Глава пятая. Лёд, который не тает

      Стены пещер по–прежнему покрывали лёд и изморозь, сверкающая, переливающаяся отблесками моего Источника (а я уже всерьёз решил обосноваться на Таур–Рагахе). Но с каждым днём, с каждым месяцем и даже более того, годом, они становились всё более привычными и родными. Иногда, отдыхая от очередных тренировок, я наблюдал за переменами снаружи, и управлять зимней стихией начинало получаться всё лучше, и открывавшиеся мне со склонов пейзажи подтверждали это. Снежные шапки на склонах хребта и у подножия изменялись почти каждый день – иногда ледники доходили почти до середины той или иной скалы, иногда покрывали лишь её вершину. А порой ущелья и предгорная равнина оказывались сплошь усыпаны плотным слоем снега, раздуваемого в разные стороны ветром.       Растительность, разумеется, подобной практике порадоваться не могла, и хуже всего приходилось травам и цветам. Их нежные лепестки и стебли часто не выдерживали натиска холода. Тогда я сосредотачивался на пещерах и голых склонах, давая природе немного времени, чтобы восстановиться. Даже сам, пользуясь возможностью выходить, не убивая всё живое, просто пройдя мимо и случайно задев, приносил саженцы деревьев и кустарников, рассеивал семена трав, осторожно, насколько сейчас это мне поддавалось, направлял слабые ручейки тепла туда, где немногим ранее сам же рассеял, уничтожил снег.       Это было не так уж просто – каждая попытка смягчить холод требовала даже больших концентрации и сил, чем его создание (вот оно давалось уже весьма легко, почти привычно). Пытаясь вернуть тепло, я словно пытался удержать в руках рвущегося прочь шустрого зайчонка или желавшую вспорхнуть птичку.       Но – практика была неизбежна. Необходима. Если отныне моей силой была зима, я должен был научиться управлять ей. Действительно стать её властелином. Её хозяином. В конце концов, зима ведь – не конец. Не смерть, скорее сон. Но зима – это тоже жизнь. Просто иная. Ровно так же, как там, в Зале Источника, этого, под моими горами, иным стал я.       Я учился управлять новой силой, заново тренировался простым, доступным каждому из нас, самым базовым силам, вроде способности к материальному воплощению и его поддержанию и возвращению в истинную форму в любой момент, по собственному желанию. Создать одежду, слегка изменить черты или даже саму форму, став зверьком или просто иначе выглядящим человеком, приманить или, напротив, отодвинуть подальше предмет. Но вместе с тем я изучал, как проникает в щели, в саму горную породу, холод, как из капель воды кристаллизуются крупинки льда. Наблюдал, как утепляется, постепенно, с плавным наступлением холодов, шубка у некоторых зверьков, как готовят к зиме уголь и дрова разумные расы, утепляют стены домов, делают запасы продуктов…       Однажды мне удалось создать ледяную арку над входом в пещеру, тонкую, изящную, ажурную, напоминающую одновременно кружева паутины и виноградную лозу — не просто украшение, а символ моей растущей власти. Это был сложный, кропотливый узор, потребовавший весьма длительной и тщательной работы. Она держалась несколько дней, пока я не решил её рассеять. Другим запомнившимся успехом стал снежный вихрь над ущельем — управляемый, послушный моей воле. Он кружил, не причиняя вреда, не опускаясь на землю, держась высоко в воздухе и словно танцуя в ответ на мой зов.       А однажды это был тонкий ледяной покров на поверхности озера — прозрачный, как стекло, но прочный. Я мог ходить по нему, не опасаясь провалиться, подпрыгивать. А потом я просто лёг на него, рассматривая плывшие наверху облака… И наверное, в эти короткие, но бесконечно долгие минуты я впервые с самого ухода с Манирлака по–настоящему выдохнул.       