперь? — Ты ведь тоже к ним прибегал, — отозвался Малфой ровным голосом. — Не притворяйся, что мои методы тебя удивляют. Грейнджер… для меня ценнее, чем для тебя. Точнее, ее воспоминания. Блейз устало провел ладонью по лицу. — Ладно. Сейчас я… попробую разобраться с твоими ушами, — процедил он сквозь зубы. Потом резко взмахнул палочкой в сторону Гермионы. Перед ней, плавно покачиваясь в воздухе, материализовался платок и мягко опустился ей в ладони. — Сотри кровь. На тебя смотреть страшно. И не вздумай прикасаться к глазу. Он сделал паузу, будто хотел проглотить продолжение, но все же не сдержался: — Я вас обоих терпеть не могу. Нашлись еще… — Блейз, — жестко оборвал его Малфой. Тот осекся на полуслове, и мгновенно сомкнул губы. Его взгляд потемнел, но он промолчал — только раздраженно щелкнул языком и занялся своим делом. В кабинете снова воцарилось молчание. Его нарушали только тихие, точные движения магии. Гермиона медленно провела платком по щеке. Она почти не сомневалась, что эти двое переговариваются без слов. Их тишина была слишком наполненной, слишком согласованной, чтобы быть пустой. Но ей было все равно. Единственным ее желанием было исчезнуть. Раствориться в коридоре, в полутьме лестницы, в собственной комнате. Закрыть дверь. Опуститься на край кровати. Лечь. И слушать ночной стук, совпадающий с ритмом ее сердца. Чтобы убедиться — оно все еще бьется. Ей казалось, это единственное, что у нее осталось. Все остальное трещало и крошилось: тело, разум, вера в себя. И если бы разбилось еще и сердце… внутри не осталось бы ничего. Ее взгляд медленно скользнул по комнате. Здоровый глаз различал лишь тусклые отблески — зеркала возвращали слабый свет. Поврежденный воспринимал иначе. Он улавливал не свет, а колебания — тонкую рябь магического фона, пульсирующую в такт сердцу. Комната дышала вместе с Гермионой. Зеркала действовали как резонаторы. Они не просто отражали, а подхватывали ее внутренний импульс и возвращали его усиленным. Отражение сталкивалось с отражением, образуя замкнутый контур. Энергия не рассеивалась — она возвращалась. Снова и снова. Для обычного взгляда — всего лишь блики. Игра света. Невинная геометрия. Для нездорового — концентрированное излучение, настроенное на ее внутреннюю нестабильность. Каждая вспышка совпадала с трещиной внутри. Тьма оставалась нейтральной. Она не причиняла вреда. Жгло отражение. Гермиона медленно подняла ладони и закрыла лицо, будто пыталась прервать этот замкнутый контур, разорвать невидимую цепь между собой и стеклом. И именно в этот момент раздался голос Блейза. — Все. Закончил. Понятия не имею, как ты собираешься с этим жить дальше… — Разберусь. — Ну разумеется. Ты же всегда разбираешься… — Блейз, сейчас не время. Присмотри за Грейнджер. Я найду Максимуса. Ему лучше поскорее появиться. Тихий, почти бархатный скрип аппарации разрезал пространство. Воздух на мгновение сжался и снова выровнялся, будто комната выдохнула. Гермиона осторожно убрала ладонь от лица. Движение было медленным, словно она проверяла, существует ли все вокруг по-прежнему. Она старалась не смотреть на зеркала, но ощущала их боковым зрением. «Почему они так действуют на меня? Связано ли это с Малфоем? Он не просто так окружил себя отражениями». Возможно, зеркала не усиливали ее нестабильность, а лишь делали ее видимой. Мысль была неприятной. Она медленно перевела дыхание и все же на долю секунды позволила себе взглянуть в ближайшее стекло. Отражение дрогнуло, едва заметно, словно поверхность воды, в которую упала невидимая капля. И в этом дрожании ей почудилось нечто большее, чем игра света. — Надо наложить повязку, — сказал Блейз, садясь напротив и легким движением палочки направляя ткань. Он привлек к себе внимание озадаченной девушки. — Закрой глаз. Все заживет быстрее, чем ты думаешь. Тебя вылечили довольно… необычным методом. Черная лента опустилась на глаз Гермионы. — Вот