Глава девятая. Рассвет, обещанный Смертью

             Глухой стук огромных каменных плит показался во внезапно воцарившейся тишине раскатом грома, усиленным тысячекратно, и заставившим сжаться каждую даже самую тонкую и маленькую нить самой сущности. Только что переговаривавшиеся рядом Нита, покровительница растений и животных, и Агай, повелевающий стихиями, резко умолкли. И как и я застыли, не в силах будучи поверить в то, что видели. У Врат Бэрталая стояла, высоко воздев руку, из которой струились эфирные нити, стягивавшие каменные плиты, одинокая фигура. Высокая, с широкими плечами и тёмными с лёгкой проседью волосами. Таниктэ.       Вот только вопреки ожиданиям, при которых ещё две подобных фигуры должны были стоять рядом и делать то же самое, он был один. Выделялся на фоне черноты каменных плит белоснежным одеянием, и был один.       Позже я много раз задавалась вопросом, как он мог оказаться настолько силён, чтобы сделать это в одиночку, но в тот момент, когда первый шок отступил, беспокоило совершенно иное…       — Где Фиарэ? — голос прозвучал странной смесью вскрика и шёпота, но в тишине, что воцарилась на поле у Манирлака, он был отчётливо слышен. — Где бабушка?! Что ты…       — Что ты натворил? — одними губами прошептала мама, сжав мою руку так сильно, что я почувствовала боль. — Они что, остались там?!       — Я спасал от опасности всех остальных. Там было слишком много Надзирателей, чтобы они двое сумели их удержать. К тому же, воинским мастерством Фифи никогда не отличался. Да и моя возлюбленная Фиабара достаточно сильна, чтобы открыть Врата снаружи, и нужно только немного подождать, — то, как противоречили друг другу эти его слова, словно прорвало внутри какую–то скрытую, спавшую преграду, заставляя вырваться из всё более болезненной хватки мамы, и, проигнорировав растерянно–встревоженный взгляд Эртамона, почти мгновенно оказаться лицом к лицу с тем, кто назывался нашим дедушкой. Кулаки сжались до боли.       — Открой Врата! Они же могут пострадать! — тишина за спиной наконец взорвалась, выкриками ужаса и недоумения, голосами согласия с Таниктэ, как мантру, твердившим, что надо просто подождать, и они сами зайдут. Спорами, такими неуместными в эти страшные мгновения. Мама и Эртамон присоединились ко мне, требуя немедленно открыть Врата. Отец и часть будущего Пантеона были уже на горе, во дворце… В какое–то мгновение, совсем скорое, брат не выдержал, и надвинулся на деда, сжимая кулаки, с явным намерением применить силу. И вот тут мы узнали ещё одно страшное откровение того рокового дня. Эртамон, рука которого не коснулась плеча деда меньше, чем на волос, отлетел на десяток шагов, и с глухим грохотом рухнул на каменистую землю. Дед лишь едва заметно, почти лениво, шевельнул рукой, в которой была сжата большая, немного кривая по бокам, каменная пластина, на которой огромные силы оставили отпечаток. Слепок энергии тех, кто сотворил этот мир. Слабые отголоски сил других, как знак их присутствия, места в мире и естественности для него.       Отпечаток напоминал извилистую, разветвлявшуюся на листья и лозы растения, молнию, на которой висели вместо ягод схематичные очертания гор, капель дождя, кости и почти неразличимого силуэта, отдалённо напоминавшего человека или иви. Тень. Душа.       Я видела эту плиту много раз, ещё когда Триада лишь творила Бэрталай, придавая всё более чёткие очертания, и всё более согласованные между ними законы. А Фиарэ едва приступал к кустарникам и водным обитателям. И сама лично оставила на ней крошечные отпечатки, напоминавшие ребёнка и арфу.       Ключ от Врат Бэрталая. То, что одновременно помогало нам обрести безопасность, и привязывало к новосотворённому миру. Закрывая мир от общей мириады, его боги привязывают себя к нему прочной, неразрывной нитью, связующей их с энергией и сутью самого мира, и с его судьбой. И хотя даже такой мир можно покинуть, но только на время, постепенно ослабевая и разделяя судьбу мира, на каком бы расстоянии от него не оказался.       Но в то короткое и вечное мгновение мне было не до любования Ключом и не до размышления о цене связи с Бэрталаем. Когда Таниктэ шевельнул рукой, вновь отталкивая поднявшегося с явно раздраженно–потрясенной гримасой Эртамона, я выхватила из нее каменную пластину, совершенно не ощущая ни веса, ни собственного дыхания, если вообще дышала… Ничего, кроме ужаса от картин в голове и отчаянной безумной надежды, что Врата и впрямь вот–вот откроются, и они появятся, усталые, возможно, пострадавшие, но живые. Но перед глазами предательски встало чёрное пламя, охватившее такой знакомый силуэт, закрывший руками лицо…       — Ты куда это собралась?! — громом раскатилось за спиной. Тот, кто раньше звался моим дедом.       — Тогда я Сама их открою! — мне не хватило бы сил сдвинуть их и на ладонь, и я понимала это, но Ключ и был предназначен в том числе для подобных мне маленьких богов. Он не мог бы распахнуть Врата во всю ширь. Но небольшого проёма было бы достаточно, чтобы выйти. Найти… Помочь…       Я даже не поняла и не заметила, как в спину обрушилось что–то ледяное, липкое, удушающее и тяжёлое. Как выскользнула из пальцев враз отяжелевшая плита. Как подогнулись колени, роняя наземь… И, стоя коленями в лужице от недавнего дождя, увидела, как достиг поток чего–то, что могло бы напомнить ветер, если бы тот стал видимым и плотным серым маревом, каменных плит, уходящих невообразимо далеко ввысь в небольшом прогале сплошного горного массива, защитной черты Бэрталая между ним и Бесконечностью. Отец.       — Артасал?! — прошипел за спиной голос деда. Камень дрогнул, заскрежетал, жутко загудел из самых своих глубин… И там, где только был сплошной, гладкий стык, появился зазор… И перелив мириад звёзд, морей энергии и сплошного Ничто за ним. Зазор расширялся с каждой секундой, а сильная рука легко подняла меня на ноги.       — Смеешь вмешиваться в дела Чужого мира? — голос был похож на шипение рассерженной змеи. И всё же что–то ещё скользнуло за ним… Но что, я тогда не разобрала.       Я пошатнулась, пытаясь устоять на ногах, рука отца поддерживала локоть. Сильная, крепкая, уверенная. Воздух вокруг дрожал, почти слышно звенел, словно был готов лопнуть от напряжения, как слишком сильно натянутая нить. Отец стоял рядом, невозмутимый, с прямой спиной и твёрдым взглядом. Я ощутила холодную пульсацию его энергии — древней, мрачно–величественной, опасной и созидательной одновременно. И, повинуясь ей и его воле, Врата медленно, капля по капле, отворялись.       Таниктэ сделал шаг назад, его лицо исказилось от ярости.       — Ты не имеешь права, — прошипел он. — Это мой мир! Моя воля!       — Мир принадлежит не тебе, — голос отца звучал холодно, почти буднично, но воздух вокруг стал вязким, а трава у ног пожухла, словно от внезапного мороза. — Он принадлежит всем, кто живёт в нём. И создал его не ты. Не забывайся, Таниктэ.       Дед, лицо которого искажала гримаса ярости и раздражения, не торопился атаковать отца. Но поднял руку с Ключом повыше…       — Не желаете подчиниться добром, пожалеете об этом! — прорычал он. Ключ в его руках с сухим треском раскололся надвое, кто–то глухо охнул. Осколки повисли в воздухе, окружённые гаснущими тёмными отголосками энергии, разрушившей его. Но не рассеивались, остались двумя половинками каждая из которых сохранила свои отпечатки — молния отца, лоза Фиарэ, моя арфа или язычок пламени, оставленный двоюродным дядюшкой Агаем…       Таниктэ стоял с торжествующим видом, словно бросая отцу вызов и декларируя победу одновременно. Последний же лишь едва шевельнул уголком рта, продолжая всё шире открывать Врата. Но я ощутила, как энергия вокруг него стала гуще, холоднее, почти осязаемо плотной. И слегка замерцала тёмно–серой дымкой.       — Ты продолжаешь… — начал было дед, и воздух вокруг сгустился от его гнева.       — Ты обрёл власть над теми, кто черпает из Источника, — холодно бросил в ответ отец. — Я не из их числа.       — Ты тоже часть этого мира, — скрежетнули в напряжённой тишине, нарушаемой только гулом Врат, зубы.       — Я часть его законов. Но Источник Манирлака надо мной не властен, и над Царством моим, — отец ненадолго отвлёкся от Врат, обернувшись к деду. Сделал шаг в его сторону, отпустив мой локоть, без позёрства, без предупреждения, и поднял руку. И само пространство вокруг Таниктэ вдруг замерло, застыла трава у ног, ветер словно остановился, почти различимый взглядом. Дед попытался было шагнуть назад, но посеревший, сгустившийся воздух словно придавил его к месту, сковывая движения.       — Что… Ты делаешь? — прохрипел он, и впервые с момента перехода в Бэрталай в его голосе скользнуло что–то, похожее на страх. Почти на ужас. Его силуэт на мгновение дрогнул, теряя чёткость.       — Просто показываю разницу, — спокойно отозвался отец. — Ты питаешься из Источника, просто обрёл над ним контроль, которого остальные лишены. Но я — нет. Я часть цикла самого бытия. Ты управляешь энергией, а я с ней существую.       