Том второй: Два года. Отражение истины и прощание с берегом

Перемотка на более поздний участок времени.

Солнце уже клонилось к закату, когда Эбби в очередной раз почувствовал, что буквы на странице начинают расплываться. Они сидели в задней комнате дома Блуми — той самой, куда редко заглядывали посторонние. Воздух здесь пах сушеными травами и старыми чернилами. На круглом дубовом столе, исцарапанном временем, лежал раскрытый английский учебник, а рядом тихо дымились две глиняные кружки с мятным чаем. — Эбигейл Малум! — голос Блуми прозвучал четко и требовательно, как удар колокольчика. Она произнесла его полное имя, как делала всегда, когда теряла терпение. Эбби вздрогнул, выныривая из липкой паутины собственных мыслей. Лампа на столе слабо шипела, отбрасывая пляшущие тени на стены. — Что? — выдохнул он, хлопая глазами. — С тобой всё в порядке? Я позвала тебя уже в третий раз. — Блуми отложила перо, и её длинные пальцы, бледные, как воск, легли на стол. Её лицо, вечно молодое и прекрасное, сейчас выражало смесь усталости и мягкого недовольства. — Если ты и дальше будешь так «внимательно» слушать, мы не выучим даже алфавита к следующему полнолунию. — Простите, госпожа Блуми, — Эбби виновато опустил голову, пытаясь взять себя в руки. — Просто… я задумался. — Очевидно, не о спряжении глаголов, — она отпила глоток чая и поставила кружку на блюдце с едва слышным звоном. — Если тебя что-то гложет, лучше рассказать сразу. Груз, разделенный на двоих, становится легче. А напряжение перед боем, как тетива луны, — чем дольше тянешь, тем больнее бьет по пальцам. Эбби замялся, потирая мозолистую ладонь о колено. Он посмотрел на свои руки — руки крестьянина, руки воина, руки человека, который всё ещё боится. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в масляной лампе. — Я не понимаю, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал глухо, словно камень, упавший в колодец. — Как может человек победить нечисть? Они ведь… бессмертны. Я видел, как они восстанавливаются. Я видел их силу. И тогда победа будет не за сильным, а за тем, у кого нет предела. За тем, кто не знает усталости. А я — человек. Мои легкие горят после часа бега. Мои мышцы отказывают на восьмом десятке ударов мечом. У меня есть предел, госпожа Блуми. И он подходит слишком быстро. Блуми слушала, не перебивая. Только её глаза — темные, глубокие, как ночное небо в новолуние — слегка сузились. Когда он закончил, она тяжело вздохнула. Этот вздох сказал больше, чем тысяча слов. В нем была многовековая усталость, мудрость и, как ни странно, тепло. — Ты забываешь кое-что важное, Эбби, — тихо начала она, вертя в пальцах край кружки. — Еще в самых первых сказках, еще до того, как появились эти ваши «стили» и клинки, люди сражались с потусторонним. И побеждали. Не силой, нет. Сила всегда в итоге проигрывает выносливости. Но человек — это не мышцы. Человеческий ум, его изворотливость, его способность меняться прямо на ходу не знают границ. Ты боишься своего предела? Это правильно. Страх — это тоже оружие. Только глупец не боится. Но умный использует свой страх, как точильный камень. Она встала, и складки её кимоно бесшумно скользнули по циновкам. Эбби проследил за ней взглядом. Блуми подошла к старинной тумбочке из темного дерева, инкрустированной перламутром, который за многие годы потускнел, словно покрылся солью. — Позволь тебе кое-что показать, — бросила она через плечо. Девушка достала из складок пояса маленький медный ключик. К его головке была приделана тонкая, но крепкая веревочка — видимо, чтобы не потерять среди других вещей. Ключ едва слышно звякнул, входя в замочную скважину верхнего ящика. Замок щелкнул сухо и твердо, как переломанная кость. Ящик отъехал с едва слышным скрипом. Внутри, на вытертой бархатной подушке, лежали всего две вещи. Первой было маленькое овальное зеркало в потемневшей серебряной оправе. Второй — резная шкатулка из сандалового дерева, от которой даже на расстоянии пахло древностью и застывшим временем. — Эбби, — Блуми обернулась, держа зеркало на вытянутой руке. — Ты когда-нибудь задумывался, почему в этом доме нет ни одного зеркала, кроме этого? Парень задумался. Он оглядел комнату — действительно, ни на стенах, ни на комоде не было привычного блестящего стекла. Даже в коридоре он никогда не замечал своего отражения. — Я даже не обращал внимания, — честно признался он. — Как-то… не приходило в голову. — Говорят, что зеркало нельзя обмануть, — Блуми поднесла зеркало к своему лицу. — Оно всегда показывает