16.3. Триггер

Пенелопа Галахэд, врач-психиатр, водила пальцами по лавовой лампе, кивая в ответ на полушутливый монолог пациента и стараясь не упустить ни слова. Ей приходилось рассчитывать только на свою память — Герман в первые же минуты знакомства попросил ничего не записывать при нём. Вежливо и лаконично мистер Браун объяснил, что у него ужасные ассоциации с любой стенографией. Пенелопа тогда активно закивала и попыталась незаметно (действительно незаметно — богатый опыт) включить диктофон, но Герман, выгнув бровь, ровно пресек: — Вы своими руками мешаете выстраиванию доверительных отношений. Дипломы на стенах точно ваши? И Галахэд больше не делала попыток нарушить согласованные ими правила сеансов, составляя заметки постфактум. Вовсе не потому, что испугалась крепко сжатых кулаков в карманах брюк и затаенной угрозы в позе — женщину подобным было не пронять. Пенелопа специализировалась на таких людях, как Браун — представителях опасных профессий. Военные, пожарные, полицейские, а иногда и медики, все, как один, стереотипно осунувшиеся, присаживались в глубокое мягкое кресло и молчали, пока Галахэд не находила к ним подход. Выбранное направление было глубоко личным: отец, хоть и вернулся из Йемена здоровым физически, долго оставался травмированным морально. Женщина в детстве старалась при нём даже не плакать — он видел в ней очередного ребенка, которого лишил семьи и крова во имя высшей цели. Так что Галахэд искренне старалась помочь молодому человеку начать полноценно жить вне борьбы, вне войны — как сообщил его друг Генри, Герман служил в спецназе («Э-э-эм, да-да, спецназ. Не могу сказать вам больше — он просто видел некоторое дерьмо, простите за выражение»). К сожалению, Герман Браун, несмотря на подчеркнутую вежливость и ироничные шутки, казалось, всё ещё не хотел отпускать травматичный опыт. — Герман, — Пенелопа посмотрела ему в глаза — карие, всегда пугающе внимательные. — Я ценю, что вы открылись мне. Но то, что вы рассказали, не было ответом на мой вопрос. Это тоже было их законом — прямота. Который сам Герман нарушал уже дважды. Полуулыбка Брауна померкла. Он сжал челюсть и отвёл взгляд в окно. — Вы правы, — он не стал ломать комедию. — Я не могу сказать что-то по существу. — Почему? — Пенелопа подалась вперед. — Потому что честный ответ… — долгая пауза. Он формулировал — как перфекционист, он старался доносить свои чувства максимально точно. — Я бы сказал, что, стоит мне это озвучить, оно станет проблемой. Реальной. Но пока это живёт только в моей голове — оно может быть просто… временным помутнением. — Но если кот уже мёртв, вы вскоре об этом узнаете, даже если коробка закрыта. Герман улыбнулся краешком губ — естественно, он узнал шредингеровский эксперимент. — Не коробка, а стальной контейнер. И суперпозиция будет сохраняться сколь угодно долго, если проигнорировать условие вскрытия по прошествии одного часа. — Но тогда кот точно будет мёртв — не сейчас, так позже. — Так, может, там ему и место? — Браун с иронией свёл брови. — Может, это больной бешенством кот, в неизлечимой стадии. И стать воплощением мысленного эксперимента — единственное, чем он полезен без вреда для других. У Пенелопы кольнуло сердце. Нельзя так сильно сочувствовать пациентам — золотое правило, если не хочешь оказаться в палате рядом с ними. — Вы можете быть необъективны относительно этого кота, — наконец сказала она. — Вы видите его через свою призму, как больного бешенством. Но, покажи вы его ветеринару, он может сказать вам: кот всего лишь напуган, а от воды отказывается только потому, что не хочет пить. — Но ветеринар может ошибаться, — Браун сложил руки на груди. В глазах, однако, что-то дрогнуло. Будто он очень хотел поверить в обратное. — А вы считаете себя умнее ветеринара? — парировала Галахэд. — Я думала, вы уже доверяете мне как специалисту. Герман откинул голову на спинку кресла. Кадык прокатился по горлу. Психиатр видела, как он колебался. — Я скорее… не доверяю себе. И боюсь. — Себя? — Пенелопа запоминала каждый взмах ресниц и темп постукивания пальцами по колену. — Не себя, — пальцы остановились. — Того, кем мне пришлось стать. И, обесценивая признание, Браун с саркастичной усмешкой повел плечами. Мол, вот это я пафосный, да? Пенелопа, однако, ликовала — как профессионал. Стремясь не спугнуть момент и копнуть глубже, Галахэд спросила с интонациями преподавателя, читающего лекцию: — Вы слышали что-нибудь о механизме диссоциации?