так… — пробормотал колдомедик себе под нос. — Я пытался выведать у Малфоя, что между вами произошло, но, как всегда, из него не вытянуть ни слова, если он сам не решит говорить. Ты, к слову, в этом от него почти не отличаешься. Удивительно, как со временем вы стали похожи друг на друга… Впрочем, возможно, в этом нет ничего странного. Он замолчал, будто прислушиваясь к собственным мыслям. Затем неожиданно опустился на пол рядом с ней и устало оперся затылком о стену. Прошло несколько секунд, только его дыхание нарушало тишину. — Давай заключим сделку. Я открою тебе кое-что важное, а ты хотя бы пообещаешь выслушать. Не отвечать. Не соглашаться. Просто… услышать. Гермиона медленно, почти машинально кивнула. Она не понимала, к чему он ведет, но в его голосе звучало что-то непривычное. Не ирония. Не осторожность. Отчаяние. — Я рискую всем, — продолжил Блейз, сжимая палочку так крепко, будто она удерживала его от падения. — Малфой придет в ярость. А если до Темного Лорда дойдет… он не пощадит меня. Но… после всех месяцев твоего плена, после недель твоего молчания я больше не могу оставаться в стороне. Я устал вытаскивать тебя из ямы снова и снова. Да, возможно, я плохой колдомедик. Подобное полностью противоречит моей рабочей этике, но… я просто устал. Не осуждай меня. Он замолчал, словно собираясь с духом, и лишь затем произнес: — Мое появление в лагере одновременно с твоим — не случайность. Гермиона резко повернулась к нему, но он по‑прежнему не смотрел на нее, будто боялся увидеть ее реакцию. — Как только я узнал, что тебя поймали, я немедленно вернулся в Англию. Удар. Мысли вспыхнули хаотично, одна за другой, сталкиваясь и ломаясь. Ледяной страх обвил позвоночник. «Что он собирается сказать дальше?» Ей вдруг стало страшно не за себя, а за него. «Нет. Нет. Нет. Не говори…» — В лагере есть человек, который для меня дорог. Очень дорог. По тому, как мы общаемся… думаю, ты сама сможешь догадаться, кто это. «Джинни…» — Так вот, Грейнджер… «Не надо. Пожалуйста, не надо…» — Ты должна помочь ей выбраться. «Я не должна это слышать…» Она изо всех сил зажала уши, словно могла физически остановить смысл его слов, но его голос лишь зазвучал громче. — Поверь, я оценил все риски, прежде чем заговорить с тобой. Пока Максимус возглавляет отдел колдомедиков, мне ничего не грозит. А если и грозит… что ж. Я скорее сам положу этому конец, чем позволю тебе окончательно забыть, что в тебе кто‑то нуждается. Пока ты здесь разрушаешь себя. Блейз внезапно дернул Гермиону за локоть, заставив полностью повернуться к нему. — Перестань бороться с Малфоем. Ты лишь причиняешь вред самой себе. Смирись. Действуй. И осознай наконец: власть, которую ты держишь в руках, существует только потому, что ты нужна ему. Он замер на мгновение, как будто собирал воздух для следующего удара словом. — Ты — наша единственная надежда, потому что являешься его надеждой. Ты… его слабое место. Это был второй удар. Самый мощный из всех, потому что отозвался эхом в самой глубине сознания Гермионы, пробудив забытую просьбу Псаря: «Найди его слабое место». Она моргнула, пытаясь вернуть себе дыхание и контроль, но ощущение нового понимания уже не отпускало. «Я… я та, кто может вернуть ему зрение и голос, протянуть руку в темноту и помочь поймать его врага… и это — его слабое место», — мысль пронзила ее, словно вспышка света в длинном, мучительно темном коридоре. — Гермиона… — Проваливай. Немедленно. К удивлению Гермионы, Блейз не проявил ни малейшего колебания при появлении Малфоя, возникшего с Максимусом почти бесшумно и так не вовремя. Он лишь позволил себе едва заметную усмешку и спокойно выпрямился, сохраняя внешнюю невозмутимость. Тем не менее тревога в ее груди не стихала: хотя она не видела Глашатая, его присутствие ощущалось почти физически. Гнев, исходивший от него, словно невидимое давление, сжимал пространство вокруг и делал воздух плотнее, тяжелее