Тишина. Только едва слышный шелест ветра и отдалённые птичьи голоса. Ни шёпота стен, ни насмешливого тона самозванца, ни отголосков чужих молитв, что я всё ещё слышал, обращённых к имени, что я носил прежде. Но я почти не мог на них ответить. По меньшей мере сейчас – силы изменились, и я всё ещё привыкал к своей новой природе, что оказалось не таким уж простым делом, когда ты находишься в одиночестве.       Мне не было холодно – разве что лёгкая, приятная прохлада, лёгким щекотанием. Я закрыл глаза, отмечая, каким твёрдым и прочным было моё творение, и, в этом странном покое, вдруг осознал – здесь, на Таур–Рагахе, я чувствовал себя Дома. Я не притворялся, я не был вынужден пытаться достучаться до тех, кому и так было хорошо в их змеином клубке (не было бы – не сидели бы, как послушные кроткие овечки, всё пытаясь отыскать хорошее в том, кто на них плюнул и сам его в себе искать уже не собирался). Я не боролся с собой и, как–то незаметно, постепенно, увлёкшись новой задачей, я перестал обвинять себя за то, в чём не было моей вины. Та девочка – упрёк моей неосмотрительности, ещё остававшемуся тогда наивному желанию думать, что не настолько ведь он уже упал. Моя совесть и память. Но не моя вина.       Я вновь открыл глаза, глядя вверх – облака плыли медленно, неторопливо, будто тоже решили никуда не спешить. Они меняли очертания: то напоминали крылатых зверей, то рассыпались на клочья тумана, то вновь собирались в плотные белые гряды. Я следил за ними, и в голове не было ни одной тревожной мысли. Только тишина. Только покой.       В тот день я понял – сила не во власти, не в том, чтобы подчинять и ломать. Она в умении быть разным. Тёплым и ледяным. Милостивым и жестоким. Тишиной и рёвом снежной бури. И впервые за века улыбнулся. Искренне, не саркастично, без горечи и гнева. Впервые за долгое время я почувствовал себя… Собой.       Но покой не длится вечно.       Ветер усилился, взъерошил волосы, напомнил: мир не ждёт, пока я слушаю сам себя. Где–то там, на юге, боги лгут, прикрываясь благой целью. А Таникте сидит на кристальном троне, уверенный, что сломил меня. Уверенный, что я присмирел и принял правила игры – я и впрямь послушно, в отведённые сроки, покрывал леса и долины снегом, когда приходила пора, и начинал растапливать лёд на водоёмах, когда подходило время матушки. Каждый год.       И это было единственными периодами, когда я виделся, изредка случалось, с остальным Пантеоном. Кроме, разумеется, навещавшей меня Киары, к которой в какой–то момент присоединился и иногда заглядывавший отец. Он ни уговаривать, ни убеждать не пытался, напротив, сказал, что понимает и принимает мои решения, рассказывал новости, описывал, как обустраивал своё Царство, обсуждал со мной мои тренировки. Разве что упорно продолжал называть Фиарэ. Пояснив, что он помнил, какое имя даровал мне при рождении, и не собирается надевать на меня маски и ярлыки.       Я поднялся, стряхнул с одежды снежинки. Лёд под ногами слегка хрустнул, но выдержал.       «Ещё нет», — мысленно сказал я. — «Ещё не время возвращаться. Но я уже знаю, кто я теперь. И когда придёт час — они тоже узнают».       Я огляделся. Горы стояли незыблемо, их вершины сверкали в лучах солнца. Озеро под ногами отражало небо и меня самого. Нового. Переродившегося.       И тогда я произнёс вслух, чтобы ветер унёс эти слова в мир:       — Я не прячусь. Я тренируюсь.       