Осколки Ключа слабо замерцали на эти слова и немного сдвинулись в сторону отца. Мама, а за ней и Эртамон, подошли ближе, замерев на шаг за спиной отца, Нита и богиня сновидений и грёз Уна переглянулись, донёсся обрывок фразы про «переходит черту».       — Ты всегда стоял особняком, Артасал, — процедил дед. — Но не стоит бросать вызов самому порядку чужого измерения. Занимайся делами своего Царства. Или так задевает, что в нём почти пусто? Ну так забери парочку симпатичных девиц, пусть скра… — он осёкся и слегка побледнел, когда давление усилилось, а камни у его ног начали трескаться. Мамины глаза блеснули от обиды и сдерживаемой ярости на такие слова, дед, с трудом поднимая руку, потёр было шею. Воздействие оборвалось, дед отшатнулся на пару шагов, едва не хватая ртом воздух, аура заметно померкла. Осколки Ключа медленно опустились на землю.       — Не отнимай у меня время, нужное моему сыну и твоей жене. И если ты ещё раз попробуешь причинять вред моей дочери или кидать подобные намёки при моей жене… — он не договорил, а дед с недоверием и почти человеческим испугом взглянул на кисть, пара пальцев которой приняли неестественное положение. Отец, потеряв к нему малейший интерес, вновь обернулся к Вратам.       — Ты сможешь придержать их открытыми, пока мы поищем их? — уточнил Эрти, бросая встревоженные взгляды на достаточно широкий для спокойного прохода сразу пары кхандров проём. Бесконечность сжималась в одну точку и вспыхивала туманностями каждое мгновение, рождая смешение чистой энергии и совершенно материальных домов, каменистых островков с плоскими поверхностями… Родной мир, в одночасье переставший быть доступным и своим, когда мы в очередной, роковой раз, приняли сторону Таниктэ, а не правосудия.       — Я всё ещё чувствую Фиарэ, — произнесла подошедшая ближе Нита, с бледным лицом и расширившимися глазами, — он держится, но очень слаб…       Отец молча поднял руки, раскрывая ладонями к пульсирующей прозрачной границе между мирами. Никаких заклинаний, пафосных жестов или громких слов — только воля и уверенность. Пелена перестала дрожать и идти рябью, стираясь, открывая путь в Бесконечность. Туда, где ждали помощи бабушка и младший брат.       — За мной, и держитесь ближе, — коротко бросил отец. И шагнул в пропасть. Я сжала руку мамы, решительно поджавшей губы, и кивнула Эртамону, ответившему коротким движением головы и положившему руку на моё плечо. И мы последовали за отцом, туда, откуда совсем недавно были вынуждены бежать.                            ***              Ещё какой–то час назад это был наш родной мир. Здесь всё было знакомо до мелочей — эфир, из которого рождались вихри энергии, ритмы и потоки самой Бесконечности, лёгкие, как дыхание. Но теперь, после того как мы приняли себя частью Бэрталая, и обрели в нём форму и Сущность, она… казалась другой. Не чужой, всё ещё родной и всеобъемлющей. Но непривычной после материальности и упорядоченности сотворённого нами молодого мира.       Я невольно крепче сжала мамину руку — вокруг нас кружились потоки энергии, знакомые, но теперь ощущаемые острее, словно миновал не час, по бэрталайскому исчислению, а вечность. И одна особенно ярко выделялась среди остальных — знакомая, заметно угасшая, странно искажённая и словно разрываемая на части. Тогда я подумала, что из–за воздействия Надзирателей. Но правда оказалась страшнее.       Брат обнаружился у самых Врат и долго искать не пришлось — он был именно там, где я видела его в последний раз. Когда тёмное пламя охватило его силуэт, закрывший руками лицо. Лежал на ровной тёмной Тверди, и был почти материальным. И самым страшным в этой фразе было именно «почти». Он словно начал распадаться, но этот процесс что–то сдерживало, очень тонкой гранью. Форма была нестабильной — в одних местах тело выглядело плотным и материальным, в других просвечивало как плотный, но постепенно рассеивающийся туман с нечёткими, дрожащими границами. Казалось, что ещё немного, и он растворится в энергии совсем, без следа, но какая–то внутренняя искра воли удерживала его в этом промежуточном состоянии.       Плоть была страшно обожжена, кожа на скулах и кистях обуглена, местами сквозь глубокие раны проглядывали хаотично пульсировавшие ручейки силы. Ядра. Но волосы, тёмные, гладкие, оставались поразительно нетронутыми, разметались, почти сливаясь с твердью. Аура едва теплилась, между вспышками — пугающе долгие паузы. Фиарэ то сгущался, словно в попытках стабилизироваться, то распадался на потоки, ниточками начинавшие растекаться в стороны.       — Фиарэ! — вскрикнула мама полным тревоги дрожащим голосом, бросившись к нему, и я рванулась следом. При виде его состояния сердце и сама сущность сжимались, рядом опустилась на колени у неподвижной тающей фигуры Нита, касаясь ладонью его руки. Лёгкий, немного несмелый импульс показал, что она попыталась передать ему немного собственной энергии, как и сидевшая по другую сторону от брата матушка, крепко сжимавшая его руку. Губы беззвучно двигались и дрожали.       — Держись, — шепнула я, последовав примеру, пытаясь немного укрепить его сущность своими силами. — Мы уже рядом, мы тебе поможем.       — Киара, помоги удержать контур, — бросила на меня короткий взгляд матушка. — Я попробую немного укрепить его, чтобы мы смогли вернуться в Бэрталай. Нита… — она на мгновение словно заколебалась, но качнула головой в такт каким–то своим мыслям. — Помоги Киаре. Эрти, — она бросила взгляд на брата, почти бесшумно выросшего за моей спиной.       — Я дам вам подпитку, — голос прозвучал твёрдо, но в глазах читалась не меньшая тревога, чем у нас. Он положил руку мне на плечо, позволяя своей энергии, твёрдой, ровной, надёжной как гора, перейти вместе с моей силой к Фиарэ.       — Он жив, но его сущность сейчас очень слаба, и лучше как можно быстрее вернуться в Бэрталай. Так Бесконечность не будет впитывать его энергию столь быстро, — отец, присев у головы Фиарэ, мягко коснулся ладонью его волос, и вокруг обоих замерцало лёгкое, призрачное свечение. И хаотичные сплетения силы за глубокими ранами постепенно начинали замедляться в своих переплетениях, упорядочиваться, а форма уплотняться.       — Сынок, — тихо произнесла мама, сейчас казавшаяся почти человеческой женщиной — уязвимой, растерянной, испуганной подступившей бедой. — Я здесь, я с тобой… Слышишь?..       — Возвращайся к нам, — почти слились наши с Эрти тихие слова, не зов, мольба.       — Мы тебя не отпустим, — голос Ниты прозвучал немного рвано, пальцы едва заметно подрагивали. — Ни за что, — она на мгновение прикрыла глаза, будто вспоминая что–то личное. Возможно, из детства или некий разговор…       — Киа…ра… — прошелестел едва слышный голос, и почти прозрачные, обычно насыщенно–зелёные глаза, на мгновение приоткрылись. Подруга замерла, метнув на меня странный взгляд, но тут же вновь сосредоточилась на Фиарэ, чья энергия вновь дрогнула, пошла рябью, и тело на мгновение стало почти прозрачным. С губ сорвался хриплый выдох, от наполнившего всю сущность ледяного ужаса, но он снова начал медленно уплотняться. Тело покрывали страшные ожоги, Бесконечность поглощала, но позволяла долететь слабым отголоскам запаха опалённой плоти, но, по меньшей мере, он больше не рассеивался.       Отец поднял взгляд, медленно выдохнув:       — Теперь можно идти. Рэлли, поддерживай с ним связь. Возвращаемся домой, — мама кивнула.       — А как же бабушка? — не понял Эртамон, бросив по тёмной тверди под ногами быстрый взгляд. Но кроме Фиарэ и его клинка, вернее, обломка последнего, вокруг не было больше ничего. Ни материального воплощения, ни сгустившейся энергии, ни следов пламени, как на Фиарэ и вокруг… — Бабушка… — снова позвал он, и в голосе читалась скрытая надежда на то, что ответ окажется утешительным.       Отец медленно поднялся, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень боли и сожаления. Он оглядел тёмную твердь и Бесконечность, словно взгляд его, в котором на мгновение отразились тени забытых миров, искал что–то в узорах энергии.       — Её здесь нет, — наконец произнёс он. — Даже отголосков энергии.       Мама побледнела сильнее, пальцы, сжимавшие ладонь Фиарэ, которого отец держал на руках, чуть дрогнули.       — Но как?.. Она ведь тоже была здесь, рядом с ним…       — Возможно, она смогла скрыться от Надзирателей, или… — Нита осторожно утешающе коснулась её плеча, — увести их от Фиарэ и Врат.       — Или пожертвовала собой, — тихо произнесла я, через подступивший к горлу комок, и всё моё естество сопротивлялось этим словам, после которых воцарилось тяжёлое молчание. Даже вечный тихий шёпот энергий будто притих, давая нам осознать сказанное.       — Мы обязаны её найти, — сжал кулаки Эртамон.       — Мы вернёмся сюда, но сперва безопасность Фиарэ, — кивнул отец. — Обещаю, мы поищем Фиабару… — он обернулся в открытым Вратам, и в проёме проступили очертания гор, лесов и вод Бэрталая.       — Вперёд, — коротко скомандовал отец, когда Эртамон помог ему нести младшего брата, а мама всё так же сжимала ладонь Фифи. Первый шаг в сторону Врат дался тяжело — словно Бесконечность сама цеплялась за нас и не желала отпускать. Но мы шли, упорно, шаг за шагом, спасая того, кто едва не исчез, и надеясь найти ту, кто, возможно, отдала всё за наше «переселение», по сути, бывшее бегством.              ***              Мы перенесли Фиарэ в покои, предназначавшиеся ему на Манирлаке, и Нита продолжала оставаться рядом с ним, якобы, чтобы отслеживать состояние и помогать матушке, пытавшейся лучше стабилизировать последнее. Но сложно было не заметить, как она задерживала дыхание, касаясь обожжённой руки, осторожно отводя ту от изувеченного лица, как подрагивали при этом пальцы и как она сглатывала слёзы, глядя на почти прозрачные местами очертания.       — Он стабилизируется, — шептала она, но даже шёпот срывался. — Но так медленно… И словно что-то мешает… — она на мгновение коснулась его волос и, выдохнув, отвернулась к окну, скрывая проступившую в глазах боль и кое-что другое…       Отец, стоявший у изголовья, вдруг резко выпрямился. Его аура, обычно спокойная и плотная, как горный гранит, проявилась алыми, переходящими в черноту, всполохами.       — Мешает, говоришь? — он прищурился, склонился к брату, осторожно касаясь головы, плеча, солнечного сплетения… Замер, и лёгкое свечение ауры вокруг потемнело, стало плотнее, заклубилось и в нём возникли яркие вспышки, подобные молниям на грозовом небе. Он, резко выпрямившись, и не произнеся ни слова, с полыхнувшими яростью глазами, вышел из комнаты. Почти вылетел, и мы с мамой, оставляя Фиарэ под присмотром Эртамона и Ниты, поспешили следом, одновременно и догадываясь о происходящем, и ужасаясь глубине того, насколько чудовищным это было.       Дед уже восседал на кристальном троне, рассказывал нескольким членам семьи, среди которых мелькнули Агай и кузина Дэлайа, дочь маминого брата, богиня воды, рек и озёр, о каком-то новом порядке… И по залу Престола пронёсся и оборвался выдох сразу нескольких ртов, когда Таниктэ, не успев и взгляд перевести, слетел со своего трофея, сдёрнутый оттуда незримой силой и отшвырнутый к стене.       — Артасал! — влез было Агай, и осёкся, когда то же, что мгновением назад протащило на добрый десяток шагов новоявленного хозяина Источника и всего Манирлака, оттолкнуло его на пару шагов с дороги в одно мгновение пересёкшей не такое уж маленькое помещение фигуры в тёмно-сером плаще, даже рыжие волосы которой словно потемнели и полыхали странным, неживым пламенем. Дед открыл рот, но только захрипел, когда в его горло упёрлось острие тёмного клинка.       — Мерзкая тварь, — прошипел отец, надавив сильнее. — Прекрати это немедленно, пока я не освободил от тебя Источник, отрезав твою бесполезную жалкую голову, — там, куда опиралось острие клинка, показалась небольшая рана, капля крови, а затем стали видны хаотично дёргавшиеся, словно пытавшие оказаться подальше от клинка, нити ядра, сущности деда.       — Прекратить что?.. — прохрипел тот, пытаясь и изобразить ироничную холодность, и не показать боли и страха. В ответ острие меча оставило ещё более глубокий след.       — Не притворяйся, что не понимаешь! — я впервые за всё своё существование услышала, как обычно низкий и спокойный голос отца превратился в рык, даже не яростно-звериный, глухой, неотвратимый, и от того ещё более страшный, словно вдруг заговорила сама Тишина. — Оставь в покое силы Фиарэ! — эти слова прозвучали резким звоном лопнувшей нити. Последней, что ещё удерживала прежний образ весёлого, по-своему заботливого, родного, но подверженного слабости дедушки. И вместе с тем обрушивали страшное осознание, тяжестью горной породы, в недрах которой таился зал Источника. И там, на самом дне огромной «чаши», наполненной, источавшей и вбиравшей в себя энергии всего мира и его сущего, лежала точная копия того, что совсем недавно и бесконечно давно разрушил дед.       Осознание, как именно он смог оказаться достаточно силён, чтобы в одиночку управлять Вратами, что могли, и то не в полную меру, лишь члены Триады. Осознание, что Таниктэ, разрушив один из двух Ключей, создаваемых одновременно и связанных как часть основы самого мира, внёс искажение в саму сущность Бэрталая. Осознание, что его последняя, самая главная, самая страшная кража была не у Надзирателя и дальнего родственника. У его собственного внука и жены. Он, воспользовавшись последствиями атаки Надзирателя, подхватил частично выплеснувшуюся энергию Фиарэ, впитывая, поглощая и привязывая. И запер за спиной последнего Врата Бэрталая…       — Я их не… — Таниктэ захрипел, по шее и белой ткани балахона потекла кровь, а вдоль окрасившегося вишнёвым клинка скользнул, переливаясь разноцветной дымкой, язычок энергии.       — Арти, остановись! — голос мамы немного дрогнул, но был громким, и заставил руки отца замереть, а обычно зелёные глаза, сейчас потемневшие почти до черноты, скользнуть на неё. А вслед за ними и нас. — Посмотри…       Она указывала на окно, и мы обернулись за её рукой. Деревья за ним, росшие на пологой вершине и склонах Манирлака, сбрасывали враз пожелтевшую и иссохшую листву, трескалась и тлела кора, замедлил бег журчавший под стенами Пантеона родник, а небо теряло краски, превращаясь в серый купол. А вокруг отца и чудовища, недавно бывшего нашим дедом, крошился и истлевал даже камень.       — Он не стоит того, чтобы губить то, что создал Фиарэ, — тихо произнесла мама, подходя ближе и положив ладонь на сжимавшую тёмный эфес руку. — Мир реагирует на твою силу. И Фиарэ не примет, если ценой его… Защиты… Будет судьба его детей.       — Их жизнь… — произнёс кто-то в замершей, наблюдая за всей этой сценой, группе.       — Ещё хотя бы одна ниточка, у кого бы то ни было, и эта цена меня не остановит. Заставить вернуть уже поглощённое, не отдав её, я не могу. Но, я надеюсь, ты меня услышал, — молчание длилось долго. И в глазах деда больше не было триумфа и насмешки, с которыми он смотрел у Врат и в самом начале нашего появления в зале. В них смешивались злость, страх, бессилие, задетое самолюбие и кое-что ещё. Что-то, что создавало ощущение, будто в эти мгновения шёл некий безмолвный, недоступный другим разговор. Между вором и отцом его жертвы. Смертью и Хаосом. Между двумя гранями самого Бытия.       — Я услышал тебя, Артасал, — неожиданно серьёзно прозвучало в воцарившейся у Престола Манирлака тишине. — Но то, что уже моё, останется моим.       — Покуда не вернётся к истинному владельцу, — отец медленно, в безмолвии зала, убрал клинок, вновь взглянув в глаза Таниктэ, и на мгновение, когда он перевёл зеленеющий взгляд на нас с мамой, я успела заметить, что в глубине его собственных было что-то, чему я не могла дать название. Словно ими смотрела сама Бесконечность.       — Фиарэ стабилизировался! — где-то глубоко внутри я уже ждала этого возгласа брата, но напряжение всё равно немного отступило. Младший брат был изранен, ослаблен, искажён. И ему только предстояло узнать о произошедшем, и не повлечь последствий это не могло. Но в то мгновение было важным и достаточным совсем иное — то, что он Был.              ***              Позднее, много позднее, когда Фиарэ уже покинул Манирлак и бросил деду вызов, и когда прозвучало проклятье, в которое, стоило бы признать, в первые мгновения никто не поверил, и когда уже не осталось сомнений в его серьёзности и реальности, я случайно подслушала разговор деда и отца в тени колонн тронного зала. Мы с мамой уговаривали его снять или хотя бы смягчить проклятье, плакали, убеждали, взывали к доводам разума, пытались действовать через лесть и демонстрировать почтение и послушание, но к уговорам нашим он оставался глух…       И вот сейчас я наблюдала, зайдя в тронный зал, чтобы сообщить о какой-то мелочи, как Таниктэ держал в руке осколок Ключа, и тот пульсировал жемчужными и тёмными отблесками, словно живое сердце. Хотелось того, или нет, но Источником, а с ним магией и потоками мировой энергии он действительно управлял.       — Она всё ещё жива, — прошипел дед, сжимая осколок так, что тот затрещал.       — И что с того? — холодно отозвался отец.       — Что с того?! — Таниктэ сделал шаг вперёд, и его тень, упавшая на мраморный пол, исказилась, словно пыталась схватить отца. — Всему должно происходить так, как прописано! Тот, кто умер в мире Фиарэ, должен стать частью Твоего! Ты вечно твердишь всем о Порядке, но Сам его нарушаешь!       — Ты хочешь, чтобы я убил ребёнка? — голос Артасала стал ледяным.       — Я хочу, чтобы ты не вмешивался в Мои дела! Я не лезу в дела Твоего Царства!       — Судьба Души — это Моя забота. Это мне решать, Таниктэ, как и какие души обретают место по обратную сторону Моего дворца. И ещё — иногда боль и одиночество очень сильно меняют, и не так, как ты можешь ожидать. А в моём Царстве ещё вполне достаточно места, чтобы принимать тех, кто окажется в нём, если Фиарэ вдруг озлобится настолько, чтобы выйти в самое сердце плотной толпы и прикасаться в ней к каждому встречному. На твоём месте, об этом я бы тоже задумался…       Я стояла за колонной, затаив дыхание. О какой девочке они говорили? Вопросы роились в голове, но я не осмелилась выйти. Отец и дед разошлись в разные стороны, а я так и осталась в тени, полная тревоги и непонимания. Позже я спросила отца, о какой девочке говорил дед, но он лишь слегка улыбнулся уголком губ, уйдя от ответа.       