настоящую человеческую сущность. Не то, что ты хочешь показать, а то, чем ты являешься на самом деле. Посмотри сюда, — она повернула зеркало так, чтобы Эбби увидел и её лицо, и своё отражение краем глаза. — Кого ты видишь? — Я увижу вас, госпожа Блуми, как обычно… — начал было Эбби, но слова застряли у него в горле. Вместо прекрасного, бледного лица с ясными, как звезды, глазами, зеркало показывало то, от чего кровь застыла в жилах парня. Там, где только что была молодая женщина, сидел скелет. Череп с чёрными провалами глазниц, пожелтевшие зубы, оголенные скулы. И этот скелет был облачен в кимоно, которое казалось теперь саваном. Эбби почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но он сдержался, только сильно побелел и стиснул край стола так, что побелели костяшки. — То есть… и вы тоже? — выдохнул он, с трудом подбирая слова. — Вы тоже… вы все такие? — Да, — просто ответила Блуми, не меняя выражения лица. Она не прятала зеркало, давая ему время привыкнуть к правде. — И я, и Кевин. Любое отражение — в зеркале, в воде, в отполированном лезвии — это то, что мы есть на самом деле. Без прикрас, без масок. Мы — осколки прошлого, притворяющиеся живыми. — К чему… — Эбби запнулся, сглотнул сухой комок в горле. — К чему вы ведёте, госпожа Блуми? — К тому, что у тебя есть оружие, о котором твои враги даже не догадываются, — она наконец опустила зеркало и мягко, почти ласково улыбнулась. — Используй отражения. Ты можешь по одному только взгляду в любую блестящую поверхность узнать, кто перед тобой — друг, враг или бездушная тварь. А они… они этого не умеют. Они привыкли полагаться на запах, на звук, на вековую силу. Они не знают, что ты пришёл забрать их монеты. Она поставила зеркало на стол, повернув его стеклом вниз, чтобы оно не смотрело в комнату. — А ещё… — голос Блуми стал тише, почти шепотом. Она снова подошла к тумбочке и осторожно, как бомбу, извлекла на свет шкатулку. Поставив её на стол, девушка нажала на потайную защелку. Крышка со щелчком откинулась. Внутри, на черном, как ночь, бархате, лежала одна-единственная вещь. Это была монета. Золотая, слепая, страшная. Эбби почувствовал её раньше, чем увидел. Сначала в ноздри ударил запах — не золота, нет. Запах старой крови, горелой плоти и чего-то ещё, очень древнего, доисторического. Это был запах проклятия. Затем он увидел её: монета хотя и была сделана из благородного металла, давно потеряла всякий блеск. Её поверхность покрывала мелкая, шелушащаяся корка, похожая на смесь плесени и спекшейся земли. И она… она двигалась. Монета лежала на бархате, но медленно, почти незаметно вращалась вокруг своей оси, хотя в комнате не было ни малейшего ветерка. Она вращалась сама по себе. — И сколько таких? — спросил Эбби, не в силах отвести взгляд от мерзкого зрелища. — Нам известно, что ещё тринадцать, — тихо ответила Блуми. — Алиса не разбрасывается ими, как подачками для собак. Каждая из этих монет — это частица её воли, её плоти, её власти. Она отдаёт их только сильнейшим. Только тем, кому доверяет. Почти всегда монеты носят на шее, на цепочке или кожаном шнурке. Говорят, они бьются в такт сердцу хозяина. Не бойся, — добавила она, заметив, как Эбби невольно отстранился. — Если не коснуться цепочки голой кожей, проклятие не перейдёт на тебя. Хочешь посмотреть поближе? Блуми протянула правую руку. Монета лежала на её бледной ладони, и на мгновение Эбби показалось, что она стала вращаться быстрее, словно почуяла живое тепло. Эбби с широко открытыми глазами, как заворожённый, склонился над артефактом. Он разглядывал каждую царапинку, каждый бугорок. И где-то глубоко внутри, на границе сознания и инстинкта, его тело кричало: "Выбрось это! Уничтожь! Беги!". Но он остался на месте. Он должен был знать своего врага в лицо. Даже если лицо это — кусок порченого золота. — Тринадцать, — повторил он, когда Блуми спрятала монету обратно в шкатулку и заперла ящик на ключ. Голос его звучал глухо. — Это будет… сложно. — Да, — согласилась Блуми, и в этом слове не было ни капли ложного оптимизма. — Это будет чертовски сложно, Эбби. Но ты не один. Рядом с тобой будет тот, ради кого стоит драться до последнего. Эбби медленно кивнул. Внутри у него что-то перевернулось, но страх вдруг обрёл форму. Он больше не был липким туманом, мешающим дышать. Он стал стальным стержнем, основой, на которой держится решимость. — Точно, — прошептал он. — Райли. — Спасибо, госпожа Блуми, — сказал он уже громче, вставая и кланяясь так низко, что лоб коснулся стола. — Спасибо за правду.