для дыхания. — Прошу вас, слуга Лорда, — вмешался Максимус. — Не наказывайте мальчишку, он глуп… слуга Лорда... — Молчи, — прервал его Малфой. — Молчи. — На мгновение в комнате воцарилась тишина, каждый звук притих, словно замер в ожидании. — Мое имя — Драко. Драко Малфой. Полагаешь, мне следует вырезать его на твоем теле — так, чтобы ты собственноручно зашил нанесенные раны, и шрам остался постоянным напоминанием? Быть может, тогда ты прекратишь обращаться ко мне этим клятым прозвищем? Тем временем Забини приблизился к двери и остановился рядом с Малфоем, выровнявшись с ним плечом к плечу, будто невольно соизмеряя границы допустимого и устойчивость их взаимного присутствия. Гермиона внимательно следила за каждым его движением, внутренне готовясь вмешаться, если равновесие будет нарушено. Однако ее опасения не оправдались. Молодой колдомедик без лишних слов покинул кабинет, и дверь мягко закрылась за ним. Оставшись одна, она ощутила, как тишина сгущается вокруг, подчеркивая ее собственную беззащитность. Малфой пребывал в ярости. Гермиона различала каждый его шаг, каждое напряженное движение воздуха, сопровождавшее тяжелое дыхание. Ей казалось, что усилие, с которым он удерживает себя от разрушения всего вокруг, дается ему с трудом. Она уже собиралась попросить, чтобы он не наказывал Забини за проявленное отчаяние. Хотела… Удар. Гермиона резко обернулась. На полу лежал колдомедик, а над ним возвышался Малфой. В его руке была палочка, направленная к виску лежащего, и это движение было лишено суеты. «Обливиэйт… Я не смогла стереть родителям память о себе. Теперь мне остается лишь жить с мыслью о том, что с ними стало». Собственная мысль показалась ей слишком громкой. Она будто вышла за пределы внутреннего пространства и стала уязвимой. Гермиона поспешно отвернулась, но уже различила приближающиеся шаги. Когда горячее дыхание коснулось ее кожи, а холодный кончик палочки замер у виска, желание исчезнуть — раствориться, провалиться сквозь пол — стало почти физическим. Она понимала, что последует дальше. Ее тоже ждал обливиэйт. И он не внушал ей страха. Гораздо сильнее было иное — тихое стремление поддаться заклинанию, позволить памяти рассыпаться вместе со словами Блейза. Гермиона боялась за Джинни. Но вместе с тем в ней жило и другое осознание: знание о том, что именно она является слабым местом Глашатая Темного Лорда, оказалось не приговором, а возможностью. Надеждой. И, вопреки логике, ей хотелось верить, что эта надежда сохранится даже после забвения, как неясное притяжение к единственно верному решению, которое не исчезает вместе с воспоминаниями. — Почему ты создаешь проблемы? — его голос прозвучал в ее сознании глухо, отражаясь от внутренних барьеров. — Почему ты постоянно заставляешь меня действовать вопреки себе? Почему не прекращаешь? Сколько раз мне еще придется переступать через собственные границы, чтобы добиться твоего внимания? Наступила тяжелая, почти осязаемая в своей неподвижности пауза. Воздух стал плотным, словно утратил способность свободно наполнять легкие; каждый выдох требовал усилия, будто преодоление невидимого сопротивления. Гермиона закрыла глаза — жест инстинктивный, почти детский в своей наивной надежде укрыться от неизбежного. Однако источник голоса находился не вовне. Он жил внутри нее. Был рядом. — Я прошу тебя… остановись. Я не смогу поддерживать это бесконечно… И если бы я имел возможность знать заранее… Малфой едва заметно запнулся, но этого оказалось достаточно, чтобы пауза между словами стала ощутимой. — Если бы я знал, что ты когда-либо замолчишь, что твой взгляд перестанет меня искать, я давно прекратил бы заботиться о тебе. Он сделал паузу, будто собирал каждое слово, прежде чем продолжить: — Ты… хрупкая. Война оставила в тебе следы, и я буду идти рядом с тобой, пока хватит сил. Гермиона открыла глаза и обернулась к нему. И прежде чем темнота сомкнулась, их