Дед не изменил свою «кару» сразу — возможно, действительно задумался, но не мог позволить своей гордыне и самолюбию этого показать. Возможно, хотел ещё потешиться ролью вершителя чужой судьбы, возможно, у них случались ещё какие-то разговоры и столкновения с отцом, но до момента, когда Таниктэ смягчил проклятье, оставляя его проводниками только ладони рук и пальцы, прошло ещё добрых полсотни лет.              ***              Я стояла у окна покоев Фиарэ — тех самых, где когда-то мы все дежурили у его постели, боясь, что он всё же растворится в Бесконечности. Теперь здесь почти никто не бывал, кроме мамы. В стекле отражались язычки пламени созданной ей свечи. И Ниты, та приходила сюда почти каждый день — будто надеялась, что он вдруг вернётся, или что она сможет уловить отголосок его присутствия.       И сейчас она сидела у пустой кровати, машинально проводя пальцами по покрывалу.       — Он мог бы хоть раз навестить нас, — тихо сказала она. — Мы ведь его семья.       Я подошла ближе, скрестив руки на груди.       — Фиарэ не обязан отчитываться перед нами, — резко ответила я. — Он давно не тот, кого нужно опекать. Он живёт своей жизнью.       Нита вскинула голову, в её взгляде мелькнуло что-то упрямое.       — Но он мог бы…       — Мог бы что? — перебила я. — Приходить сюда, чтобы ты могла на него посмотреть? Вздыхать и делать вид, что заботишься? Нита, он поправился столетия назад!       Она побледнела, но не опустила глаз.       — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Это не просто опека. Я…       — Что? — я сделала шаг вперёд, голос зазвучал жёстче. — Ты влюблена в него? В того, кем он был? Или в того, кем стал? Потому что, если ты действительно о нём заботишься, почему не найдёшь его? Почему не пойдёшь к нему? Не поговоришь? Почему вместо этого ты торчишь здесь, в пустой комнате, и ждёшь?       Нита вздрогнула, словно от пощёчины. Её губы дрогнули.       — Не смей так говорить, — прошипела она. — Ты ничего не знаешь.       — О, я как раз знаю, — я не отступала. — Знаю, что Илайна, посторонняя ивэ, которая когда-то пришла его убить, теперь говорит с ним чаще, чем ты. Она не боится его новой сущности, не цепляется за воспоминания о Фиарэ. Она видит в нём Живого, вот сейчас существующего Бахтума — и, кажется, это ему ближе, чем твои вздохи у пустой кровати.       Лицо Ниты исказилось от боли и гнева одновременно. Она резко встала, отшвырнув покрывало.       — Замолчи! — её голос дрожал. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Ты не знаешь, что я чувствую!       — Зато я вижу, что ты делаешь, — отозвалась я. — Ты заботишься не о нём. Ты заботишься о своих воспоминаниях. О том, каким он был. А он изменился. И если ты не готова принять его таким, то, может, лучше оставить его в покое?       Нита замерла на мгновение, в её глазах блеснули слёзы.       — Ты ничего не понимаешь в таких чувствах, поскольку никогда не любила. Вечный ребёнок, — едко произнесла она, но голос немного дрогнул.       — Возможно. Но я хотя бы не прячусь за иллюзиями.       Нита резко развернулась и почти выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что со стен осыпалась пыль.       Я осталась стоять у окна, тяжело дыша. В груди бушевали эмоции — злость, сожаление, горечь. Но что-то внутри подсказывало, что я была права. Нита цеплялась за образ, за тени прошлого, за того, кем он был. И пока она не отпустит эту тень, она никогда не сможет по-настоящему быть рядом с ним. А чтобы помочь ему вновь стать им, нужно было принять того, кем он становился.              ***              После нападения брата и големов на Манирлак прошла добрая сотня лет, мир смертных жил в странном порядке и равновесии, учась принимать накопившиеся и созданные преимущественно братом изменения. Но однажды дед созвал нас в долине у подножия Манирлака.       — Смотрите! — его голос гремел, словно раскаты грома, а глаза горели фанатичным огнём. Он взмахнул рукой, и перед нами появились его «творения». — Я создал настоящую жизнь!       Первыми появились осы, нет, не так, Осы. Гигантские, они парили над землёй, издавая противный тонкий звук. Их полупрозрачные крылья мерцали, как осколки льда, а хитиновые тела отливали металлическим блеском. Каждая оса была огромной, с ребёнка или подростка, крупные особи обладали огромным острым, твёрдым почти как сталь, жалом, способным пробить тело иви или человека с одного удара.       