***

Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Зря уменьшил дозу успокоительного. Щелк. Потому и неспокойно. Щелк. Нет, не то слово. Грейнджер боролся с охватывающим его ужасом — и пока побеждал. Если бы Гермес видел себя со стороны, он бы себя похвалил: он выглядел обычным задумчивым Гермесом Грейнджером. А что дрожащими пальцами хрустит или смотрит в стену, не моргая, — так то он ушёл в глубокие исследования недр собственного бескрайнего разума. Или словил абсанс, но эти два состояния человеку несведущему различить сложно, особенно если Гермес, как сейчас, всего лишь сидит на одном из стульев в коридоре, опираясь локтями на колени. Щелк. Ссышь, как тряпка. Щелк. Как тебе известно, под влиянием сильных эмоций не слишком стабильная психика расшатывается. Щелк-щелк-щелк-щелк. Чего ты ожидал, долбач влюблённый? Что пронесет? Подушечки начали побаливать. Не слушай. Дыхательная гимнастика и перебор триггеров, анализ, небольшая пересборка — ты знаешь, что делать. Зря подчинился ей и остановился. Грейнджер склонился ниже и зажмурился, оставляя пощечины самому себе на десерт. А мог бы душу отвести. Бергер заслуживает лёгкого испуга. Горло напряжено до предела. Меньше минуты, Грейнджер, и ты сможешь думать полноценно. Подышать и переждать до начала действия седатива. Чем Гермес исполнительно и занимался, то и дело сбиваясь со счета в большую сторону. Один, два, три, четыр...надцать, пятнадцать... Шестьдесят? «Может, прекратишь себя обманывать?» — вкрадчивые нотки, которые он частенько слышал от себя же, отражались от костей черепа. Били обратно, изрешечивая стыдом и страхом великолепно функционирующую последние годы систему. Гермес чувствовал себя на подводной лодке, постепенно заполняющейся ледяной морской водой. Вокруг — краснота аварийного освещения, уровень жидкости непреклонно увеличивается, и он не может сбежать: некуда. Или захлебнуться тут, или вовне. Грейнджер, однако, сдаваться не собирался и был вознагражден: мир слегка утратил чёткость, давление на грудь уменьшилось, и Гермес покрутил головой и повращал плечами в подобии разминки. Теперь можно и пораскинуть мозгами, в относительной тишине и с комфортной частотой вдохов и выдохов. Как он допустил это? Гермес мысленно прокрутил произошедшие события, изолируясь от гнусных реплик нелюбимого (но такого эффективного иногда) альтер-эго. Намёк Малфой о необходимости взять себя в руки. Грейнджер делает ровно это. Потом Бергер своим скрипучим старческим голосом умножает на ноль все старания девушки самым мерзким из примеров канцелярита, и... Гермес растирал лицо ладонями, пока щеки не начали гореть. Он захотел защитить её от несправедливости. Причем так рьяно, что упустил из виду момент, когда хладнокровное восприятие действительности сменилось на старый, как мир, протокол «бей или бей». Это не оговорка, всё верно — Гермес провёл несколько минут в кабинете именно под этой редакцией базового человеческого инстинкта. И тогда всё перестало иметь значение, кроме одного, — любой ценой заставить Бергера передумать. Настолько любой, что Грейнджеру бы и палочку доставать не понадобилось, он бы сделал всё голыми руками. Гордый, мать твою, гриффиндорский лев. В цирке тебе место, животное. Или в Азкабане. Или на необитаемом острове каком-нибудь. Дикая природа, тропический климат и шумное бирюзовое море. И черепахи с дельфинами. Пока Гермес