Глава шестая. Свеча во мгле

      Здесь дышит само пространство, едва заметно, словно доносится издалека лёгкий, неуловимо эфемерный ветерок. Каждый шаг отдаётся гулким эхом в тишине самого сердца Манирлака. И кажется, что здесь, в Зале Источника, в пещере, залитой ярким, превосходящим дневной свет снаружи, сиянием, жив даже камень. Жив и пульсирует, словно сердце в груди зверя ли, человека, или даже воплотившегося кхандра. Сердце Манирлака. Одно из сердец нашего мира. И радужный, переливающийся сгусток в огромной, глубокой каменной чаше.       Источник сил. Клетка, к которой отец привязал всех нас, раньше, чем мы успели осознать глубину его падения. И что на самом деле мы натворили, покрывая его поступки и совершая этот побег. Он не стал чудовищем здесь, поглотив силы и едва не уничтожив этим сущность и без того ослабленного Фиарэ. Не стал чудовищем, закрывая Врата за спиной мамы и своего младшего внука. Он уже им был. Но я поняла это слишком поздно.       Сейчас Источник служит тюрьмой, где заточены силы моего младшего сына, его сущность. Слишком оторванная, слишком далёкая сейчас от него, чтобы он мог уверенно ею владеть. Но, если вслушаться, если открыться… Источник шепчет, отзываясь внутри сотнями голосов. Мольбы о весне, обращённые ко мне. Но материнское сердце может больше, чем думают многие. И я слышу и другие.       «Фиарэ, помоги нам…», «Молю, спаси моего младенца!», «Верни нам тепло…». И, смешиваясь с ними, другое. Обращённое к Бахтуму. «Мы принесли тебе последнее, пусть придёт весна…»       Молитвы. Мольбы. Просьбы. Они звучат сквозь время, сквозь снега, сквозь дневной свет и ночную мглу. Но люди раздеют их чётко. Как отделяют дождь от засухи или воду от пламени.       Фиарэ — тот, кого новые, не знавшие его, иви и люди вспоминают с теплом. Тот, кто дарил надежду, вдыхал жизнь в первых обитателей этого мира, мог исцелить самый страшный недуг и затянуть смертельную рану, пробуждал первые семена, первые ростки там, где ещё вчера была лишь голая земля. Тот, чьё имя, до сих пор, передавая от деда к внукам, шепчут с надеждой. На то, что он услышит. На то, что не исчез, как гласили принесённые Таникте писания. На то, что поможет.       Бахтум — тот, кого они начинают бояться. Повелитель зимы, что всё сильнее затягивается с годами, принося стужу, падение оказавшегося слабым скота, и начиная голод. Божество, сперва бывшее лишь покровителем одного из сезонов, что в их глазах начинает превращаться в чудовище, чьё имя уже произносят с дрожью.       Люди, и даже иви, не верят, что это один и тот же бог. Для них, в их глазах, это две отдельные, разные сущности. Свет и мгла. Спасение и угроза.       Я протягиваю руки к потоку света, ниточке, тянувшейся от источника. Пальцы касаются энергии, эфемерной, прохладной, подобной шёлку на кончиках пальцев. И она, сквозь холод, отвечает теплом.       — Если не слышишь ты… То услышу я… — шепчу я, и скатившаяся по щеке слеза падает на тонкую, неуловимую нить, растворяясь в ней. И я чувствую. Жар мечущегося в лихорадке мальчика, ломоту в костях старика, чьё тело уже не выдерживает затянувшуюся зиму. Страх матери, чей младенец не спит, плачет от холода заставшей их в пути снежной бури, но плач всё тише… Их объединяет одно. Жажда жить. И они просят не меня, не моего супруга, не Бахтума или Таникте. Они просят Фиарэ.       И с растворившейся в Источнике слезой, с отданной мной крупицей силы, я чувствую и иное — жар спал, и мальчишка впервые за несколько дней тихо просил воды… Старик, улыбаясь, растирает переставшие ломить пальцы… Женщина выдыхает едва слышное «Спасибо», прижав к груди укутанного в шали, мирно сопящего, согревшегося младенца. Там, в их части мира, назовут это чудом… Но моё чудо — не в этом. Моё чудо — искренний, открытый смех маленького мальчика, дарящего мне венок из полевых цветов. «Мама, ты самая красивая!». Моё чудо — то, как тянутся, даже сейчас, к нему те, кто не связан грузом мыслей и знаний. Я видела, как к нему слетались насекомые и крошечные пташки. Как прыгали от пруда лягушки, почувствовав его присутствие, летом, когда он спускался в долину. Даже теперь чувствуя, кто он.       Люди назовут мой ответ чудом. Но я назову его «память». Чтобы они не забыли правду. Чтобы помнили, кто он. Чтобы тот, кто когда–то был моим отцом, не смог стереть его имя по–настоящему.       