Глава восьмая. Ледяная кровь

      Голоса, сплетающиеся в единую цепочку, но, если прислушаться, можно уловить десятки отдельных просьб, фраз, даже благодарностей. Женские, мужские, детские. Они долетали до меня дыханием ветра, тихим, эфемерным. Но это случалось всё чаще, и всё чаще я мог ответить. Обычно кхандру не нужно являться лично для ответа на каждую отдельную молитву, у некоторых и вовсе есть мелкие помощники–духи, как у отца. Но поначалу, первые десятки лет после той показательной битвы с Таникте, мне приходилось отвечать не крупицей силы, не крошечной толикой воли, а самому. И все они, эти мольбы и благодарности, были обращены к Фиарэ.       Я различал отдельные голоса:       «Исцели моего отца, хранитель жизни. Его лихорадка не отступает уже третью неделю…»       «Охрани охотников в лесу. Пусть звери не нападут, а тропы будут видны…»       «Благослови наш союз, Фиарэ. Даруй нам детей и мир в доме…»       «Благодарим тебя за урожай этого года. Мы поделимся им с теми, кому труднее…»       Странно было слышать, как люди молятся тому, кем я когда–то был… И кем мог бы быть сейчас, если бы этот мир развивался и жил так, как мечтали мы с бабушкой, создавая его. Но я отвечал, насколько позволяло нынешнее владение истинными, природными, так долго молчавшими силами. Исцелял лихорадки и раны, придавал силы и здоровье женщинам, ожидавшим ребёнка, и их малышам, помогал растениям легче переносить холода или засухи, защищал попавших в шторм рыболовов. Маленькие, тихие, не всегда успешные попытки и крупицы, но я отвечал. Радуясь успехам и принимая неудачи как очередной крошечный шаг на своём пути.       Зимы тянулись примерно пять–шесть месяцев, из года в год, я пополнил изрядно поредевшие ряды големов и всё чаще подумывал попытаться осуществить то, что было самой сильной, самой прекрасной, самой сложной из моих способностей, и чем я самостоятельно попробовал заниматься, всерьёз, только начиная творение Бэрталая. Сотворить Живое. Однако первые попытки оказывались безуспешны… И всё же – эти голоса, эти искренние, отчаянные, полные веры слова доносились всё чаще, служили хрупким поначалу мостиком между мной и миром. И эта связь постепенно укреплялась, словно к каждому, кто молился и надеялся, протягивалась тонкая незримая ниточка.       Но путешествовал по миру я не всегда – прямые обязанности всё так же наступали в свой срок, да и побывать дома, у Источника, и проверить големов время от времени следовало. И в один из таких периодов, я, восстановив силы, переданные недавно смертным в городке на юге, где разгоралась вспышка болезни, как раз воплотился. Устроившись на ледяном кресле, мной же созданном, рассматривал цветные радужные отблески Источника, размышляя, как скоро сумею отвечать на молитвы без личного визита. Тишина была почти осязаемой — лишь изредка ветер шевелил снежные кристаллы. И вдруг снаружи под чьими–то лёгкими ногами едва слышно хрустнул снег, не таявший вокруг моего обиталища и в самый разгар лета.       Это были не Киара, не мать, и не кто–то ещё с Манирлака. Энергия однозначно выдавала «смертного» (бессмертного, было бы вернее сказать, поскольку принадлежала иви). Я вышел к проёму, выходившему на небольшой уступ скалы, где и встретил неожиданного гостя. Она поднималась не без труда, осторожно, медленно. Ярко–зелёный плащ выделялся на фоне снега, ветер трепал тёмные волосы, а в глазах читалась всё та же решимость, что и в прошлые встречи. Однако видимого оружия в руках не имелось. Опять пришла обличать? На этот раз подобное предположение вызывало уже раздражение. И мелькнувшую мысль, что уступ высоко и от льда здесь немного скользко… Её я отогнал, и очень правильно, потому что, отдышавшись, ивэ начала совсем другое:       – Ты слышишь их, правда? Ты отвечаешь…       – Их – это кого именно? – уточнил я, хотя прекрасно догадывался, о чём шла речь.       – Молитвы Фиарэ. Люди рассказывают истории о чудесах. Что кто–то отвечает на их мольбы… Кто–то исцеляет, даёт надежду, помогает отыскать дорогу заплутавшим, придаёт сил… И я чувствую… Нет, я почти уверена, что этот кто-то – ты.       – Какое занимательное умозаключение, а на чём оно основано? – поинтересовался я на это.       – Бахтум, – она подошла ближе на пару шагов, подальше от опасного края. – Я пришла не спорить, не упрекать, не пытаться уничтожить. Я помню ту нашу встречу, последнюю. Я пришла поговорить…       И поднялась для этого на заснеженную гору по узкой тропе, вырубленной големами на случай, если мне потребуется поднимать сюда их самих… Я молча кивнул, давая понять, что слушаю.       – Люди научились жить в новых условиях, и больше не погибают столь многие из них. Но кое–чего им не хватает. Они рассказывают детям сказки и легенды, плетут обереги… И молятся Фиарэ. И верят, что он помнит о них, заботится, радуется их победам и сочувствует горестям.       Она умолкла, видимо, ожидая ответа, но я хранил молчание. Илайна снова заговорила, подбирая слова:       – Я помню, что ты не причинил вреда моим друзьям, хотя мы собирались убить тебя. И не тронул меня, несмотря на то, что сделала я. И… Я думала о твоих словах и слышала, что ледяное войско достигло самого Манирлака и вновь отправилось на север. Став намного меньше… И после этого… Фиарэ словно бы стал отвечать чаще… И я почти уверена, что на молитвы Фиарэ отвечаешь ты… Ты… – она умолкла, прикусив губу, вновь подбирая слова. Осторожно продолжила: – Ты помнишь Фиарэ?       Я ответил не сразу, отвёл взгляд, на заснеженные пики и каменные скалы.       – Фиарэ ушёл. Он – часть прошлого, – произнёс я наконец. – Мира, которого уже нет.       – Но его… Суть, забота о нас, они могут вернуться, – отозвалась ивэ. – Почему ты живёшь здесь, в этом холоде, в этом одиночестве? Почему бы тебе не спуститься к нам, не быть среди нас? Разве жить в одиночестве – это благо?       — Они не примут меня таким, какой я есть, — тихо ответил я. — Им нужен образ из легенд. Светлый, простой, без тени. А я… Я другой.       — Может, им как раз и нужен тот, кто настоящий, — Илайна сделала шаг вперёд. Я отступил, сохраняя расстояние. — Тот, кто слышит наши чаяния и радости. Кто слышит в минуты самого тёмного отчаяния, когда Манирлак глух. Не имя, а тот, кто стоит за ним. Ты мог бы быть не отшельником, не страшным колдуном, что насылал стужу. Не идолом на домашнем алтарике…       – Мне не молятся. Разве что о том, чтобы зима уже закончилась, – отозвался я. Опустив уточнение, что молились, но тому, кем я был.       – Но если тебе не молятся, как ты тогда отвечаешь? – тихо уточнила Илайна. – Ведь что бы на что–то ответить, это что–то нужно услышать.       Я сжал кулак, ощущая, как кожа под перчаткой слегка потеплела, на короткое, мимолётное мгновение. И вновь промолчал.       – Я не буду убеждать тебя, спорить, но попрошу подумать. Ты слишком долго остаёшься один. Даже самому сильному иногда нужно быть среди других. Ты покинул Манирлак и отверг почти всех богов. Но разве ты отверг всё живое в этом мире?       – Возможно, мне здесь лучше, чем ты думаешь… – отозвался я, отвернувшись. Её слова отозвались где–то глубоко внутри. Что, вероятно, в изоляции я и впрямь оставался уже слишком долго. Но навеянные им мысли были отличны от ожиданий этой упрямой, странной перворожденной ивэ.       – Если бы ты и правда отверг всё… Зимы бы менялись не постепенно, – тихо заметила девушка. – Подумай о моих словах. Возможно, и другие бы взглянули на тебя иначе, если бы ты чаще появлялся перед ними не как ответ бога из прошлого, — это явно была отсылка к моей же фразе немногим ранее. Но я проигнорировал её.       Какое–то время провожал взглядом принявшуюся спускаться фигурку, делавшую медленные, осторожные шаги. И мягко придержал локоть, заставляя обернуться. Зелёные глаза вопросительно и с лёгкой надеждой блеснули.       – Я помогу спуститься. Здесь… Скользковато.       В глазах ивэ, замершей на мгновение, мелькнуло удивление, а на губах осторожная робкая улыбка.       – Спасибо, – просто ответила она.       