перебирал известные ему подходящие под запросы участки суши, нервная дрожь унялась окончательно. Вот она, чудесная сила чистого разума и бесполезных на первый взгляд географических знаний. Грейнджер попробовал осторожно вернуться к началу раздумий — с чувством, с толком, с расстановкой, как говорится. Итак, ввиду очаровательных химических реакций в его глубоко влюблённой тушке рациональное супер-эго, кропотливо выстраиваемый внутренний менеджер, пал под натиском звериного желания уложить на лопатки угрозу своей женщине (Гермес вздернул бровь, не слишком понимая, как реагировать на такое несвоевременное притяжательное местоимение) и бодро подключившегося к ожидаемому процессу кровопролития солдафона. Скажи Грейнджеру кто-нибудь лет в десять, что он будет делить жилплощадь своей головушки с существом, которое способно вдавить пальцем глазное яблоко внутрь черепа просто потому, что так веселее, он бы посмотрел на вестника как на душевнобольного. А теперь он сам душевнобольной, ха-ха! ...Нет, вы правы, это совершенно не смешно. Да и Грейнджер душевнобольным себя в классическом понимании этого слова не считал. Формально любой человек так или иначе отклоняется от некой заданной психологической нормы. Разница, по не слишком авторитетному мнению Гермеса, заключалась лишь в том, насколько индивид способен сохранять дееспособность, соблюдать правила нахождения среди прямоходящих и не посягать на их свободы. Грейнджер упорно отодвигал мысль, что его доказательства соответствия себя последнему пункту содержали лёгкий налёт софистики. Приближающийся из глубины коридора широкоплечий силуэт выбился из общей массы снующих мимо, привлекая рассеянное внимание. Гермес потер колени, выпрямился и улыбнулся краешками губ. Протянул уже сухую ладонь мужчине в бордовой мантии: — Ты к Бергеру? — Привет, — аврор Петерсон, даже с добродушной ухмылкой, нагонял жути — если его не знать. — Да, просигналил, что надо подстраховать. А ты?.. — А я только что оттуда. Вспылил, Бергер напрягся. Петерсон издал понятливое мычание: в кулуарах мракоборцев чуть ли не ежедневно находился минимум один человек, в самых непечатных из выражений желающий очередному служащему засунуть все свои требования в отверстие, классически используемое на выход, а не на вход. Кисть Грейнджера, тем не менее, продолжала находиться в капкане медвежьей хватки, пока глубоко посаженные маленькие глаза бегали по нему сложными зигзагами. Гермес словил какое-то тёплое чувство, подозрительно напоминающее ностальгию, от лицезрения, по сути, мастер-класса методики сбора информации для оценки настроения и параметров потенциального нарушителя спокойствия. Учился, помнится, замечать специфические маркеры, смотреть не бессистемно, а по ключевым точкам... А потом лишал Кингсли остатков волос, многословно жалуясь на несовершенство процессов обучения и проверки полученных знаний. Знал, что это бесполезно, но по-другому не мог — кто, если не он? Грейнджер невпопад грустно хмыкнул. Флер светлой тоски исчез, как не бывало. Осмотр занял у бывшего коллеги (строго говоря, он и сейчас коллега по департаменту, но, так как они ныне в разных отделах... неважно) не больше трёх секунд. Петерсон отпустил занывшую от силы сжатия конечность и усмехнулся: — Представляю. Бедолага остался в сухой мантии? — Не могу утверждать, — Грейнджер ответил неопределённым смешком. — Зайдешь — проверишь сам. Петерсон скривился. Из-за обилия морщин и шрамов, причудливо рассекающих лицо, он мгновенно стал похож на забытый на века изюм. Гермес понятливо хохотнул: — Вижу, ты знаком с ним ближе, чем я. — Мерлин не пощадил, — мужчина оперся спиной о стену и скрестил лодыжки. — Причём ни одной рабочей встречи, он меня достал вне возни с бумажками. Скажи мне, какой человек будет пять минут кряду выговаривать за — я ржал, как конь, — длину рук! — Длину рук? — Грейнджер бы скорее за размер выговаривал, честно говоря. Эти лапищи унижают его одним фактом существования. — Именно. Я в кафетерии всего лишь забрал последний десерт. Такая дурость... — А при чем тут длина рук? — Ну дак я смог до него дотянуться, а он — нет. Хоть и был передо мной в очереди... — То есть ты не дождался, пока человек перед тобой возьмет всё, что хочет, и удивляешься? — Грейнджер осуждающе покачал головой. — Я бы тоже выразил негодование. — Ты бы — да, — Петерсон тепло усмехнулся. — Но покороче. — Если десерт был тот самый, с бананом, то я бы за него дрался, — серьезно заверил Гермес. — Как мужчина. Аврор раскатисто захохотал, хлопая Грейнджера по плечу. Спустя ещё несколько минут бесполезных разговоров о сладостях — другую тему Гермес постарался бы вежливо свернуть, — Петерсон наконец-то переборол своё нежелание сталкиваться с воплощением карикатурного делопроизводства в лице Бергера. Улыбнулся напоследок во всю невеликую ширину тонких губ и поправил мантию. Дверь открылась сама. Рука Грейнджера автоматически поднялась подтянуть узел гриффиндорского галстука. Остановилась, благо, на полпути, устыдившись такой непокрытой демонстрации глубинных юношеских чувств, вызываемых платиновой блондинкой из конкурирующего факультета. Гермеса нельзя винить в подобной реакции: интуиция на основании богатого опыта общения с Малфой после стремительной обработки позы и мимики сообщала хозяину, что в ближайшее время его ждет достаточно тривиальная, но от этого не менее болезненная словесная взбучка. С той лишь разницей, что в Хогвартсе Грейнджеру было индиффирентно, чем и насколько глубоко он оскорбил чувства Драко в очередной раз. Ценой недюжинных усилий Гермес не скрючился, чтобы прикрыть плечами вину и стыд, расцветающие под рёбрами даже сквозь слой в виде зелья. Удалось ли ей договориться? Или Грейнджер всё испортил? Или испортил, но не всё, и ещё в состоянии хоть что-то исправить? В конце концов, всего парочка приватных бесед с министром и главным аврором, упор на исключительную личность просящего (а Грейнджер запрашивал особое отношение у лучшего друга так мало, что на пальцах одной руки пересчитать можно), и... И Малфой точно пошлет его куда подальше, ещё и со звонкой пощечиной, и будет совершенно права. Гермес никак не мог зафиксировать зрачки на глазах Драко — они трусливо проскальзывали по нечитаемой серости. То на брови, то на подбородок, то на сережки. Будто две пары органов зрения стали магнитами с одной полярностью. Что Драко думает о нём теперь? Грейнджеру бы стоило встать, спросить напрямую, прояснить случившееся и умолять о прощении, очевидно, но он замер в ожидании хода девушки. Петерсон сделал скользящий шаг в сторону, освобождая проём. Малфой чуть кивнула, приподняла подбородок... И, не удостоив Гермеса абсолютно ничем, прошла мимо по коридору в сторону лифтов. Будто его тут нет. А он, к слову, не самый незаметный