Перемотка на более поздний участок времени.

Прошло два дня. Небо над островом было цвета выгоревшего полотна, а ветер принёс с собой запах далёкой грозы и морской соли. Эбби стоял посреди тренировочной поляны за домом, сжимая в руках деревянный меч. Напротив него, сложив руки на груди, стояла Тавел. Трава вокруг них была примята следами сотен выпадов и укоров. Земля была изрыта — здесь не просто тренировались, здесь вели маленькие войны каждый день. — Начинай, — спокойно бросил Учитель. Эбби не заставил ждать. Он вздохнул — глубоко, животом, как учили — и рванул вперёд. Ноги с силой зарылись в сухую землю, отправляя его тело в стремительный полёт. «Он быстрее, чем вчера», — отметила про себя Тавел, следя за движениями ученика. Когда между ними осталось меньше трёх шагов, Эбби замахнулся — широко, обманчиво — и нанёс удар по диагонали слева-снизу вверх. Взмах. Но Тавел не зря прожила столетия. Лёгкое движение ног — и учитель сместился на полкорпуса вправо. Раздался звон металла (тренировочные мечи были настоящими, только незаточенными), затем гулкий удар — лезвие Эбби ушло в землю по самую гарду, взметнув веер сухой грязи и мелких камешков. — Эбби, я уверена, что ты можешь лучше, — крикнула Тавел без тени насмешки. Только деловая требовательность. Парень не потратил и секунды, чтобы выдернуть меч и вскочить на ноги. Плечо саднило от неудачного угла атаки, но он не обратил внимания. В следующий миг он снова летел на учителя. «Грудь», — подумала Тавел, видя замах. Она подняла меч для блока. Но Эбби в последний момент — в самый последний, когда любой другой бы уже не успел — резко изменил траекторию. Меч пошёл не в грудь, а в правую руку, в открывшуюся на мгновение щель между рёбрами и плечом. Тавел не успела. Удар пришёлся аккурат в предплечье, чуть ниже локтя. Даже незаточенный клинок оставил жгучую боль и обещание огромного синяка. Учитель скривился, но не издала ни звука. — Хорошо, — бросила она. Эбби на миг позволил себе расслабиться. И тут же поплатился. Тавел атаковала. Не так, как обычно, не плавно и почти игриво. Она атаковала как машина — серией коротких, рубящих ударов, которые сыпались на Эбби, как град. «Она что, хочет меня просто избить?!» — пронеслась паническая мысль в голове парня, когда первый удар достиг цели, оставив красную полосу на левом боку. Но Эбби не сломался. Он блокировал, уклонялся, принимал удары на меч, на плечо, на предплечья. Его мир сузился до кончика меча учителя и собственного бешено колотящегося сердца. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Клинки встречались снова и снова, высекая искры. Минуты тянулись как часы. Пот с лица Эбби капал на землю, смешиваясь с пылью в мелкую грязь. «Пора с этим заканчивать», — подумала Тавел, чувствуя, что ученик начинает выдыхаться. Она сделала глубокий выпад, вложив в удар почти половину своей силы. Этого удара не смог бы заблокировать даже бывалый воин. Но Эбби не стал блокировать. Он сделал то, чего учитель не ожидал. Вместо того чтобы встретить удар клинком, он резко ушёл влево, в низкую стойку, почти упав на одно колено. Меч Тавел рассек воздух там, где мгновение назад была голова парня. А Эбби уже заносил своё оружие для ответного удара — в незащищённую область шеи. Тавел напрягла все мышцы, все сухожилия, останавливая инерцию собственного тела. Древняя кровь запела в её жилах. Она дёрнулась вправо, разворачиваясь на пятках, и нанесла горизонтальный удар от бедра. Клинок Эбби взметнулся навстречу. Кланг! Звон стоял в ушах ещё несколько секунд после того, как клинки встретились. А потом наступила тишина. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Меч Эбби был в миллиметре от шеи Тавел, блокированный её предплечьем. А меч учителя замер у самого кадыка ученика, удерживаемый его дрожащей рукой. Идеальная ничья. Тавел смотрела в глаза Эбби — красные от напряжения, но горящие ясным, неослабевающим огнём. — Эбби... — медленно произнёс учитель, убирая клинок. — Ты сражался не плохо. — Спасибо… учитель… — выдохнул парень, с трудом разгибая спину. Грудь ходила ходуном, руки тряслись. — Но это вы… меня научили… — Я научила тебя дышать, — поправила его Тавел, опускаясь на траву и жестом предлагая ученику сделать то же самое. — А драться ты научился сам. Это важно. Знаешь, на войне побеждает не тот, кто идеально владеет техникой. Побеждает тот, кто умеет передумать в последнюю секунду. Ты сегодня «передумал» дважды. Это дорогого стоит. Эбби сел рядом, утирая лицо рукавом. Он посмотрел на свои ладони — стёртые в кровь, в мозолях. И вдруг улыбнулся. Просто так. От того, что был жив. Что дышал. Что у него есть Учитель и цель.

Спустя несколько часов.

Блуми возвращалась домой уже в сумерках. Дорога от прибрежной деревушки заняла больше времени, чем она рассчитывала — пришлось идти в обход, потому что старую тропу размыло дождём. Тяжёлая корзина с продуктами оттягивала руки: рис, вяленая рыба, коренья, немного свежих овощей и кусок грубой ткани на новые бинты. Она уже почти дошла до крыльца, когда из темноты веранды раздался ровный, спокойный голос: — Блуми, надо срочно поговорить. Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Тавел сидела на верхней ступеньке, положив руки на колени. В полумраке её лицо казалось вырезанным из старой кости — бесстрастным, вечным. — Хорошо, — кивнула она, не спрашивая ни о чём. В доме они зашли в комнату для гостей — самую большую, с низким столом и тремя татами. Кевин, как всегда бесшумный и услужливый, уже поставил на стол две дымящиеся кружки с чаем, забрал корзину и скользнул за дверь, плотно притворив её за собой. — Так что ты хотела сказать? — спросила Блуми, делая осторожный глоток. Чай был терпким, с горчинкой — именно такой она любила. Тавел помолчала. За окном запел ночной сверчок, и этот звук показался невыносимо громким в наступившей тишине. — Я хочу, чтобы ты отправилась на корабле вместе с Эбби и Райли, — сказала она наконец. Блуми поперхнулась. Горячая жидкость обожгла горло, и она закашлялась, прикрывая рот тыльной стороной ладони. — Что?! — переспросила она, когда дар речи вернулся к ней. — Зачем? — Сегодня я дралась с Эбби, — Тавел говорила так же спокойно, будто обсуждала погоду. — Он стал намного лучше. В фехтовании, в тактике, в контроле дыхания. Но он человек. Человек из плоти и крови, а не из стали и проклятий. Ран ему не избежать. Глубоких ран. А твоё призвание — лечить людей. На корабле, в открытом море, врач будет нужнее, чем когда-либо. Там не будет Кеаина с его мазями. Там не будет меня с моими знаниями древних техник исцеления. Там будет только вы — одна маленькая команда против огромного мира. — Но... — начала было Блуми, но Тавел перебила её, подняв руку. — Кроме того, я хочу, чтобы ты проследила за ними. Как голос разума. Эбби горяч, как огонь. Райли слишком долго спала в своей коробке, она потеряла чувство опасности. А ты... ты видела века, Блуми. Ты умеешь ждать. Умеешь думать на два шага вперёд. Им нужен кто-то, кто скажет «стой» в тот момент, когда они захотят бежать. — Они же не маленькие дети... — возразила Блуми, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Да, — кивнула Тавел. — Они не дети. Но даже взрослому воину иногда нужен взгляд со стороны. Поэтому прошу тебя — отправляйся с ними. Блуми опустила взгляд в кружку. Чай остывал, по поверхности плыли сморщенные чаинки, похожие на маленькие лодки. Она думала. О своём доме, который обживала столько лет. О Кевине, который останется один. О море — бескрайнем, чужом, пугающем. — Мне надо подумать, — сказала она наконец. — Хорошо, — согласилась Тавел, вставая. — Но не слишком долго. Корабль отплывает через три дня.