      ***

             Столетие кропотливой работы. Не магических вспышек и грандиозных заклинаний — а упорных, ежедневных тренировок. Исцеление увядших цветов, оживление замёрзшего жучка, обнаруженного, когда подошло очередное время для исполнения обязанностей. Всё ближе к заветной цели, к самой драгоценной из моих сил, и самой недоступной сейчас, когда они оставались, по сути, скованы той частью, что была заперта в Источнике Манирлака.       Мне удавалось создавать сосуды, сперва маленькие – насекомое, рыбка, лягушка. Но как бы ни старался я, какие глубинные крупицы сил и самой сущности не собирал, главное оставалось недостижимым. Я мог создать сосуд, точную копию существ, что жили вокруг Таур–Рагаха, постепенно всё более крупных. Но не мог вдохнуть в них жизнь. Снова и снова созданные бесчисленные тела оставались просто набором костей, мышц, крыльев или чешуи.       Прорыв случился неожиданно – я работал над крошечной птичкой, создавал маховые перья, когда глазки–бусинки вдруг блеснули, щёлкнул маленький клювик, и творение повернуло в мою сторону зелёную головку с хохолком. Я замер, боясь шевельнуться и нарушить мгновение. Осторожно вдохнул чуть больше силы, и крылышки расправились, а лапки шагнули, неуверенно. Неуклюже. Она была хрупкой, маленькой. И она была живой.       – Получилось, – прошептал я, осторожно поднимая птичку на ладони.       За птичкой последовали и другие – белка, лисица, крупные рыбы в небольшом море южнее. И постепенно я перешёл к главному. К тому, что задумал, ещё когда Илайна приходила в пещеру. Она появлялась ещё несколько раз, возможно, и чаще, но я, продолжавший отвечать на молитвы и поглощённый своими тренировками, сталкивался с ней изредка. Девушка и впрямь больше не пыталась меня обличать, но продолжала убеждать прервать своё затворничество. И намёками, прямыми и осторожными, искала ответ на то, Фиарэ ли я.       Работа заняла годы. Я разрабатывал каждую деталь, каждое отличие от людей, процесс творения которых, будучи немного проще, чем для иви, лёг в основу новой расы. Назвал их «ледяная кровь», символ лучшей переносимости той стихии, что я воплощал теперь. Метафора места творения перворожденных… Я дал им имя айсерины…       Первый айсерин появился на свет после десятилетий подготовки и неудачных попыток. Он открыл глаза — голубые, как лёд на озере в долине. Тёмные волосы упали на лоб. Он сделал первый вдох, посмотрел на меня и улыбнулся.       — Живой, — выдохнул я, чувствуя, как внутри что–то дрогнуло.       Айсерин протянул руку. Я помедлил мгновение, затем осторожно не снимая перчатки коснулся его ладони, и прервал поддерживающую нить. Ничего не произошло. Он был жив. Он оставался жив. И в отличие от скрытых в пещерах у изножья хребта големов он был разумен.       Первый айсерин сделал несколько неуверенных шагов, обернулся и улыбнулся мне, приветливо, с наивным любопытством познающего мир ребёнка. Заставляя что–то внутри на мгновение потеплеть – это было живое, разумное существо, созданное мной, невзирая ни на что, впервые после сражения на краю Бесконечности. Новое дитя этого мира.       – Ты создал жизнь, – раздался за спиной спокойный мужской голос, знакомый. Голос, которого я не слышал много столетий, с мгновения, как оставил Манирлак. Я резко обернулся. У входа в пещеру големов, небрежно прислонившись к каменному своду, стоял Эртамон. Его рыжие волосы были чуть растрёпаны, а в глазах плясали смешинки – совсем как в детстве, когда он заставал меня за какой–нибудь шалостью. На поясе висел знакомый небольшой топорик с гравировкой меча и кирки – неизменный спутник божества мужской доблести и ратного дела.       – Эртамон, – невольно выдохнул я. Это была наша первая встреча с момента разрыва с Пантеоном.       Брат подошёл немного, рассматривая айсерина, с любопытством изучавшего траву и ползущую по стебельку улитку.       – Набор маминых копий, я смотрю, – хмыкнул он, кивая на замерший в отдалении десяток других, похожих, в кого я ещё не успел вдохнуть искру жизни. – Голубоглазые брюнеты. Решил создать клан маминых копий?       