человек. Грейнджер несколько секунд тупо буравил взглядом колышущиеся волосы и прислушивался к цоканью каблуков. «Вот и её ход», — нервно усмехнулся Гермес про себя, постукивая пальцами по ручке кейса и судорожно выдыхая. Что дальше? Она уходит. Она же уйдет. Снизу вверх, между пищеводом и легкими, стрелой пролетел слабый электрический заряд, заставляя мышцы торса последовательно сократиться. На чашах весов противоположные варианты: дать остыть и написать через пару часов, догнать и попытаться извиниться. Вариант нумеро уно прекрасен тем, что оставляет пространство для манёвра: Грейнджер, как ни крути, остаётся скорее мастером печатного слова, нежели блистательным харизматичным оратором. Да и Малфой с её тягой к наиболее выгодным сделкам, может, и не побрезгует продолжить хотя бы сотрудничество с таким полезным лицом, приближённым к органам власти. Но что-то в этом развитии событий очень не нравилось. Как минимум риск того, что его сочинения окажутся в камине в ту же секунду, как будут отвязаны от лапы почтового филина. Звонки — сброшены, смс — не прочитаны... Она даже ни разу не обернулась. Хер с ним, не обернулась — она и взгляд на нём не остановила. Но если он ринется за ней, его ожидает крайне неловкая сцена: Малфой будет продолжать делать вид, что никакого Гермеса в обозримом пространстве не существует, попытки завязать диалог проигнорирует, и Грейнджер конвоем из одного очень раздосадованного себя проводит её до камина. Она исчезнет в зелёном пламени, а дальше — см. вариант один. Стук каблуков Драко постепенно сливался с общим дневным гулом уровня ДМП. Белый затылок он видел через раз. Грейнджер представил, как он сидит в оцепенении ещё какое-то время, медленно встает, возвращается домой, до буквы продумывая текст письма, несколько часов просто ходит по комнате, неспособный сосредоточиться на чем-либо кроме мысли о том, что он все-таки мог бы что-то сделать на месте... Говорю же — ссыкло. — Спорить с этим сложно, — пробормотал Гермес, сжав зубы. Путь до каминов займет от десяти до двадцати минут в зависимости от загруженности лифтов, количества людей по пути и средней скорости Драко. Теоретически у Грейнджера в запасе шесть минут — если воспользоваться служебным лифтом и ускориться, за четыре минуты он более чем доберется до Атриума. Шесть минут, чтобы ещё раз критически оценить дерево вариантов (их может оказаться больше двух первоначально выделенных) на предмет пропуска ключевых факторов влияния. Для верности — дважды, потому что вновь облажаться сегодня нельзя. Грейнджер сглотнул вязкую слюну и напряг икры. Драко скрылась за поворотом. Пока мозг Гермеса временно превратился в шар прорицателя, показывая ассорти итогов, более сентиментальная часть тушки уже заныла, предвосхищая, — Грейнджер даже не стал подбирать цензурное слово, — проеб космических масштабов. В математической статистике вместо стандартного среднего арифметического может использоваться более умный подсчет — средневзвешенное. Суть его в том, что каждый элемент набора приобретает множитель — коэффициент, называемый весом, и, соответственно, числа равнозначными быть перестают. Чем больше вес, тем большее влияние оказывается на результат. Трепыхания в грудине возвели один из коэффициентов в разряд доминирующих, обнулив влияние остальных. Грейнджер, выдохнув, стремительно вскочил с места. К несчастью, далеко не ушел.