Жало впрыскивало парализующий яд — жертва оставалась в сознании, но не могла пошевелиться, медленно теряя силы, медленно перевариваясь изнутри, прежде, чем оса-убийца собирала то ли кровь, то ли жизненную энергию. Глаза — фасеточные, с множеством отражений, словно зеркала, улавливающие малейшее движение. Когда они кружили стаей, воздух наполнялся гулом, от которого закладывало уши, а земля дрожала, как при землетрясении.       Ещё одним «творением» были летучие Крысы размером с волка, с чешуйчатыми спинами и зубами, способными прогрызть камень. Уши — огромные, улавливающие малейший звук за километры, глаза, в которых отражалась жажда крови и вечный голод… Но вершиной дедового мастерства оказались каны. Огромные твари, смесь волка и медведя. Массивные тела, покрытые грубой чёрной или коричневой шерстью с серебристыми прожилками, мощные лапы с когтями длиной в ладонь, головы с вытянутыми мордами, напоминающими волчьи, но с медвежьей мощью. И огромные клыки в разинутых в злобном оскале пастях. Они рычали низко и утробно, и звук этот заставлял землю дрожать, а кровь стынуть в жилах.       Я отшатнулась, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       — Это… чудовища! Они же истребят всё живое!       — Это эволюция Бэрталая! Они проложат дорогу новой жизни, более достойной, более совершенной, чем букашки твоего брата, — усмехнулся дед, с гордостью оглядывая свои создания. — Можешь пожаловаться папе или братику, посмотрим, кто победит…       Отец и Эртамон, узнав об этих творениях, которых дед продолжил увлечённо плодить, действительно взялись за их истребление, и популяция крыс поползла вниз первой — к счастью, эти твари оказались не способны к размножению, и легче ос и особенно канов поддавались и воздействию обычной стали, и чарам. С осами оказалось сложнее, и те плодились, но здесь помогало то, что далеко не из всех отложенных яиц вылуплялось потомство, а то, которое появлялось на свет, было слабыми, лишёнными прочного панциря, личинками.       Дед возмущался вмешательству отца в дела живого мира, пытался усилить свои «творения», смертные приходили в ужас, покидали веками обжитые места, отступая севернее, прочь от монстров, пытались сражаться с ними и постепенно обретали в этом опыт. Но, пытаясь понять, откуда взялись эти чудовища, предполагали и гнев богов, и искажение магии, и прочие странные, нелепые объяснения — неудачный эксперимент Ниты, вмешательство чего-то чуждого. Что угодно, кроме их единственного настоящего творца. И, что было хуже всего, отдельные, наиболее предвзято и настороженно относившиеся к Бахтуму иви и люди начали обвинять в их появлении его.       И тогда, отыскивая и пытаясь уничтожать чудовищные порождения фантазии деда, каким-то чудом и силами Фиарэ ожившие, однажды мы наткнулись на несколько групп замёрзших заживо, в тёплое время, крыс, что подсказало, что брат уже узнал о происходящем и вступился за свои творения. Впрочем, та девочка, ивэ, наверняка сообщила бы о появлении новых чудовищ… И он прислушался. Не остался в стороне. Не как Фиарэ, как новая ипостась, как Бахтум.       Мы нашли несколько групп убитых крыс, обломки крыльев, жал и фасеточных глаз промёрзших и расколовшихся как весенний лёд ос… А потом, в лесу, две туши канов.       Одну уже начавшую разлагаться, с ранами от клинка, окружённую мухами.       И рядом то, что заставило на мгновение остановиться сердце и дыхание воплощения и застыть само естество. Покрытую тонкой, но прочной пеленой льда, охватившей шерсть, шкуру, выпученные в тупой ярости глаза, когти и оскаленные клыки… Крысы были холодными, застывшими в странных позах, но они тоже начинали разлагаться, просто медленнее, не были окружены льдом, просто замёрзли под натиском внезапного ледяного холода.       — Проклятье, — выдохнул то, что я поняла, но боялась произнести вслух, Эртамон. — Он намеренно использовал проклятье деда…       Отец подошёл ближе, провёл кончиками пальцев по ледяной тверди, и перевёл взгляд на розовеющее небо над верхушками деревьев — было раннее утро.       — Проклятье обратилось против творений того, кто его наложил. А ваш брат больше не прячется за именем бога зимы. Он им стал. Когда лёд встречается с огнём, — произнёс он, — рождается пар. А когда сталкиваются две воли, рождается история, и ей предстоит быть написанной. И однажды смертные сложат о ней легенды… И песнь о рассвете надо льдом.       Мы с Эртамоном переглянулись, и недоумение в глазах брата было не меньшим, чем моё собственное.       — Рассвет надо льдом? — тихо повторила я, пытаясь уловить смысл.       Отец лишь улыбнулся краешком губ, и в этой улыбке читалось что-то древнее, как сама Бесконечность.