Я невольно усмехнулся – они и впрямь унаследовали мамины черты. Большего разнообразия достичь не удалось, и я придал им черты внешности, которую сам когда–то отделил для новой ипостаси, скрыв под «маской» истинный облик. До того, как дед украл мои силы, я мог создавать жизнь с той же лёгкостью, с какой зима украшает окна морозными узорами.       – Они не копии, просто пришлось пожертвовать разнообразием в пользу других качеств. Самое главное я в них вложил: стойкость к холоду, бессмертие, разум. И, как видишь, жизнь. С учётом, что изрядная часть моих сил всё ещё питает вашего домашнего властелина, и в нынешнем виде они – настоящее чудо.       – Впечатляет, – признал Эртамон, слегка склонив голову и наблюдая за первым представителем нового народа, что теперь занялся увлечённым изучением разноцветных камушков, найденных им в траве. – Особенно с учётом, что эти свои творения ты создал уже после ограбления…       Брат подошёл ещё ближе, протянув руку к айсерину. Тот без страха взглянул на него, выпрямился во весь рост и слегка поклонился — с достоинством, почти как равный. Эртамон одобрительно кивнул, потом положил руку на плечо айсерина и подмигнул мне:       — Да, братец, ты и правда сотворил нечто удивительное. В них есть искра — та самая, что всегда была в твоих творениях. Я вижу, что ты не сдался, не опустил руки. Это достойно восхищения.       Он сделал паузу, и его взгляд стал серьёзнее:       — Но скажи мне честно, Бахтум… – Киара, впервые называя меня новым именем, произнесла его не сразу, долго не желая принимать. Эртамон же сделал это легко, спокойно, словно далеко уже не в первый раз. – Ты ведь понимаешь, что долгие зимы — это не просто смена сезонов? Смертные приспособились, да, но цена была высока для них. Они научились выживать, но не жить в полную силу. Ты меняешь мир, и я вижу в этом цель и твой путь. Но нельзя ли было найти путь мягче? Без такой смены климата? Без того, чтобы заставлять их веками бороться за каждый глоток тепла?       Я помолчал, глядя на долину, залитую летним солнцем. Где–то вдали слышалось пение птиц, шелест листьев — мир жил, приспосабливался, но брат был прав – это был нелёгкий, дорогой путь.       — Я думал об этом, — тихо ответил я. — Но так было нужно. Мир застыл под властью Таниктэ. Он перестал развиваться. Долгие зимы — это испытание, да, но и возможность. Стать сильнее, мудрее, научиться ценить то, что есть. Я не хотел жестокости — я хотел пробуждения.       Эртамон кивнул, не сводя с меня взгляда:       — Я понимаю твои мотивы, Бахтум. И одобряю сам путь, покуда это путь созидания, возрождения, поиска нового. Но это тоже слом – мира, его законов. Сила – это давать опору там, где земля зыбка. Если ты действительно хочешь изменить мир — дай им не только испытание, но и надежду. Иронично, когда тот, кто призван покровительствовать в бою, оказался беззащитнее того, чья суть – истинное созидание. Но мои силы слабее Источника. Я не могу противопоставить деду чего–либо стоящего. Хотя порой безумно хочется.       Он, замолчав, подошёл ко мне и крепко обнял за плечи:       — Я рядом, брат. Несмотря ни на что. А если когда–нибудь высвобожусь из–под оков Источника – мой топор будет бок о бок с твоим клинком. Главное… Не потеряй себя на этом пути. Не забудь, кто ты есть на самом деле.       Я улыбнулся, чувствуя старую, подзабытую, тёплую связь между нами. Связь двух братьев.       — Спасибо. Этого мне сейчас и не хватало — знать, что кто–то может сказать мне правду, даже если она горька. Хотя этим больше присуще заниматься отцу, но из твоих уст это звучит вдвойне лучше.       — Ну ещё бы! — он хлопнул меня по спине так, что даже моё божественное естество ощутило силу этого жеста. — А теперь оживи остальных твоих творений. Хочу посмотреть, как они начнут ходить, разговаривать… Может, научу их паре приёмов — как слушать камень, как понимать горы. Пригодится, если они решат обосноваться у Таур–Рагаха.       Я кивнул и направился к другим айсеринам, юношам и девушкам, ожидавшим своего Пробуждения. Они были не такими, как прежде созданные мной существа. Немного однообразными, но оттого не менее живыми. И в этом было настоящее чудо – они появились вопреки всему, когда я, лишённый части своей мощи, всё равно нашёл способ подарить жизнь.       