***

В кабинете на девятом уровне, несмотря на взвинченность некоторых участников мозгового штурма, сохранялась рабочая обстановка. — Господа — и дама, — Дженкинс сделал шутливый поклон в сторону Кейси, — может, я чего-то не понимаю, но, мне кажется, мы коллективно страдаем хуйней. Все поморщились, но промолчали — в глубине души каждый был согласен с резким выводом. — И в связи с этим, — Джесси обвел глазами пять хмурых фигур, — предлагаю не изобретать велосипед, а продолжать идти в утверждённом направлении. Собирать базу состояний, заниматься поиском информации и дешифровать наиболее стабильные цепи чар — заранее, на всякий случай. И ждать, никак не вмешиваясь. — Двенадцать часов, Джесс, — Мо теребила прядь у лица. — Плюс-минус четыре. — И, дорогая? — Дженкинс улыбнулся во все тридцать два. — За восемь часов, по-твоему, ни Малфой, ни Грейнджер не догадаются о природе кулона? — Догадаются, — Виктор Джордан, младший артефактор с идеальным телосложением (шар), хлопнул себя по коленям. — Они уже это делали, как мы помним. А объект не затрагивает академические знания — так же, Альберт? Колдфилд кивнул, сгибая и разгибая дужки очков в руках: — Гарри сообщал, что на вопросы из заготовленного нами списка Гермес отвечал четко. Тем не менее, мы не можем быть уверены, что это свойство таковым и останется... — ...И что их не потянет в сон после завершения связи, — добавила Кейси и раздраженно цокнула на игривый взгляд Джесси. — Почему мы не можем организовать за ними наблюдение, напомните? — подал голос Энтони Хатчет — непримечательный русоволосый мужчина под пятьдесят, самый опытный из участников незапланированного заседания. — Рискованно, — Альберт проводил дужками друг по другу. — Был бы Грейнджер вьюношей из кадровиков — сработало бы. Но он потенциально более чем способен заметить хвост и отреагировать так, что «хвост» отвалится. А если не он, так Малфой — её навыки тоже умалять не стоит. — Не убьют же они наблюдателя. — Не убьют, — согласился Колдфилд. — Даже не покалечат. Но вновь будут думать об артефакте. Сделают несложный вывод — что-то изменилось, и это «что-то» заставило прибегнуть к мерам. Я бы их не недооценивал, в общем. — Повторюсь, — Дженкинс помассировал переносицу, — мы который день приходим к тому, что с достаточной степенью уверенности в отсутствии срабатывания триггера артефакта ничего сделать не в силах. Нахрена продолжать эти обсуждения? — Повторюсь, — Альберт оставил в покое окуляры и поднял серьезный взгляд, — исходя из последствий первого полноценного романтического контакта мы имеем дело с брачным артефактом самого поганого свойства. Да, кто-то явно вложил в инструкцию вероятностной оболочки смягчать эффект стремительного сближения, но перекрытий иных чар мы не наблюдаем... — Повторюсь, — Дженкинс оторвал затылок от стены и выпрямился, — ещё нет доказательств, что пролонгация работает только на отдельные части первоначально заложенных в артефакт заклинаний, а не на всю конструкцию целиком. — Как нет и обратных, — ровно возразил Альберт. — Не та ситуация, где я бы стал ориентироваться на верхнюю возможную границу по времени. Давайте предполагать, что после завершения брачных уз у нас будет не более восьми часов, чтобы их снять. — Коллеги, — Хатчет то и дело стрелял глазами в постоянно развёрнутую сферу Диагностического заклинания, — вы опять свернули не туда. Мы начинали с вопроса «Стоит ли намекнуть Грейнджеру или Малфой, что после полового акта им нужно незамедлительно связаться с нами?» Филипп Линелли, текущий дежурный наблюдатель и артефактор-полевик из «команды Малфой», доселе безмолвный, хохотнул: — Всё ещё отвратительно звучит. — Поддерживаю, — Мо вздохнула. — Но да, вернемся к основной тематике. Аргументы «за» очевидны — в течении... Альберт, тут с тобой согласна... восьми часов необходимо провести ритуал для разъединения магических, ментальных и физических связей между Грейнджером и Малфой. В противном