Перемотка на более поздний участок времени. Снова...

Через три дня Эбби стоял перед большим овальным зеркалом в комнате, которую они с Райли делили на двоих. На кровати позади него аккуратными стопками лежали вещи — его старая одежда, новый меч от Тавел, походный набор для выживания. Сейчас он примерял пальто. Пальто Тича. Оно было тяжёлым — непривычно тяжёлым, не столько от ткани, сколько от воспоминаний, которые в неё вплелись. Ткань пахла старым табаком, дымом костров и, кажется, морем, хотя Тич, насколько помнил Эбби, моря не особо любил. — Вроде смотрится неплохо, — пробормотал парень, поворачиваясь перед зеркалом. — Но всё равно что-то не так. Проблема была в размере. Эдвард Тич был выше парня на две головы, шире в плечах и вообще... крупнее. Пальто доходило Эбби почти до щиколоток, рукава свисали на добрых десять сантиметров, а в груди оно болталось так, что туда можно было спрятать кота. «С другой стороны, — подумал Эбби, — не так жарко будет. И ветер не продует. И, может быть, в нём я выгляжу опаснее, чем есть на самом деле». — Неплохо сидит в плечах, — неожиданно раздался женский голос от двери. Эбби вздрогнул и обернулся. В дверях стояла Блуми, привалившись плечом к косяку. В руках у неё был небольшой узел — видимо, её собственные вещи для путешествия. — А, госпожа Блуми, это вы, — выдохнул он с облегчением. — Как думаете, не слишком большой размер? — Ну, — она сделала шаг в комнату и окинула его внимательным взглядом. — Если его застегнуть на все пуговицы и подтянуть поясом потуже, будет в самый раз. Даже воздушная прослойка останется — хорошо для вентиляции. — Да, — Эбби застегнул пуговицы, и пальто сразу село немного лучше. — Но Тич носил его расстёгнутым. И ремень у него почти свисал. Да и у Джека... я помню, тоже так носили. — Ты пытаешься взять пример с людей, которые не самый лучший образец для подражания, — мягко, но твёрдо заметила Блуми. — Они были разбойниками. Пиратами. Пьяницами. Поэтому и одевались так — небрежно, нарочито неаккуратно, чтобы показать: "Мне всё равно". Тебе же нужно не "всё равно". Тебе нужно "я готов". Эбби вздохнул тяжело, признавая её правоту, и всё же застегнул пальто до конца. — Теперь тут стало тяжелее дышать, — пожаловался он, поворачивая шею. — Привыкнешь, — отрезала Блуми. — И надень это. Она протянула ему что-то белое, аккуратно сложенное. Эбби развернул — это оказался французский галстук, из тонкого шёлка, с едва заметным серебристым узором. — Ого, — выдохнул он. — Откуда? — Нашла на рынке в позапрошлом году. Думала, Кевину пригодится, но его горло не выносит тугих воротников. А тебе в самый раз. Повяжи. Эбби неумело, путаясь в длинных концах, завязал галстук. Получилось криво, но вполне носибельно. — Вот теперь, — Блумм отошла на шаг и улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, которую Эбби видел всего пару раз. — Теперь ты выглядишь как настоящий джентльмен. Человек, который идёт за своей мечтой. — Спасибо, — смущённо, но искренне ответил Эбби, и его лицо озарила привычная добрая улыбка. Но спустя мгновение он вдруг замер, всматриваясь. — Вас что-то гложет, госпожа Блумм? — спросил он тихо. — Я чувствую... горькое чувство. Не страх. Но что-то вроде тревоги. Тяжёлой. Она вздрогнула, как от пощёчины. Смущение на миг исказило её черты — она не привыкла, чтобы кто-то так легко читал её душу. — Да, — наконец призналась она, опуская взгляд. — Тавел попросила меня поплыть с вами. В качестве врача на