Зима на Таур–Рагахе долгая, но не вечная. Между метелями и в холода случались оттепели — короткие, как вздох, но достаточные, чтобы люди вспомнили о мире без льда. Летом, когда зной выжигает поля, а колодцы мелеют, я тоже действовала — от имени Фиарэ.       Люди находили робкий ручеёк в самый засушливый день, целебные травы и ягоды, воду в пересохших годы назад колодцах. И считали, что это знак, что Фиарэ не забыл их. Я не объявляла о своём участии, лишь старалась смягчить тревоги и тяготы и подарить надежду. И иногда, стоя на склонах Манирлака и вглядываясь в расстилавшиеся у его подножия равнины, заселённые разумными народами, с деревушками, полями и садами, представляла, что однажды он увидит эти «мелочи» и «знаки». Примет часть себя, от которой отрёкся новым обликом и именем. И услышит. Не увещевания Киары, не упрёки родни. Он услышит Их. Тех, кого создал. Тех, кому подарил право на жизнь, и теперь, сам не замечая того, забирал его.       За спиной раздаются шаги, не нарушая тишину, сливаясь с ней и вырастая из неё. Тихая, почти крадущаяся, почти беззвучная поступь, будто тень скользит по камню. И по этим шагам я узнаю его ещё до мгновения, когда чувствую почти коснувшуюся меня ткань длинного, тёмно–серого почти до черноты плаща. И его присутствие — спокойное, размеренное. Тёплое, но это тепло — не жар. Скорее, приятный отголосок тлеющего костра.       — Опять здесь, — произносит он. — Я знал, что найду тебя здесь. Снова одну.       — Я не одна, — отвечаю я, не сводя глаз с пульсирующей, огромной капли света и энергии. — Я со своим сыном.       — Рэлли, — негромко произносит Артасал после затянувшегося молчания. Голос тихий, ровный, с почти неразличимой горькой интонацией. — Он не слышит их. Не чувствует. Его связь с Жизнью…       — Она не разорвана, — получилось резче, чем следовало, и за спиной раздаётся тихий, полный сочувствия вздох. — Это всё ещё Его сила. И она останется таковой, что бы ни заявлял Таникте.       — Он называет себя этим новым именем. Бахтум… — медленно произносит супруг, будто взвешивая это слово. — Зима перестала быть для него чужой, навязанной силой. Он признал её. Принял своей сутью. Это выбор, Рэлли.       — Разве можно отказаться от себя? — на этот вопрос Артасал молча делает несколько шагов, обходя меня и Источник, оставаясь на расстоянии. Крошечном, меньше, чем в полшага. — От любой из частей себя. Он думает, что лёд — это щит, это броня. Что, отказавшись от боли, вины, страха или тоски о прошлом, он станет сильнее. Что, если он будет действовать сам, страданий, и я говорю не о нём, будет меньше. Он боится причинить вред проклятья, даже когда отец его смягчил. Фиарэ внутри него боялся причинить боль. Потому и отстранился. Потому он и поверил, что Бахтум — это он. Потому что Бахтум не чувствует вины за холод и отчуждение от живых!       — Он сам разделил себя в глазах людей. На того, кому молятся в самой отчаянной надежде на чудо, и на того, кого будут бояться, словно крушение мира, — спокойно замечает в ответ муж. — И раскол этот будет только расти. Один из них — старая сказка, предание о чуде. Другой — суровое настоящее.       — Значит, наша задача — сохранить эту сказку. И сохранить в ней память о том, что он един, — мой голос твёрд. — Пока он сам этого не осознает.       — Он покинул Манирлак, чтобы противостоять лжи Таникте, — Артасал, задержав на мне взгляд, перевёл его на Источник. — Я не могу вступать в конфликт с другими божествами, не подведя под риск само существование мира. И если кому–то из вас и по силам избавить мир от яда, принесённого твоим отцом — это Фиарэ. Или Фиабара… Но её здесь нет… — мы выходили за Врата ещё дважды, рискуя и надеясь найти её, пусть ослабленную, пусть раненную. Но живую… И ничего. Всё, что осталось от мамы, лишь имя и каждый камешек, каждая гора и песчинка, в её последнем творении…       Отец, после бунта и ухода с Манирлака Фиарэ, даже вернул мамино имя в писания для подопечных, как своей супруги и помощницы. А имя младшего внука, даже как божества Зимы, охотно заменил тем новым, что Фиарэ взял себе сам. Новым. Чужим.       — Но, пропуская через себя чужой яд… Трудно не стать отравленным самому, — продолжает Артасал. — Даже если он примет обе свои сущности, чем крепче и дольше он стоит на пути чужой отравы, тем глубже она въедается. И тем сильнее будет влиять. И отпустить накопленное намного сложнее, чем собрать. — Он делает паузу, и в тишине слышно лишь размеренное, вечное дыхание самого мироздания. — Но ты права, эта сила, — едва заметное движение подбородка указывает на Источник, — принадлежит ему. Она просто спит. И в свой час начнёт просыпаться.       