случае связи закрепятся, и при попытке их ликвидации последствия вплоть до летальных. И, логично, если они предупреждены — мы получаем отличный запас времени для составления шагов ритуала, его реализации и проверки результата. Что записываем в строгое «против»? — Надо действовать настолько тонко, чтобы артефакт не воспринял это как угрозу выполнения сценария, — откликнулся Джордан. — И не организовал подлянку силами Гермеса. Он теперь это может делать в больших масштабах — канал-то раздуло. — На текущий момент какие классы, э-э-эм, «подлянок»? — Хатчет посмотрел на Линелли. Тот бегло оглядел проекцию, перечисляя: — Ничего нового, классы те же. В топе — манипуляции с восприятием и памятью. Реже, насколько я вижу, эмоции и воля. Изменение материальных объектов — буквально одна, две... четыре цепи, парочка похожа на продвинутое Эванеско и что-то мутировавшее из трансфигурационных, забыл название. Пространство, перемещения, мониторинг... Как и ранее, в общем. Соотношение по количеству навскидку не изменилось — ну, за последний час. — То есть, грубо говоря, если кто-то из них вновь подберется достаточно близко к разгадке — Грейнджер по магии уйдет в минус, а Малфой забудет день целиком. — М-гм, — согласно промычал Джордан. — Но Гермес хотя бы не умрет. — Не факт, — Альберт медленно зашагал вдоль стены. — Мисс Мо не закончила разбор той нити. — Но я же сказала, что она... — Кейси повысила голос, подаваясь вперед. — Сказала, — Альберт остановился и наклонил голову. — Цитата: «Цепь потенциально ограничивает степень забора магии, лимит пока вычисляю». Не ошибся? Кейси сгорбилась, поняв оплошность: — Нет, не ошибся. Но я ни разу не встречала ограничений в абсолютных величинах, так что можно предположить... — А я ни разу не встречал артефакт, самостоятельно генерирующий набор чар и непрерывно сканирующий эфир, — Альберт развел руками. — Но вот он, висит тут в блок-геле. Я — за то, чтобы всегда иметь в виду худший сценарий из возможных. На данный момент им является смерть Грейнджера от истощения, отсутствие корректного завершения связи без возможности её устранения и медленно впадающая в безумие в течение пяти-десяти лет леди Малфой. Дженкинс выдохнул себе под нос что-то похожее на «доколе» и «хуеплет». — Сам такой, — неожиданно весело улыбнулся Колдфилд. — То, что я осознаю, насколько велика цена ошибки, не значит, что я просто так готов пустить всё на самотек. Потому и форсирую продолжение обсуждения. — А мы прорабатывали гипотезу использования Феликс Фелициса? — Хатчет сморгнул задумчивость. Ответил Джордан: — Да, Фил занимался. Как успехи, кстати? — Фигня, — Линелли обернулся и закатил глаза. — Не говорил, потому что результата так и не добился. Арифмантика, прошу прощения за лексику, советует мне проследовать на... — Логично, — рассеянно перебил Колдфилд. — Можно было даже время не тратить. Это как пытаться просчитать влияние двух Феликсов с противоположными намерениями — формульно всегда или выход в ноль, или вселенная схлопывается. — Ну, я потратил и со всей серьезностью могу заявить, что не имею понятия, что произойдет, — хмыкнул Линелли, вновь отворачиваясь. Альберт помассировал виски, чувствуя на себе понимающий взгляд Кейси и снисходительный — всех остальных. Да, для Колдфилда выйти из ситуации с наименьшими потерями было делом не только профессиональным, но и личным. Альберт считал Гермеса если не другом, то уж точно хорошим приятелем — как-то незаметно прикипел за несколько лет. Грейнджер, пускай и воспринимал некоторые его шутки чересчур серьезно (каждый раз уморительно, насколько он пытается держать лицо в ответ на игривую фамильярность), был крайне приятным собеседником и на удивление эмпатичной натурой, несмотря на военное и позже аврорское прошлое. Ещё и ныть не любил, а эту черту Колдфилд ценил в людях едва ли не больше умения думать. Так что Альберту удалось растянуть коллективные рассуждения ещё на час в поисках идей для