борту. — Правда? — глаза Эбби загорелись. — Это же замечательно! — Но... — она запнулась. — Я не воин, Эбби. И не моряк. Я — лекарь, библиотекарь, домохозяйка. На корабле большую часть времени я буду буквально бесполезна. Сидеть в трюме, бояться качки и молиться богам, которых не существует. Да и... честно говоря... я боюсь плыть. Я никогда не была в открытом море. Я боюсь глубины. Боюсь штормов. Боюсь, что стану обузой. Эбби слушал, не перебивая. Она говорила, и каждое слово было тяжелее предыдущего — словно она сбрасывала груз, который носила в себе много дней. — Вот как... — протянул он, когда она замолчала. Он посмотрел на девушку. На её бледное лицо, на тонкие пальцы, сжимающие складки кимоно. На её глаза — красивые, мудрые, но сейчас такие испуганные, почти детские. — Послушайте, госпожа Блуми, — Эбби подошёл ближе и взял её за руку — осторожно, как хрупкую вещь. — Вы не будете бесполезны. Ваша помощь нам очень пригодится. Если кто-то из нас поранится в бою или заболеет в море — а это обязательно случится, поверьте моему опыту — вы будете тем, кто спасёт нам жизнь. Не меч, не кулаки, а ваши руки и ваши знания. Он сделал паузу, подбирая слова. — И я могу обещать вам, — его голос стал твёрже, сосредоточеннее, — что бы ни случилось, какой бы шторм ни налетел, какие бы чудовища ни выползли из пучины, я не брошу вас в беде. Никогда. Это не просто слова. Это клятва, госпожа Блуми. Моя клятва. Она смотрела на него, и в её глазах медленно таял страх, сменяясь чем-то тёплым и горьким одновременно. Похоже, она давно не слышала таких простых и искренних слов. — Спасибо, Эбби, — прошептала она. — Спасибо за эти слова.

На следующее утро. Рассвет.

Солнце показалось из-за горизонта, когда вода в бухте была ещё цвета старого серебра. Лёгкий ветерок дул со стороны суши, принося запах цветущих трав и нагретой сосновой смолы. На море был полный штиль — идеальный день для отплытия. На берегу собралась небольшая группа. Корабль — крепкая двухмачтовая шхуна, вытащенная для погрузки на деревянные салазки — покачивался у причала. Матросы уже заканчивали заносить припасы в трюм. Эбби стоял на пирсе, опираясь рукой на новый меч, висящий на поясе. Рядом с ним, низко опустив голову, стоял Кевин. Его руки безвольно висели вдоль тела, и весь его вид выражал такую глубокую печаль, что даже ветер, казалось, притих из уважения. — Надеюсь, вы сможете снять проклятие с Райли, — тихо сказал Кевин, глядя себе под ноги. — Я тоже на это надеюсь, — ответил Эбби, положив руку на плечо товарища. — И ты, главное, тоже не робей. Присмотри за Мисс Тавел. Она без нас, того гляди, забудет есть и спать. В этот момент к ним подошли Блуми и Тавел. Девушка держала в руках небольшой походный саквояж из тёмной кожи, а на плече у неё висела холщовая сумка с медицинскими принадлежностями. Взгляд её был спокоен — но только тот, кто знал её долгие годы, смог бы заметить в этом спокойствии сталь, скрытую под бархатом. — Эбби, — начала Тавел, поравнявшись с учеником. — Блуми поплывёт с вами. — Госпожа Блуми?! — вскрикнул Кевин, и его лицо вытянулось в неподдельном удивлении, смешанном с паникой. — Но как же... А как же я?! — Кевин, — Блуми повернулась к нему и её голос прозвучал мягко, но твёрдо, как у матери, которая объясняет сыну, почему ему пора оставаться одному. — Я решила, что отправлюсь с ними. Чтобы помочь снять проклятие с Райли. И чтобы быть врачом на борту. Ты нужен этому острову. Я тебя столько лет