взгляды снова встретились. Его серые глаза лишились привычного холода; в них жило упрямое, мучительное неравнодушие — то самое, которое она так отчаянно пыталась забыть и от которого так и не сумела освободиться. *** Покой. То, что Гермиона испытывала после пробуждения, было им во всей своей полноте. Пусть она потеряла сознание от потери крови после прихода Блейза и лежала с обнаженной кожей на животе перед Максимусом, внутри нее воцарилась удивительная тишина — такое спокойствие она не знала давно, оно казалось ей недосягаемым, словно забытым ощущением. — Успокаивающее зелье начинает действовать, — сообщил колдомедик, осторожно скользя по ее кольцам возраста волшебной палочкой. — Я не хочу, чтобы она буйствовала. Не хватало еще, чтобы она себе и второй глаз повредила. — Делайте, что необходимо. Она предпочла не думать о том, что ее покой — всего лишь заслуга содержимого одной склянки. Вместо этого она внимательно следила за кольцами, вспыхивавшими вокруг тела, и считала трещины, расползающиеся по их поверхности. «Один». Следом — «Два». Одна за другой, они ветвились, словно сеть магловских дорог. В мягком свете линии складывались в аккуратные, почти геометрические узоры — ромбы, напоминающие старинную керамику. — С точки зрения теории, — снова прозвучал голос Максимуса, словно отвечая на ее внутреннее любопытство, — это говорит о напряжении в структуре. Трещины никогда не возникают случайно. Они следуют линиям наибольшей эмоциональной нагрузки, повторяя скрытую архитектуру решетки. Если центр боли сосредоточен в одной точке, разрушение расходится от него, словно ударная волна. «Эти трещины… они куда красивее моих», — подумала она с едва заметной улыбкой. Красота всегда предшествует распаду. Всегда. Даже самый нежный лепесток, дрожащий на ветру, знает: завтра он уже станет пеплом. Но Гермиона не считала себя красивой. Возможно, именно поэтому после пережитого ужаса, трещины не расползлись по ней. Они аккуратно останавливались, будто уважая ее равнодушие к себе. Грудная клетка осталась последним оплотом поражения в тот вечер в шатре, когда Малфой снова чуть не изнасиловал ее. Сердце — последний бастион. Ирония? Возможно. Страх коснулся ее, но не полностью. Она не была красивой, значит, не слишком ценной для него. Значит, она могла наблюдать разрушение со стороны, почти свободной. Свобода заключалась в том, что терять ей было нечего — кроме того, что никогда и не принадлежало. И в этом, наверное, скрывалась скрытая сила: красота приковывает к себе распад, а уродство — позволяет выжить. «Я… схожу с ума…» — С момента последнего осмотра трещин прибавилось, — медленно отметил мужчина, скользя кончиком палочки по кольцу на уровне живота. — Когда в последний раз случался рецидив? Молчание висело в воздухе, словно густой туман, и старый колдомедик явно терял терпение. — Что, язык проглотили? Голова резко качнулась из стороны в сторону, ответ без слов, но предельно ясный. — Слуга Лорда, — резко произнес Максимус, не сводя взгляда с тени в углу кабинета. — Простите за прямоту, но если грязнокровка не начнет говорить, я бессилен. — Бессильны? — Малфой вышел из тени, и Гермиона едва успела отвернуться, чтобы не встретиться с его глазами. — Вы — один из главных колдомедиков. Темный Лорд доверяет вам дела, которые не доверяет никому. И вдруг… бессилие? — Я восстанавливаю структуру, саму хрустальную ауру, в ее полной целостности. Но ментальное состояние выходит за пределы моих возможностей. Ни я, ни Блейз не в силах справиться с ним. Гермиона заметила, как колдомедик с трудом сдерживает эмоции, готовые вырваться наружу в любой момент. — И что вы предлагаете? — неожиданно спокойно спросил Малфой. Максимус медленно повернулся к нему. — Вы умный волшебник... — Осторожнее. — И прекрасно понимаете, как формируется зависимость жертвы... — Я также понимаю, как формируется подчинение. И если понадобится, применю