      ***

             Новости об ужасах, творимых Таниктэ примерно тогда же, когда я работал над первыми айсеринами, дошли до меня через Илайну. Ивэ появилась у моей пещеры на рассвете – бледная, с дрожащими руками, глаза были полны природного ужаса. Она едва переводила дыхание после долгого трудного пути, опираясь ладонью на ледяную стену.       – Бахтум! – прошептала она, едва держась на ногах. – Как… Хорошо… Что ты тут… Я живу… Южнее… Ближе к морю… Но они… Они везде…       – Кто они? – не понял я. Айсеринов набиралось едва ли с полсотни, жили они совсем недалеко от гор, мирно, и едва ли могли кому–то помешать. Тем более – южнее, куда и ехать–то нужно было добрых пару месяцев.       – Творится что–то ужасное, они появились с юга, из–за моря, и по слухам, от самого Манирлака. Гигантские осы с жалами, способными проткнуть взрослого иви за один удар. Кровососущие летучие крысы размером с волка. И ещё каны… Помесь медведя и волка — огромные, тупые, кровожадные твари. Они истребляют всё на своём пути. Я пару раз едва успела убежать, с трудом отбилась, – по щеке поползла одинокая слезинка, которую тут же смахнули рукой. – Я видела внизу деревушку, там строят дома люди… Точнее кто–то похожие… Ты, наверно, был занят ими…       По мере её рассказа, при котором голос девушки заметно дрожал, внутри всё сильнее холодело. Илайна не знала, кто сотворил этих чудовищ, но я понял сразу — это дело рук Таниктэ. Простой власти над смертными и божествами ему оказалось недостаточно. Он замахнулся на сотворение жизни. И каким–то чудом (и моими силами) смог что–то выдать. Такое же извращённое и противоестественное, как и сам творец.       — Покажи мне, где видела ближайших, — бросил я, чувствуя, как во мне закипает холодная ярость.       Илайна привела меня к заброшенным рудникам у дальнего подножия Таур–Рагаха и небольшому поселению людей, ближайшему к моей долине. Воздух здесь был пропитан смрадом разложения, а в небе кружили огромные тени.       Первыми мы нашли ос. Их жужжание напоминало звук надвигающейся бури. Крылья отбрасывали на землю трепещущие тени, а жало каждой твари было длиной с предплечье.       Я поднял руки. От пальцев потекла сила, превращая воздух в кристаллики льда. Осы замерзали на лету, падая на землю хрупкими скульптурами и разбиваясь на осколки. Одна за другой они застывали в полёте, их огромные сетчатые глаза стекленели, крылья ломались, как тонкий лёд. Порожденное извращённой сущностью уродство исчезало из мира, убирая из него неестественное, чужеродное.       Потом мы двинулись – вернее, я перенёс девушку, лишая нас необходимости в паре дней пути, - к развалинам старого поселения, где прятались летучие крысы. Они бросились на нас, скорее на Илайну, с пронзительным визгом, обнажая длинные клыки. Но стоило мне сделать шаг вперёд, и мороз окутал их плотным коконом. Крысы покрывались коркой льда и замирали в нелепых позах — кто–то с раскрытой пастью, кто–то в прыжке.       Каны бродили по окраинам лесов, мы нашли парочку в одном из ближайших. Эти твари были крупнее остальных, огромные туши, похожие при этом на маленьких, по пояс, медведей, что я поселил в лесах Бэрталая, отказавшись от более крупных представителей. Эти же имели мощные лапы, массивные челюсти, глаза, полные слепой ярости. Они зарычали, едва увидев нас, и бросились в атаку. Ивэ подняла было меч, лёгкий, игрушечный против этих чудовищ, но их встретил ледяной барьер, один поскользнулся на ледяной корке, упал, откатившись в сторону, пока я пытался потоком мороза сковать его полностью. Но что–то шло не так, холод лишь замедлял тварь, но не причинял должного вреда.       