обучала лечению больных, и теперь твоя очередь быть здесь главным целителем. А ещё Тавел понадобятся твои знания по истории. Древние рукописи сами себя не прочитают. Кевин сглотнул. Он открыл рот, потом закрыл. Похоже, он хотел возразить, но понимал, что все аргументы уже разбиты. — Хорошо, госпожа Блуми, — ответил он, и в его голосе слышалась покорность судьбе, но также — гордость. Гордость от того, что ему доверяют. — Перед тем как вы отправитесь, Эбби, — Тавел сделала шаг вперёд и протянула ученику длинный свёрток, перевязанный грубой тканью. — Прими подарок от меня. Эбби осторожно развернул ткань. Внутри оказался меч. Не тот, старый, которым он пользовался на тренировках, и не тот, тренировочный, из некаленой стали. Это был настоящий клинок. Чёрная, немного шершавая рукоять лежала в ладони как влитая. Гарда была простой, без украшений — только функциональность, никакой роскоши. Но лезвие... лезвие отливало тусклым, но живым серебром, и на нём, если присмотреться, можно было разглядеть тончайшие линии, похожие на древесные волокна или текстуру старой кости. — Этот меч сослужит тебе отличную службу, — сказала Тавел. — Он резал шеи демонов ещё до того, как твой прадед научился держать в руках серп. Он помнит магию, которой нас учили древние. Береги его. И он сбережёт тебя. — Учитель... — Эбби прижал меч к груди. — Я буду беречь его. Как память о вас. Как оружие правды. — Береги себя, — Тавел шагнула вперёд и обняла ученика. Коротко, по-матерински, но в этом жесте было столько тепла, сколько не выразить словами. — А вы себя, — ответил Эбби, обнимая учителя в ответ. Затем Тавел повернулась к Райли, которая все это время стояла чуть поодаль, прижав к груди маленькую коробку. Она выглядела спокойной, но её пальцы слегка дрожали. — Райли, — сказал учитель, протягивая ей руку. — Надеюсь, ты сможешь снять проклятие. Райли подняла на неё свои большие глаза. В них — в этих глазах — читалась решимость, которая всегда трогала Тавел до глубины души. Такая маленькая, такая хрупкая, но такая сильная. — Я постараюсь, — ответила она, и на её лице появилась робкая, но искренняя улыбка. Она шагнула в объятия учителя, и она обняла её так же, как и её брата — крепко, бережно, словно оберегая от всего, что ждёт их впереди. — Я верю, что ты сможешь, — прошептала она ей на ухо. После все обнялись ещё раз — уже все вместе, одной тесной группой на берегу, под лучами восходящего солнца. Кевин сжимал плечо Блуми, она гладила его по голове. Тавел хлопала Эбби по спине. Райли тихо стояла рядом, украдкой вытирая слезу. А потом пришло время уходить. Они поднялись на борт. Они отдали швартовы. Корабль, сначала неуклюже, скрипя деревянными боками, а потом всё увереннее, начал отходить от берега. — Попутного ветра! — крикнул Кевин, взбежав на край пирса. — Берегите себя! — добавила Тавел, и её голос, обычно такой ровный, дрогнул. Эбби стоял у поручней кормы, вцепившись в дерево так, что побелели костяшки. Рядом с ним — Райли. Чуть позади, закрыв глаза и глубоко дыша, стояла Блуми — первый шаг к морю давался ей тяжело. Они смотрели, как берег медленно тает в утренней дымке. Как дом, который был для них убежищем, становится маленькой точкой. Как их прошлое остаётся позади, а будущее — огромное, тёмное, опасное и прекрасное — раскрывается перед ними в бескрайней синеве океана. Корабль шёл на запад. Туда, где, по слухам, обитала смерть. Но они не боялись. Или боялись. Но шли. Потому что это был их путь.