Я молчу, вслушиваясь в его слова. Не знаю, размышления ли вслух, тихая надежда не склонного к эмоциям отца, или он, как нередко, видит больше, чем дано окружающим, даже среди нас. И не уверена, что хотела бы знать ответ, даже если бы Артасал решился его дать.       — А если, отказавшись от своего прошлого, он потеряет себя слишком сильно? Обратный шаг станет невозможен? — в голос прорвалась сдерживаемая боль и самый сильный страх, который я тщательно пыталась скрывать. Страх потерять не его любовь, доверие, не его как истинного создателя всего живого в мире у подножия горы. А самого Фиарэ, как личность, как сущность. Как мальчика, что дарил мне полевые цветы и делился самыми сладкими фруктами. Как того единственного, кому хватило смелости и сил сказать правду в равнодушные мёртвые глаза и открыто бросить Таникте вызов.       Мой страх, долго скрываемый за твёрдостью и решимостью, наконец вырывается наружу. Он тяжёлый, густой, как туман, окутывающий вершины гор. Супруг поворачивается ко мне. Не с утешением — с уверенностью:       — Тогда мы будем теми, кто поможет ему не забыть, кто он. И кто удержит нить, пока она цела. Я верю в Фиарэ. В ту силу, что живёт в нём. В то, что он сможет вернуть миру истину, а себе — равновесие.              ***              Тонкий, прозрачный ледяной покров на поверхности озера. Прочный. И стройный силуэт в чёрном, лежащий на спине. Тишина, только шелест ветра. Он не видел меня. Но я была рядом, сидела, оставшись незримой, неосязаемой. Не хотела нарушить мгновение, когда он принимал новую ипостась и новый дом.       Я видела, как его грудь медленно поднималась и опускалась, как ресницы дрожали на холодном ветру. Видела, как на мгновение в глазах вспыхнуло что–то похожее на покой.       — Дома, — прошептал он тогда. И я кивнула, хотя он не мог этого увидеть, касаясь, неуловимо для него, длинных тёмных волос.       — Да, мой мальчик. Это твой дом теперь. Но помни, что у тебя есть ещё один. Тот, где всегда горит свеча.       Хотелось обнять, просить прощения, что не смогла защитить, сказать, что я молю того, для кого подопечные — мы, о том, чтобы он справился. Но я не заговорила. Потому что знала, что, если он увидит меня, если услышит мой голос, он начнёт оправдываться, искать слова, пытаться объяснить. А ему нужно было просто быть. Просто почувствовать, что мир не отвернулся от него целиком.       Потому я осталась тенью. Молчанием ветра. Но я была рядом.       Видела я и иное, сливаясь с белизной заснеженных склонов гор, ставших его новым домом. И слушая, как темноволосая, с яркими, зелёными глазами, казавшаяся знакомой, девушка, ивэ, бросала ему в лицо:       — Ты заморозил землю, уже не первый год! Лишаешь людей урожая! Реки спят. Люди умирают, а ты стоишь тут и…       А он отвечал, глядя не на неё, на заснеженные вершины, спокойно, почти холодно:       — Это мой путь.       В тот момент я чувствовала одновременно гордость и боль. Гордость — потому что он не дрогнул, не отступил. Боль — потому что Фиарэ, мой маленький Фиарэ, каким он был раньше, никогда не произнёс бы «Я взял его сам. Как берёт любой, кто достаточно силён».       Она не знала, что говорит с богом. Она видела лишь колдуна, властвующего над стихией. Так и не поверила, лишь промолчала, растерянная, поджимавшая губы, долго, прежде чем уйти. И я не сразу вспомнила, почему её лицо, так похожее на истинный облик Фиарэ, казалось мне таким знакомым — это была одна из первых иви, пробудившихся у подножия Манирлака. Первых, кому в этом, заселенном тогда лишь неразумными животными и растениями, было даровано Дыхание Жизни.       Она так и не поверила, что юноша с холодными голубыми глазами — божество, а не просто колдун. Но я видела его — моего сына, который учился быть собой в новом обличье. Когда она ушла, я задержалась ещё на миг. Прошептала в ветер:       — Ты нужен этому миру. Даже если мир об этом забыл. Но помни, что ты не только зима. И что настоящая весна не может прийти туда, где не проснулась Жизнь.       Ветер унёс мои слова. Возможно, он их не услышал. Но я верю, что глубоко внутри он их почувствовал.              ***              Небольшая комната, застывшая в безвременье, в которой всё ровно так же, как в день, когда он ушёл. Светлые стены цвета молодой листвы, незатейливая мебель, каждая вещь на своём месте. Аккуратно расправленное покрывало на кровати и фигурки, поделки смертных, на полке. Ему всегда нравилось собирать плоды их ремёсел и искусств. Резные амулеты, глиняные фигурки, куклы, сплетённые из трав и соломы. В этих простых вещицах он видел не мастерство ремесленника, а душу. То, что делает мир живым.       На столе — деревянная птичка с треснувшим крылом. Он не успел восстановить её, случайно оброненную, когда братья затеяли шуточную потасовку, Эртамоном. Смех, взмах руки, неловкий жест… Фифи поднял её, провёл пальцем по излому. «Потом», — произнёс он. Но «потом» не наступило.       И, немного в стороне от этой фигурки, свеча. Единственное, что я принесла сюда после того дня, когда долго стояла на вершине горы, провожая взглядом одинокую фигуру, спускавшуюся вниз по склону. Он не обернулся. Ни разу.       Эта свеча не из воска, она сплетена из частички его сущности и крупицы моей силы. Её пламя не гаснет, оно не пылает, горит тихо, почти незаметно, как дыхание спящего. И пока оно есть — он сможет сделать шаг назад, даже от самого края бездны.       Я прикасаюсь к свече. Пальцы чувствуют тепло — не обжигающее, а тихое, как воспоминание. Закрываю глаза и вижу его, утром в день ухода, смеющегося, с птичкой в руке.       — Ты обещал починить её, — шепчу я. — И ты починишь.       Свеча мерцает, словно в ответ…       Она появляется, как и всегда, внезапно, — влетает, как ветер, с растрёпанными волосами и свёртком в руках.       — Мама, я принесла… — начинает она, но замолкает, с тревогой и надеждой вглядываясь в свечу. И лишь спустя полминуты подходит ближе, опуская свёрток на стол. Из холщового мешочка выглядывает пучок сухих трав.       — Люди делают обереги, и… Статуэтки и алтарики Фифи, — вздыхает она. — Говорят, если повесить эти травы у порога, в доме будет тепле. Подношение Фиарэ. Глупо, конечно, но они его помнят… И некоторые иви, живущие севернее, начали повторять эти традиции.       Я беру одну травинку, растираю между пальцами. Запах — слабый, но узнаваемый: ромашка, немного полыни.       — Это не глупость. Это вера. Пусть и воплощённая в сухих травах.       — Он не отвечает на молитвы. Почему? — Киара не отрывает взгляд от свечи, пламя которой отражается на её радужке.        — Потому что он не слышит их, — отвечаю я, и в голосе звучит горечь, которую стараюсь скрыть. — Его связь с его истинной силой сейчас ослабла.        — А если он никогда не услышит? — старшая, и самая нежная и уязвимая из моих детей. Вопрос полон тревоги за брата и поиска утешения. Но как я могу дать то, в чём нуждаюсь сама?..       — Он услышит. А пока мы будем говорить за него. Мы будем отвечать. Пока он не найдёт путь обратно. Мы с тобой не можем противостоять Таникте, покуда он контролирует энергию Источника, и мы по глупости позволили себе оказаться зависимы от последнего, но кое–что мы можем сделать. Напомнить тем, кто живёт за пределами Манирлака, что свет не исчезает во тьме. Что, чтобы пришла весна, не обойтись без зимы.       Киара молча кивает, не отводя взгляд от тихого, мерного пламени свечи. Оставленной той, кто будет ждать, даже если расколется мир, для того, кто заблудился в собственной тьме.       А внизу, за пределами Манирлака всё так же лежит снег. Белый, нетронутый, сковавший землю. Фиарэ ещё не начал его убирать. Возможно, не готов. Возможно, считает, что так надо. Но моя свеча горит. И где–то там, в самых дальних уголках мира, люди всё ещё шепчут:       — Фиарэ, спаси нас…       Я слышу. И отвечаю.       Тихо.       Незаметно.       Так, чтобы Таникте не догадался. Чудовище, когда–то бывшее моим отцом, думает, что оно победило. Отняло имена, переписало божественные заповеди, сковало мои силы и силы моих детей и остального Пантеона. Но он не учёл, что силы, которыми он сделал это, он получил обманом и подлостью. Они никогда не принадлежали ему. И тот, кому они на самом деле принадлежат, не привязан к клетке Источника.       Я верю в Фиарэ не потому, что он мой сын, а потому, что он имеет смелость помнить и говорить Истину и научился видеть красоту и жизнь в том, что многие называют смертью. Его путь — через холод и тьму, не внешнюю, куда более страшную, ту, что пробудилась внутри. Но моя свеча горит. И пока её огонёк теплится, я знаю, что настоящая весна, не сезон, наступающий с первой капелью, сменяющийся с другими, весна душ, весна самого мира, однажды придёт. Даже если придётся ждать целую вечность.