непростительные. Поверьте, в последнее время они даются мне особенно легко. В кабинете запахло угрозой. — Вы способны раздавить грязнокровку полностью, но вернуть к жизни, удержать на грани… это тоже под силу только вам. Тишина стала плотной. Гермиона закрыла глаз. В темноте чужие слова резали меньше. — Поясните, — потребовал Малфой. — Вы уже понимаете, о чем я. Ваш блестящий дар не оставляет мои мысли скрытыми. — Ваши мысли слишком текучи… И я хочу, чтобы грязнокровка тоже с ними познакомилась. Или вы думаете, что в ее состоянии она способна использовать легилименцию? Колдомедик устало выдохнул, провел ладонью по лицу и перевел взгляд на Гермиону. Ее глаза, полные ожидания, неотрывно фиксировали его. Каждый раз, когда ему удавалось приоткрыть перед ней новые знания, ее внимание естественным образом сосредотачивалось на нем. — Птица, оказавшаяся в клетке, привязывается к руке, которая её кормит, — начал пояснять Максимус. — В вашем случае эта рука принадлежит Глашатаю. Ваша эмоциональная связь с ним сильна. И помните: ничто не разрушает и одновременно не оживляет так… как чувства. Он замер и внимательно обвел взглядом кольца, словно оценивая их. — Если рассматривать это с позиции физики колец, — продолжил колдомедик, — они формируются одновременно с первыми эмоциями волшебника. Позже, под воздействием наиболее сильных и травмирующих переживаний — боли, страха, утрат — кольца могут разрушаться. Однако через чувства возможно восстановление их структуры или, по крайней мере, замедление разрушения, оказывая прямое влияние на сознание. Глаза Гермионы расширились. — Светлые эмоции, — произнес Максимус, словно предугадывая ее сомнение, — способны сдерживать разрушение. Если ваши самые сильные и болезненные эмоции сосредоточены на Глашатае, именно он может породить… светлые чувства. Парадокс, но именно так магия функционирует в нашем мире. — Это звучит как абсурд. — Это звучит как магия, — спокойно возразил колдомедик. — Кольца формируются первыми эмоциями. Разрушаются — травмой. Но та же эмоциональная сила способна замедлить распад. Если вы — центр ужаса грязнокровки, вы же можете стать центром другого чувства. Малфой громко усмехнулся. — Светлого? — Стабилизирующего, — поправил Максимус. — Магия не знает морали. Существует лишь интенсивность, проявляющаяся в свете и тьме. — У магии нет границ между полюсами. — Есть, как и разница в степени разрушения, протекающей между ними. Гермиона чувствовала, как дрожат ее кольца. Она не выносила возрастающего напряжения. — Мы вас услышали, — холодно произнес Малфой. Максимус покачал головой. — За все время плена она не испытала ни одной светлой эмоции. Ее структура рушится вместе с внутренним «я», с «голосом». И когда это падение станет необратимым, вы снова обратитесь ко мне, но будет уже слишком поздно. Раздался глухой грохот. Гермиона оставалась в неведении. Ее тревожило происходящее, а также осознание того, что действие зелья, похоже, начало ослабевать. — Вы выводите меня из себя, уважаемый колдомедик, — голос Малфоя звучал странно ровно. — Еще чуть-чуть, и мне станет плевать на то, что Темный Лорд рассчитывает на вас. Плевать, что вы ищите Примара вместе со мной. И плевать на ваше лицемерие — быть против войны и одновременно добровольно служить тому, кто ее продолжает. Послышалось шуршание ткани и скрежет подошвы. — Знаете, в чем слабость вашей теории? Она слишком идеалистична. Она верит, что оттенков всего два. — Магия бывает темной и светлой, — тихо произнес Максимус. — Как и выбор. — Нет. Магия бывает полезной. И эта полезность проявляется в ее серости. Мне жаль, если вы продолжаете верить в полюса. Если бы ваши взгляды были иными, вы давно перестали бы терзать свою совесть. Похоже, сейчас ей тяжелее, чем вам, как бы вы не пытались это скрыть... от меня. — Вам-то как тяжело… — в голосе Максимуса скользнула усталая усмешка. — Вы ведь только что говорили со мной не