минимизации убытков. То, что удалось наконец-то четко классифицировать артефакт, помогло, но не слишком. Да, теперь команда знала, с чем конкретно имеет дело: магический предмет изначально был обычным брачным кулоном мгновенного действия. Из тех, которые при активации заставляют пару незамедлительно возлюбить и возжелать друг друга, провести прекрасные несколько часов, совершая возвратно-поступательные движения, а после повторять это нехитрое действие примерно через сутки в течение месяца — чтобы беременность гарантированно наступила. Идеальный спутник любого чистокровного семейства девятнадцатого века. Ещё и после рождения первенца пара продолжает оставаться до безумия влюблённой годы напролёт. В этом и ирония — до безумия. Настолько стремительная, прочная и насильственная связь приводила к прогрессирующему патологическому искажению психики. В случаях с такими артефактами — первые признаки болезней ума проявлялись в среднем в течение семи лет. Чем более щадящий эффект, тем позже ячейка общества начинала обращаться к целителям разума. Но это еще полбеды. В целом неудивительно, что Министерство магии всё же обратило внимание на существование таких малодоступных обычному люду ввиду сложности и стоимости изготовления, но портящих цвет сообщества вещиц. Строгий запрет, разнарядка на Отдел тайн и тогда ещё Отдел магического правопорядка — и вот в чудесном двадцать первом веке кроме общих сухих сводок найти что-либо подробнее практически невозможно. Ну, помимо источников того же Отдела тайн. Или курса в Академии — с предварительными Обетами на неразглашение всего на свете. С одной стороны — замечательно. С другой... Альберт почесал тыльную сторону ладони, отвечая Хатчету: — Извини, я прослушал. Что ты спросил? — Я говорю, — разворачивающий бумажный самолетик Энтони повысил голос, — что Грейнджер в здании. С Малфой. Будем что-то делать? Кейси нервно улыбнулась: — Предлагаешь подойти поздороваться всей толпой? Линелли, фыркнув, подхватил: — Сразу зайти в лоб, мол, ребят, мы профиль сменили, теперь ЗППП лечим. Мгновенно, но в течение восьми часов после полового акта, так что... — Я схожу и просто посмотрю, как они, — Дженкинс уверенно встал со стула и снял пиджак со спинки. — Может, действительно парой слов с Малфой обменяюсь — заказчица, как-никак, найду, о чем поболтать. Где они сейчас, Тони? — На втором, — Хатчет вновь заглянул в листок. — Двенадцатый кабинет, помнишь, где? Джесси отмахнулся: — Найду. Не найду — так хоть ноги разомну. — Что ты собираешься говорить? — Альберт внимательно смотрел на появляющуюся ухмылку Джесси. — Ничего особенного, босс. Всего лишь... Звук прервался. В глазах Колдфилда зарябило, и, чтобы не упасть, тот прислонился плечом к стене. Однако помутившееся зрение не помешало заметить, что висящий над столом кулон загорелся под слоем геля на несколько секунд. Альберт сориентировался быстро: — Фил, проекция, какой цвет? — Синий спектр и желтый, — голова Линелли шаталась, — память и восприятие, если глаза не подводят. — Твою мать, — выдохнул Альберт сквозь зубы. — Не поспоришь, — Хатчет, оторвав руку ото лба, нахмурился. — Письмо, Грейнджер и Малфой в здании. Я озвучивал? — Время, назовите мне время! — Альберт не мог сфокусировать зрачки на часах на запястье. — Десять минут пропали, — Джесси, вдавливающий ладонь в спинку стула, держал руку с часами близко к лицу. — Вам тоже прилетело? — Да, — нестройным хором с разных концов комнаты. — Черт, — Колдфилд наконец-то проморгался и осмотрел восстанавливающих дыхание коллег. — Быстро, теории: что мы хотели сделать, что вызвало срабатывание триггера? — Судя по письму — найти их, самое логичное, — Джесси опустил взгляд на надетый пиджак. — И, кажется, это планировал сделать я. — А может, расставим приоритеты? — пропищала Мо. — Патронус дежурным колдомедикам... Альберту понадобилось буквально мгновение, чтобы докрутить мысль, и, со вкусом выругавшись, он поднял палочку.