~𝟚𝟜 Ч𝔸ℂ𝕋Ь~

В тот день у Гермионы и Драко были пары. Обычный день, ничто не предвещало ничего странного — пока Малфою не пришло сообщение от родителей. Люциус и Нарцисса Малфой “срочно вызывали” его домой. Он сидел рядом с Гермионой, обняв её за плечи, лениво слушая скучную лекцию. И именно в этот момент экран телефона мигнул, он мельком глянул — и всё. Лицо моментально изменилось. Сдержанное спокойствие исчезло, в глазах промелькнула холодная тень раздражения. Гермиона сразу это заметила. Сколько бы она ни пыталась раньше вытянуть из него хоть что-то о родителях — толку ноль. Она знала лишь обрывки: что «они очень почтенные люди», что «живут старыми традициями», что «с отцом отношения хреновые, а с матерью проще», и что «у них общий семейный бизнес, недвижимость по всей Европе… что-то такое». И всё. Никаких подробностей. Никаких эмоций. Поэтому, увидев, как он побледнел от одного только сообщения, Гермиона внутренне напряглась. Но виду не подала. Когда он уходил, они стояли у ворот института. Она хотела пойти с ним — хоть чем-то помочь, познакомиться с его родителями, “смягчить ситуацию”, как она выразилась. Но на этих словах Малфой будто окаменел. Буквально стал белым как стена. — Не надо, — выдавил он, пытаясь улыбнуться. Он обнял её, поцеловал в лоб и тихо прошептал на ухо: — Я скоро буду, котёнок. Встретимся дома. Дома. Для Гермионы это слово было особенным. Оно звучало тепло, надёжно, по-настоящему. У неё есть любимый парень, их общая квартира, их уют, их маленький мир. Она выдохнула, решила не накручивать себя и вернулась на пары. Ближе к вечеру Гермиона выскочила из такси у знакомого подъезда. Холодный воздух обдал лицо, а от дыхания повалил пар. Она быстрым шагом направилась к двери, стуча каблуками — лакированные красные шпильки звонко отдавались по плитке. На ней была короткая бордовая юбка, чёрный корсет со шнуровкой на спине и длинное красное пальто. На плече — маленький рюкзачок. В лифте, нажимая на пятый этаж, она достала телефон и написала Джинни: «Я уже дома. Всё нормально». После пар они собирались попить кофе, но вечер затянулся — на часах было уже почти шесть. За окном темнело быстрее обычного: зима. Двери лифта открылись. Тишина. Только гул шагов и звонкий стук каблуков в пустом коридоре. Подойдя к двери № 66, Гермиона привычно достала из кармана ключи — те самые, с брелком в виде чёрного котёнка. Вставила в замок, повернула — но дверь и так оказалась открыта. Странно… Малфой писал, что задержится, он знал, где она была и с кем. Может, передумал и вернулся раньше? Гермиона потянулась к ручке, медленно открыла дверь и шагнула внутрь. Не снимая обувь, застыла. Пахло… не так. Не её духами — слишком сладкий, чужой аромат. Она медленно двинулась по коридору, каждый шаг будто отдавался в висках. — Драко? — позвала тихо. — Ты дома? Ответа не было. Она зашла на кухню — и замерла. В груди что-то оборвалось. Глаза округлились, рот приоткрылся. Что за хрень? — мелькнуло в голове. На мраморной столешнице, прямо на островке, сидела девушка. Блондинка. Длинные идеально уложенные волосы, голубые глаза, маленький курносый нос. На губах — розовая помада с блёстками. На ней нежно-розовый комплект белья со стразами и лёгкий пушистый халатик, сползающий с плеч. На ногах — меховые тапочки в тон. Она смотрела на Гермиону оценивающе, с еле заметной усмешкой. — Мда, — протянула она тонким сладким голоском. — Таких у Драко ещё не было. Гермиона моргнула, нахмурилась, не сразу находя слова. — Вы… кто? — голос дрогнул, но она всё-таки спросила. Блондинка приподняла брови, чуть улыбнувшись: — Я? Я девушка Драко. Разве ты не знала? У Гермионы внутри всё оборвалось. Пальцы ослабли — рюкзачок соскользнул с плеча и глухо упал на пол. — Что? Какая ещё девушка? — выдохнула она, голос дрожал. — Вы, должно быть, ошиблись… Блондинка усмехнулась и подняла левую руку. На безымянном пальце — помолвочное кольцо. Огромный камень блеснул, как насмешка, отражая свет лампы. — Ошиблась? Нет, дорогая, — её голос был тягучим, сладким, как яд. — Я не просто его девушка. Я его невеста. Мы помолвлены уже год. Меня зовут Камилла Де Лаурен. У Гермионы будто земля ушла из-под ног. Мир сжался до звона в ушах и биения собственного сердца. Слова Камиллы ударили, как ледяной нож — холодно, безжалостно, точно под рёбра. Нет... нет, нет, нет... Она даже не сразу поняла, что перестала дышать. Воздух застрял где-то в горле, грудь свело болью. Руки дрожали, лямки рюкзачка выскользнули из пальцев — тот глухо ударился