как Глашатай Темного Лорда. А серость, о которой рассуждаете, по самой вашей роли должна быть вам чужда. — У меня много имен… И остальные я вам не скажу. Ведь одно упоминание Глашатая заставляет вас дрожать, а я не хочу делать вас слабее. А теперь, проваливайте. С колдомедиками на сегодня покончено. — Вы должны прислушаться ко мне… — Я ничего вам не должен, кроме того скромного права на жизнь, которое вы вот-вот потеряете, если немедленно не уберетесь к черту. Шебуршание. Щелчок замка. Гермиона открыла единственный глаз, который еще позволял видеть, и резко поднялась. Взгляд встретился с Максимусом — на его лице скользнула странная надежда. Он задержался на мгновение, а затем тихо покинул кабинет. Она осталась одна, не получив ответа на вопрос: почему трещины после насилия не расползлись дальше? — Он меня утомил, — внезапно прорезал мысли в ее голове голос Малфоя. — Так спорить я умел только с тобой, Грейнджер. Еще со времен Хогвартса. Не зря мы постоянно соперничали за право быть лучшими. Жаль только, что от этой школы остались одни руины… а с тобой, как ни странно, все еще интересно играть. Гермиона подтянула колени к груди и обхватила их руками. В этом движении было ощущение небольшой защиты. Она слышала шаги Малфоя, а затем — мягкий звук стула, на котором он устроился. — Что ж… помолчим, — произнес он ровным, сдержанным голосом, сквозь который пробивалась едва уловимая нотка раздражения. — Это своего рода игра, в которую мы с тобой вовлечены уже слишком долго, чтобы не стать в ней истинными мастерами. Тишина повисла между ними, и Гермиона невольно задумалась: «Что произошло с его ушами , почему они вдруг начали кровоточить? Неужели мой крик имел для него столь разрушительное воздействие?» И тут же она ущипнула себя за опрометчивость… — Перестань корить себя за то, что твои мысли открыты мне, Грейнджер. Хоть так мне порой удается услышать твой голос. И я даже рад… что ты стала задавать вопросы активнее, иначе я бы уже подумал, что ты окончательно утратила себя. Малфой помолчал некоторое время, а затем добавил: — Но ты не найдешь на них ответов, пока я сам этого не захочу. А я не хочу. Гермиона почувствовала, как злость начинает подниматься внутри. Действие зелья окончательно стало терять силу. — Если, конечно, ты не предложишь мне что-то взамен. Например, полную покорность и послушание. Отсутствие проблем с твоей стороны… стало бы приятным бонусом. Она глубоко вздохнула, стараясь взять стресс под контроль. — Тебе не освободить пленных. Вокруг лагеря установлен мощный барьер, выйти за который можно лишь с Пожирателем, и то с моего разрешения. В противном случае — смерть. Но ты можешь, наконец, пойти со мной на контакт: помочь мне поймать Псаря, отдать свою магию, открыть свою тайную память. И, так уж и быть, я отпущу тебя, как и обещал. Возможно, даже еще несколько пленных на твой выбор. Мы… снова возвращаемся к одному и тому же, Грейнджер. Кажется, это наша карма. Одышка усилилась. Гермиона ощутила, как легкие сжимаются огненным обручем, а руки дрожат от невозможности вдохнуть. Она поняла, что больше не справляется. И в тот же момент кто-то резко запрокинул ей голову — Малфой. В ее горло влилась холодная, густая жидкость. — Пей. Приступы теперь станут частью твоей жизни. Каждое ее движение встречало его непробиваемую хватку, и сопротивление постепенно угасало под давлением его холодной уверенности. Когда, наконец, все закончилось, а дрожь перестала владеть телом, она ощутила, как он осторожно накрутил на свой палец один из ее локонов у виска. — Светлые эмоции… давно покинули нас. Нам обоим не суждено спастись. И отстранился, добавив: — Пойдем со мной. Мне нужно показать тебе кое-что. Гермиона осталась на месте, сердце еще колотилось, но в груди постепенно поселилась странная ясность. И хотя она не знала, что именно ждет ее впереди, уже понимала: следующая истина будет еще более неотвратимой.