Второй кан, обойдя преграду сбоку, ринулся прямо на Илайну. Я бросился вперёд, перекрывая ей путь. Чудовище ударило лапой — я едва успел отшатнуться. Его когти зацепили плащ, разорвав ткань.       — Назад! — крикнул я Илайне, отталкивая её в сторону.       Она отступила, но не убежала — стояла, сжимая меч, несмотря на явное неравенство сил. Первый кан уже поднимался, рыча и обнажая клыки. Второй готовился к новому прыжку.       Холод не брал их так, как ос или крыс. Что–то в их плоти сопротивлялось моей магии — возможно, часть той силы, которой Таниктэ наделил этих своих созданий.       Я сделал шаг вперёд, вынуждая первого кана броситься на меня. В последний момент отпрянул в сторону, и тварь пронеслась мимо. В тот же миг я выхватил меч — тот самый клинок, которым собирался убить деда, прихваченный из родного мира, — и после серии неудачных выпадов и недолгой схватки, очередным ударом поразил чудовище в бок, под рёбра, туда, где защита была слабее. Второй кан кружил вокруг нас, пытаясь подобраться и отобрать добычу первым, а ивэ сообразила всё же медленно отходить подальше. Кан взревел, рухнул на землю и больше не поднялся.       Второй замер, оскалившись, не решаясь атаковать. Взгляд не отрывался при этом от девушки, и мысль, что ей хватило бы и одного удара когтей, при самом неудачном раскладе, заставила что-то внутри сжаться. Решение пришло откуда-то из глубины, само, быстрое, молниеносное, устранившее бы малейшую угрозу для той, кто доверилась мне не как образу из молитв. И кого я не мог подвести.       Я медленно выпрямился, стараясь не выдать напряжения. Илайна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными одновременно тревоги и надежды.       «Нельзя, чтобы она увидела», — пронеслось в голове.       Я сделал вид, что концентрируюсь, поднял руки, создавая видимость заклинания. Одновременно шагнул ближе к твари, скрывая за поворотом тела, что стянул с левой руки перчатку. Когда расстояние сократилось до нескольких шагов, резко выбросил вперёд руку, касаясь шеи кана.       Пальцы дотронулись до грубой шерсти. Проклятье деда сработало: холод проник в плоть твари, сковывая мышцы, замораживая кровь. Чудовище вздрогнуло, застыло на месте, в глазах плеснулась боль и что–то похожее на недоумение. Секунду спустя его тело покрылось коркой льда, лапы подкосились, и оно застыло, превратившись в ледяную статую.       Я тут же отступил, быстро надел перчатку обратно и опустил руки, делая вид, что только что завершил заклинание.       — Они не устойчивы к холоду, — спокойно произнёс я, словно всё произошло исключительно силой магии. — Просто требуют более точной и долгой работы.       Илайна медленно кивнула, всё ещё бледная, но уже с облегчением.       — Ты… ты справился, — выдохнула она. — Я думала, они нас разорвут.       — Мы справились, — поправил я. — Ты не убежала, не бросила меня. Спасибо.       Она слабо улыбнулась, убрала меч в ножны и посмотрела на застывшие фигуры канов.       — Нужно проверить, нет ли ещё поблизости таких же, — сказала она. — И предупредить поселения.       — Да, — согласился я, бросая последний взгляд на ледяную глыбу. — Идём.       Мы двинулись дальше, вглубь леса, оставляя позади следы борьбы и две неподвижные фигуры — одна из которых пала жертвой проклятья, наложенного своим же создателем.              ***              Таниктэ явился на Таур–Рагах внезапно. Его глаза сверкали от ярости.       — Ты осмелился противостоять мне, внук? Убивать мои творения? — его голос гремел, заставляя дрожать ледяные сталагмиты в моей пещере. — Я вновь усилю проклятье и к тебе и на сотню шагов подойти будет нельзя!       — Убирайся отсюда, – холодно произнёс я. — Твои угрозы больше не действуют.       — Ты думаешь, что стал сильнее? — он сделал шаг вперёд. — Ты всего лишь жалкий отщепенец, забывший своё место!       Что–то во мне оборвалось. Ярость, годами копившаяся внутри, вырвалась наружу. В один миг я преодолел расстояние между нами и схватил его за горло голой рукой.       Ничего не произошло. Ни ожога, ни холода, ни боли — Таниктэ остался невредим. Но в его глазах я увидел то, чего не замечал раньше — ужас. Он сам не был уверен, что его защита абсолютна.       «Он боится, — пронеслось у меня в голове. — Боится, что однажды я найду способ сломать его чары».       Эта мысль одновременно обрадовала и встревожила меня. Хорошо, что он не всесилен. Плохо, что он может пойти на что угодно, лишь бы сохранить власть.       — Это ещё не конец, Бахтум, — прошипел Таниктэ, вырываясь из моей хватки. Его голос дрожал, но он пытался скрыть это за гневом. И исчез, оставив после себя лишь металлический запах фальши и ощущение тревоги.       

      ***

             Я стоял на вершине горы, глядя вдаль. Ветер трепал мои волосы, принося запахи далёких лесов и горных трав. Внизу, в долине, уже загорались первые огни поселений — маленькие жёлтые точки, словно звёзды, упавшие с неба. Где–то внизу айсерины учились ходить по земле, которую я пытался сделать безопаснее.       Я вспомнил глаза Таниктэ — тот миг, когда моя рука сомкнулась на его горле, а в его взгляде вспыхнул страх. Он не был всесилен. Он боялся, что баланс сил изменится.       И тут я осознал истинную причину его чудовищ. Не ради силы, не ради устрашения — а из чистой, жгучей зависти. Он увидел, как я создал птиц, белок, айсеринов, как вдохнул в них жизнь, разум, душу. Увидел, что, даже лишённый части своей силы, я способен на настоящее творение. И решил доказать: «Я тоже могу творить! Я тоже могу дать жизнь!»       Но он не понимал — или не хотел понимать, — разницы. Я даровал жизнь. А он… он создал уродство. Осы с жалами, способными убить за один удар. Кровососущие летучие крысы. Каны — помесь медведя и волка, тупые и кровожадные. Всё это — не жизнь, а её искажение. Не созидание, а пародия на него. Он пытался повторить мой дар, но вместо гармонии породил ужас.       «Я тоже могу», — вот что стояло за каждым его созданием. Но в этом «могу» не было любви, не было заботы, не было стремления дать миру что–то новое и прекрасное. Только желание превзойти внука, унизить его, показать, что истинный творец — он.       Но мир отвергал его творения. Природа сопротивлялась. И я почувствовал это особенно остро, когда мороз сковывал ос, замораживал крыс, останавливал канов. Земля сама отторгала эти противоестественные создания. Только нуждалась в помощи.       Взгляд невольно скользнул к горизонту, где алое зарево заката окрашивало снежные вершины в цвет крови. Скоро наступит ночь — долгая, холодная, но не вечная. Как и власть Таниктэ.       Глубоко вдохнув морозный воздух, я повернулся к спуску. Пора было идти вниз — туда, где ждали те, кому нужна была моя защита. И моя помощь. Шаг за шагом я начал спускаться с горы, оставляя позади холод вершины, навстречу своим новым подданным. Навстречу Жизни, рождённой богом зимы.