о пол. Перед глазами всё плыло. Голос Камиллы тянулся где-то издалека — липкий, противный, как звон комара в темноте. Это бред. Это чья-то глупая шутка. Драко не мог. Не мог. Он ведь говорил, что любит. Говорил, что она — его дом, его спасение. А теперь — вот это. Сердце стучало, будто кто-то бил кулаками изнутри, пытаясь вырваться наружу. Горло сжало так, что даже звука не выдавить. Лишь сиплый выдох: — Что? Какая ещё невеста?.. Вы врёте… Камилла чуть склонила голову, словно рассматривая слабое место, и её улыбка стала ещё холоднее. — Врём? О, милая, — она медленно поднялась со столешницы, поправляя халат, — а ты, выходит, и правда ничего не знала. Какая... жалость. И этого было достаточно. Мир вокруг сжалcя, потерял краски. Гермиона чувствовала, как внутри что-то рвётся — не сердце даже, а вся она. Боль будто прожигала изнутри, от груди до кончиков пальцев. Захотелось кричать, бить, ломать всё к чёрту. Но вместо этого она просто развернулась. Без звука. Без взгляда. Вышла в коридор, на ватных ногах. Слёзы застилали глаза, но она даже не замечала, как они текут. В голове только один гул: нет. нет. нет. Она выбежала из квартиры. Смех Камиллы прозвенел ей в спину — как нож, как издевка, как приговор. Ступени лестницы сливались в серую ленту. Каждый шаг — боль, каждый вдох — борьба. Грудь сжимало всё сильнее, пальцы судорожно искали воздух. Дыхание сбивалось. Паника. Тело не слушается. Только не сейчас… Господи, только не сейчас… Добежав до выхода, Гермиона распахнула дверь, вылетела в холодный вечер. Воздух резанул лёгкие, но не принес облегчения. Мир плыл. Фонари расплывались, снег крутился в воздухе. Она пошла прочь, спотыкаясь, не разбирая дороги. Колени подогнулись — и она упала прямо на асфальт. Холод мгновенно пробрал до костей. Слёзы текли сами. Сильнее, чем хотелось. Она прижала руку ко рту, чтобы не кричать, но из груди всё равно вырвался всхлип — хриплый, сорванный. Грудь будто разрывалась. Всё внутри кричало: за что? почему? Боль. Грязное чувство предательства, будто кто-то сорвал с неё кожу. Воспоминания о его голосе, о прикосновениях, о словах — теперь все они были ядом. Все те “люблю”, все “моя”, все “не отпущу”. Ложь. Каждое слово — мерзкая ложь. Она сидела на холодном асфальте, дрожащими руками вытирая слёзы, но они текли снова. Холод. Тишина. И внутри — пустота, такая, что страшно дышать. Гермиона не помнила, как добиралась обратно. Как вызвала такси, как закрыла за собой дверцу, как водитель что-то спросил, а она просто молчала, глядя в окно. Город за стеклом размазывался в серые линии, фонари тянулись в бесконечность, как пульсирующие шрамы. Она не плакала больше. Не могла. Всё уже выгорело. Когда машина остановилась у общежития, она заплатила, не глядя, даже не заметив, что сунула водителю купюры крупнее нужного. Дверь подъезда, скрип ступеней, знакомый запах дешёвого кофе и стирального порошка — всё казалось до боли обыденным. Но внутри неё уже ничего обыденного не осталось. Она открыла дверь в комнату — и тут же застыла. На кровати сидели Джинни и Блейз. Вместе. Удивительно вообще видеть этих двух голубков здесь, а не где-то в подсобке института. Они были в обнимку, смеялись, писали конспект, дурачились, будто мир за дверью идеален. Но когда Грейнджер вошла, оба подняли глаза — и мгновенно замолчали. — Герм?.. Ты что тут… — начала Джинни, но осеклась. Её взгляд упал на подругу — и вмиг из глаз исчезла улыбка. Бледное, почти белое лицо. Красные, опухшие глаза. Порванные капронки на коленях. Дрожащие руки, которые сжимали ремешок рюкзака до белых костяшек. Джинни сорвалась с кровати и подлетела к Гермионе, ладонями обхватывая её лицо. — Дорогая, что случилось? Где ты была? Кто тебя обидел? — торопливо, почти в панике, тараторила она, пока Грейнджер стояла, будто в ступоре. Пустой, выжженный взгляд. И хриплый, обожжённый изнутри голос: — Малфой… Одного этого шепота хватило, чтобы в комнате стало холодно. Джинни замерла, а Блейз резко поднялся с кровати. Его голос прозвучал низко, жёстко: — Она вернулась? Две пары глаз одновременно метнулись к нему. Гермиона и Джинни — обе ошарашенно, с открытыми ртами. — Что?.. — выдохнула Грейнджер. — Что ты сказал? Но уже через секунду её взгляд потемнел. Внутри что-то щёлкнуло — и полыхнуло. Она шагнула к Забини, толкнула его в грудь, почти срываясь на крик: — Ты знал?! — каждое слово будто нож. — Ты, блять, знал?! И молчал?! Почему?! Почему, мать твою, ты НИЧЕГО не сказал?! Блейз стоял, не сопротивляясь, только