      ***

             – Фиарэ… – голос прозвучал горько, словно она ожидала чего–то другого. – Ты всё ещё здесь.       Я не обернулся.       – Ладно… Бахтум…       — Это мой дом теперь.       – Дом?! – вздохнула Киара. – Какой же это дом? Разве это жизнь? Ты прячешься… По–прежнему…       – Разве? Я спокойно покидаю пещеры в любое время, когда мне это интересно. Недавно даже съел вкусную уличную лепёшку в княжестве иви. Очень понравилась, хорошо придумали.       – Ты можешь снять проклятие. Может, ещё немного смягчить. Попробовать поговорить с ним, возможно…       – Поговорить? – я расхохотался. Звук получился резким, громким, как треск льда. Киара выдохнула. – Если ты не заметила, он не разговаривает. Не слушает. Он просто берёт, когда хочет, и делает, как хочет. Ты думаешь, это ваши с мамой слёзы его растрогали? Вынужден тебя огорчить – нет. Это очередной способ показать мне свою силу, унизить и одновременно дать подачку, чтобы я, чего доброго, не задумал что–то радикальное. Ну или, вдруг, отец за обращение со мной не решился нарушить нейтралитет. А то властвовать и манипулировать станет не над чем.       – Но он ведь всё ещё твой дед, – осторожно возразила сестра.       – А ты всё ещё его внучка. Но ты приходишь сюда, а он нет.       – Я не могу бросить тебя. Я не могу помочь, особо, я не так сильна, да и не так искусна в кознях и интригах. Но я не могу бросить младшего брата наедине со всем… Этим.       – Ты не обязана, — тихо сказал я, наконец повернувшись к ней. — Но спасибо.       Киара вздрогнула. Видимо, не ожидала, что я смягчусь. Её глаза, такие же серые, как у той девочки из деревни, наполнились слезами, но она не опустила взгляд.       — Я не могу смотреть, как ты… как ты превращаешь себя в это, — она обвела рукой ледяные своды пещеры. — В отшельника, в тень. Ты ведь живой. Ты — Фиарэ.       — Нет, — я шагнул ближе. — Фиарэ ушёл. Теперь есть Бахтум. Он не боится видеть правду, даже если она неудобна, – сестра всхлипнула, но тут же глубоко выдохнула, беря себя в руки.       — Ты говоришь так, будто это навсегда.       — А разве нет? — я усмехнулся. — Проклятие не снять. Мир не переделать. Но жить по–своему – моё законное право. И не вам решать, имею ли я его. Знаешь, что я понял здесь? Что я совершенно точно, определённо не собираюсь возвращаться туда. Ни под каким именем. Я предпочту одиночество.       — Но ты же не один, — прошептала она. — У тебя есть я. Есть отец. Есть…       — Есть те, кто помнит, – перебил я. – И это уже немало. А ещё у меня есть Я. И я не собираюсь возвращаться туда, где Таникте восседает на троне, не шевеля даже пальцем, чтобы сделать хоть что–то созидательное, а вы все делаете вид, что так и надо.       Я провёл сестру к выходу из пещер, глядя на заснеженные склоны. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая ледники в розовые и золотые тона. И это было… Красиво. Я поймал себя на мысли, что зимние пейзажи и мотивы начинали нравиться мне всё больше. То, что было глумлением, потихоньку становилось частью моей сути.       – Посмотри, — сказал я, указывая на равнину и горную цепь. — Зима — это не смерть. Это сон. Время, когда природа готовится к новому циклу. Так же, как я.       — И что дальше? – спросила Киара, подойдя ближе и взяв меня за руку.       — Дальше — я буду учиться. Управлять силой, не позволяя ей управлять мной. И когда придёт время… — я замолчал, подбирая слова. Не желая сейчас ни пугать её, ни обронить намёк о будущем. — Когда придёт время, я сам выберу, что мне делать. И ещё… Если ты будешь продолжать уговаривать меня мириться или искать компромисс – а на деле это мне придётся уступать и слушаться… То я перестану радоваться твоим визитам. В них больше не будет смысла. Запомни – я не ищу в нём свет. И не хочу возвращаться на Манирлак. Мой дом – здесь.       Она долго смотрела на меня, потом кивнула. Без слов. Без упрёков. Просто приняла.       