стиснул челюсть, тяжело дыша. Он принял эти крики, эти толчки, будто понимал — сейчас это не про него. Это про боль. Про предательство. Джинни стояла несколько секунд, не двигаясь, шок в глазах. А потом кинулась к ним, обхватила Гермиону сзади, оттаскивая, обнимая, почти силой прижимая к себе. — Ш-ш-ш, тихо, милая… всё, хватит, — шептала она, гладя по спутанным кудрям. — Пожалуйста, успокойся… Обе опустились на пол. Гермиона рыдала, захлёбываясь, хватая воздух рваными вдохами. Джинни держала её, не отпуская, гладила по волосам, чувствуя, как сердце подруги колотится, будто пытается вырваться наружу. — Что, чёрт возьми, происходит? — прошептала Джинни, глядя на Блейза, в её голосе — тревога, злость, непонимание. Блейз отвёл взгляд, потёр переносицу, тихо выдохнул: — Камилла Де Лаурен, — сказал он глухо, почти шёпотом. — Вот что происходит. Он сунул телефон в карман, подошёл, поцеловал Джинни в макушку и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты. А Джинни осталась сидеть на полу, обнимая Гермиону, которая уже не кричала. Просто дрожала. Беззвучно. Слёзы текли, пропитывая её пальто, падали на пол, на Джиннину рубашку, на всё вокруг. И лишь тихий стон сорвался с её губ: — Почему… Почему он так со мной?.. ~~~~ Джинни долго сидела, обнимая Гермиону. Та не плакала — просто дышала неровно, будто воздух застревал в горле. Плечи мелко дрожали, а глаза смотрели в одну точку, мимо всего и всех. — Тише, милая… всё хорошо, — шептала Джинни, хотя и сама не верила этим словам. Пальцы гладили спутанные кудри, сердце колотилось от бессилия. Рядом на полу валялась сумка Гермионы, из неё торчал учебник и помятый платок. Мир будто сузился до этого маленького пространства, где одна девушка просто держала другую, чтобы та не рассыпалась. Прошло, наверное, полчаса — или вечность. Гермиона так и не проронила ни слова. Только один раз тихо всхлипнула, когда Джинни попыталась поднять её с пола. — Пойдём, родная, ляжем. Просто ляжем, — почти умоляюще сказала она. Грейнджер не сопротивлялась. Как кукла, она позволила себя уложить на кровать, и, когда Джинни накрыла её пледом, наконец прошептала — еле слышно, хрипло, почти безжизненно: — Зачем он так?.. Джинни не знала, что ответить. Она просто села рядом, не сводя глаз с подруги. Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как за окном бьётся о стекло мокрый снег. Телефон Джинни завибрировал на тумбочке. Блейз. Она посмотрела на экран, но не ответила. Через пару секунд пришло сообщение: — «Как она?» Джинни быстро напечатала в ответ: — «Плохо. Очень. Сегодня я с ней. Люблю тебя.» Отправив, положила телефон экраном вниз, выключила свет и легла рядом с Гермионой. Девушка уже лежала, отвернувшись к стене, сжимая угол подушки. Джинни осторожно прижалась к ней сзади, обняла, чувствуя, как каждые несколько секунд тело Гермионы вздрагивает от тихих, сдержанных рыданий. — Ты не одна, — шепнула она, почти неслышно. — Я рядом. Всегда. Где-то далеко, за окнами, гудели машины, а в комнате пахло дешёвым шампунем и зимним воздухом, который просочился сквозь щель под окном. И в этой тишине, где всё внутри уже кричало, Гермиона наконец позволила себе заплакать. Не громко, не истерично — просто по-настоящему. Так, как плачут, когда ломается что-то, что верить не хочется…. Джинни уснула только под утро — если это вообще можно назвать сном. Гермиона так и лежала с открытыми глазами, уставившись в темноту. Тело онемело, а внутри будто кто-то вырвал всё, что делало её живой. «Опять…» — мелькнуло в голове. Одно короткое слово, но в нём поместилась вся её жизнь. Опять обманули. Опять обещали, клялись, говорили, что она особенная, нужная, любимая — а потом просто бросили. Как мама. Как отец, который когда-то тоже говорил, что ради неё бросит пить, что всё изменится… И ничего не изменилось. Она ведь доверилась. Дура. Позволила себе поверить, что можно быть счастливой. Что можно не бояться, что рядом — человек, который не уйдёт, не предаст. И что? Всё по кругу. Она осталась одна. Как всегда. Слёзы больше не шли. Они будто застыли где-то внутри, превратившись в холодный камень. Снаружи город просыпался, но ей казалось, что мир остановился. Только тихий шорох Джинни рядом напоминал, что она ещё здесь, что дышит. Гермиона закрыла глаза и сжала пальцы на краю пледа. Она выдохнула — медленно, почти беззвучно. «Никому. Больше. Никогда.» И в этой клятве, сказанной про себя, не было злости. Только усталость. И пустота, в которой едва слышно билось разбитое сердце.