      ***

             В тот год зима не просто задержалась — она вступила в свои права.       Я больше не наблюдал за переменами со стороны, лишь слегка подталкивая их начало. Я направлял их. Каждое утро выходил на уступ и немного усиливал холод. Смотрел, стоит ли добавить снега. Нужно ли сделать прочнее лёд на реке, протекавшей внизу. Не из любопытства, не ради испытания. Просто потому, что считал это нужным.       Всё началось с малого: чуть дольше держались ночные морозы, чуть больше необходимого выпадало снега, становились плотнее туманы над долинами. Поначалу я оправдывал себя тренировками, но вскоре осознал: мне нравится результат. Нравится видеть, как земля замирает под белым покровом. Нравится чувствовать, как меняется воздух, наполняясь моей волей.       Нравится осознавать, что там, внизу, они гадают — кто я? Божество? Демон? Что–то третье? Моё новое имя уже давно было в их писаниях, уже стало частью их культуры и легенд. Внук Верховного Бога. Сын Смерти и Весны. Божество зимы. Но ведь раньше зима была такой, к какой привыкли уже многие поколения. А теперь она становилась по–настоящему моей.       Первые големы были неуклюжими, смешными, почти игрушечными. Я создавал их от одиночества и ради развлечения. Лепил из снега, вытёсывал изо льда, скреплял морозом, вкладывал крохотную частицу моей силы – и они оживали. Я заставлял их ходить, поднимать валуны, устраивать снежные обвалы в безлюдных местах.       Теперь игра превращалась в более глубокий замысел. Я разработал некоторую технологию – плотный, утрамбованный, пропитанный морозом снег с ледяными стержнями в основе или ледяная статуя, пронизанная моими чарами. Моей волей. «Сердце» – та самая оживляющая и дающая слабое подобие сознания крупица силы. И контроль – мысленная связь, позволяющая управлять каждым движением.       Они не чувствовали боли. Не знали страха. Но в их движениях уже проступала странная грация — будто лёд вспомнил, как быть водой.       И я начал их множить — не для войны. Пока не для войны. Чтобы ощутить некоторую полноту власти. Чтобы знать, что, если понадобится, они будут готовы.       Внизу, в долинах, жизнь становилась сложнее, поля оставались под снегом, когда пора было сеять, ручьи не вскрывались ото льда, и скот страдал от нехватки воды, в селениях начинали говорить о голоде, а в храмах — о гневе богов. Не каждый год, сперва раз в десяток лет, потом – раз в несколько. Но в этот раз это был второй год подряд. Пора сажать огороды и сеять поля подошла уже несколько недель назад, но я не спешил. Иногда мама, пока не находившая в себе то ли сил, то ли желания встретиться лично, пыталась начать свою работу. Случалась оттепель. Пролегали проталины. Люди выдыхали. Пока утром не обнаруживали вместо них ещё более высокие сугробы. Впрочем, пока ещё я не затягивал Слишком сильно. Сдвигал границы медленно, плавно. Не из–за людей – из–за природы, давая ей время адаптироваться к новым правилам. Перестроиться.       Но жизнь внизу становилась сложнее. Я знал об этом. Иногда спускался — незаметно, под покровом метели. Стоял у околиц, слушал разговоры:       «Это наказание за грехи!»       «Кто–то вызвал гнев зимнего духа!»       «Говорят, в горах живёт колдун…»       Их страх не радовал меня. Но и не мучил.       «Я не хотел этого», — думал я. — «Но, если так вышло… значит, так должно быть». Я ведь и собирался внести правки в правила этого мира. Не меняя мир, их не внесёшь.       Она появилась в полдень, когда я тренировал новую партию великанов, спустившись для этого к подножию хребта. Я почувствовал чужое присутствие – тепло, чуждое этому ледяному царству. И обернулся. Она стояла в отдалении, в тёмно–сером зимнем дорожном плаще, с решительным, строгим выражением лица.       Довольно миловидная, с длинными тёмными, собранными в сложную косу волосами, открывшими заостренные уши. Ивэ. Занимательная неожиданность. Я молчал, просто наблюдая за тем, как она шагнула ближе.       — Это ты творишь всё это? – наконец подала она голос.       – Творю что? – поинтересовался я. – Големов? Да, я. Нравится?       – Нравится?! – девушка остановилась, зелёные глаза возмущённо сверкнули. – Ты заморозил землю, уже не первый год! Лишаешь людей урожая! Реки спят. Люди умирают, – на пальцах поднятой руки мелькнули искорки. – А ты стоишь тут и… Шутишь?! Даже не замечаешь последствий своих развлечений?!       — Замечаю, – отозвался я. – Но не вижу смысла менять то, чему должно быть.       – Должно быть весне, а это – твоя прихоть! – небольшой огненный шарик скатился с кончиков пальцев и до самой земли растопил снег. Хорошая попытка. Но в рамках целого мира – бесполезная.       – Прихоть? – усмехнулся я. – Я бы назвал это воля. Решила меня остановить? Думаешь, что я злодей?       — А разве нет? – выпалила она. Что–то в чертах лица показалось смутно знакомым. – Ты создал этих чудовищ. Ты превратил весну в зиму. Ты…       — Создал, да, — перебил я. — Но они не чудовища. Я не заставляю их никуда идти. Они стоят здесь. Это ты пришла на мою землю.       Она замерла, но лишь на миг.       — Твоя земля? — её губы дрогнули. — Эта земля принадлежала людям задолго до тебя. Ты украл её у них.       – Людям? – рассмеялся я. – Ты думаешь, я просто чародей?       Вместо ответа девушка вновь направила чары на снег, растапливая ближайший сугроб. Я почувствовал жар — непривычный, почти болезненный. Но вместо того, чтобы отступить, поднял руку. Из–за моей спины выступили великаны. Они не бросились вперёд – просто встали, заслоняя меня. Ивэ замерла.       — Это… не живые, — прошептала она.       — Да, – усмехнулся я, шагнув в ее сторону. – Они не чувствуют боли. Не знают страха. И они будут защищать то, что я создал.       — Тогда я уничтожу их, – решительно сжала кулаки девчонка.       — Попробуй, — вкрадчиво заметив это, я сделал ещё один шаг вперёд. — Но знай, если ты тронешь их, я отвечу.       Мы стояли друг против друга — она, полная решимости и сострадания смертным, и я. И мои творения между нами. Молчали, довольно долго.       — Почему? — наконец спросила она. — Почему ты делаешь это?       Я помолчал, глядя поверх её головы на заснеженные вершины.       — Потому что это правильно, — ответил я негромко. — Это мой путь.       – Хорош путь, нечего сказать!       — Я превращаю этот мир в мой мир, — я шагнул ближе, и она не отступила. В её глазах мелькнуло что–то неясное. Не страх. Не гнев. Что–то другое.       —Кто дал тебе право решать за всех?       — Никто, – я улыбнулся. – Я взял его сам. Как берёт любой, кто достаточно силён.       Её пальцы снова блеснули искорками, но на этот раз свет был иным — не яростным, а… печальным.       — Это неверный путь.       – Не согласен. Я — то, что нужно этому миру. Даже если он не понимает этого.       — А если я докажу, что ты ошибаешься?       — Докажи, — я приглашающе развёл руки в стороны. — Попробуй.       Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. Воздух вокруг неё задрожал, наполняясь теплом, хотя чары явно давались ей тяжело. Но снег под ногами немного подтаял.       — Ты думаешь, я забыл, что такое тепло? — мой голос прозвучал тише, чем я хотел. — Думаешь, не помню, как пахнет весна? Как звучит смех? Как бьётся сердце?       Она не ответила. На лбу проступили капельки испарины и чары первались.       – Я помню, – продолжил я. – Но это… напоминание. О том, что я выбрал. О том, кем я стал. – Ветер усилился, сметая остатки её тепла. Снег снова начал кружиться, укрывая землю белым покрывалом. Великаны замерли, ожидая моего слова. – Ты не победишь, – сказал я. – Не потому, что ты слаба. А потому, что я не тот, кого ты сможешь остановить. Неважно, словами или заклинаниями.       — Тогда я буду приходить снова, – она устало опустила руку. – Пока ты не услышишь. Или пока я не наберусь достаточно сил.       Я усмехнулся, и в этой усмешке прозвучало нечто, от чего её взгляд на миг дрогнул.       – Ты и вправду думаешь, что говоришь с колдуном? – мой голос стал тише, но в нём зазвучали иные тона — глубокие, как льдистые глубины горных озёр, древние, как сами снега. — Что всё это — просто чары, которые можно развеять?       Она замерла, впервые за всё время разговора уловив ноту, которую не могла распознать.       – Кто ты? – спросила она, и в голосе её проскользнуло не только недоверие, но и… любопытство.       — Тот, кто был до начала ваших времён. Тот, кто останется после. Я – не чародей, плетущий заклинания, чтобы создать зиму. Я – сама зима. Её воля. Её сила.       Она побледнела, но не отступила.       — Если ты… если ты действительно тот, кто назван в писаниях… В легендах… Тогда почему? Почему ты делаешь это с миром?       – Потому что так нужно. Чтобы пришла весна, не обойтись без зимы.       Она молчала. Поджав губы. Опустив руки. Едва ли соглашаясь. Растерянная. Но не находившая, что возразить. Где–то далеко, за пределами гор и долины, люди всё ещё ждали весны. А я знал, что на этот раз весна не вернётся, пока я не позволю. Я знал, что миновала маленькая, но важная часть моего нового пути. Я снова обрёл силу.