Глава одиннадцатая. Голоса, которые не услышали

      Сперва в случившееся не верилось — в то, как опустели улочки, обычно заполненные подраставшими детьми нового народа, в то, что не слышался привычный шум то ли крупной деревушки, то ли крошечного городка, обитатели которого уже научились добывать себе пищу, охотиться, ловить рыбу, отличать съедобные грибы и ягоды от ядовитых, строить, шить, изготавливать инструменты. В основу их письма легли руны людей и иви, и постепенно они даже могли оказывать в соседних поселениях мелкую помощь, или продавать изделия своих мастеров и избытки от добычи рыбы, водившейся в горной речушке, впадавшей в озерцо, у берегов которого мы жили. Так у айсеринов появились и первые деньги, и первые записи, первые свои собственные байки и шутки, своя манера изготавливать игрушки или одежду, свои блюда, придуманные уже представителями расы…       И всё это жило, смеялось, росло и искало убежавшего котёнка всего лишь меньше недели назад, когда я, пока ещё вынужденный иногда отвечать на молитвы лично, ушёл заниматься, собственно, этим, и готовиться к первым снегопадам на севере (вернее, готовить к ним природу, напоминая о последних приготовлениях к зиме зверям и птицам удлинявшейся вечерней прохладой, холодным ветерком, лёгкими искрами изморози поутру на лужицах и камнях). И тем более страшно и сперва слишком неестественно, чтобы быть правдой, было, вернувшись, обнаружить лишь опустевший Таур-Рагах. Горы Ночи. Хребет, чьи массивные очертания возвышались над долиной, нависали уступами скал, вели вверх тропинками по горным склонам. Они придумали название городу сами, в честь гор, на склонах которых появились первые из них. В честь их дома. Нашего общего…       А потом они ушли. Молча. Не задав ни единого вопроса. Не дав шанса что-то рассказать. Поверили в ложь, которую принесли люди. Горькой иронией было то, что это были те же самые люди и молодые иви, что возносили мне молитвы, просили о помощи, о защите, о здоровье, об успешности важного дела, о благословлении их союза. И я отвечал, уже увереннее, чаще достигая успеха. Но молились они Фиарэ — благому, светлому божеству, покровителю, создателю. А Бахтум был для них чудовищем, потому что когда-то сделал зимы для их дальних предков суровее, потому что главное божество, с золотистым венцом и белоснежными одеждами, сообщило пастве, что страшные напасти сотворил я. Потому что алчу власти, покорения мира, страха и послушания. В целом, просто рассказал о себе, поменяв местами имена. И забыв уточнить для своей новоиспеченной паствы, почему, если чудовищ сотворил бунтовщик и злодей, само Верховное божество не стремилось их извести.       Впрочем, он мог приписать себе мои заслуги на этом поприще — и если осы были, видимо, самой первой и уязвимой поделкой, и почти уже прекратили существование, то с крысами было потруднее. А с канами — очень сложной задачей. Они явно были последним и любимым «творением», плохо поддавались воздействию и закреплению изменений в поколениях. Но всё же, не сразу, не без труда, их удалось сделать немного слабее и заставить некоторых начать пожирать молодняк. А потом и более слабого «собрата», если доводилось. И хотя крысы, изрядно поредевшие, ещё обитали, особенно в южной половине мира, как и каны, расползшиеся по всему Бэрталаю, но их стало меньше, разумные народы научились их избегать, а отдельные, наиболее сильные, проворные и отважные, превращались в охотников на канов, выслеживали и убивали чудовищ, держа таким образом подальше от поселений.       И мир приспособился, приучился, потихоньку жил. Развивался мой новый народ, и я видел их шаги, всё более уверенные, смелые, они привыкали к миру, а мир к ним. Они уже становились привычной, естественной частью Бэрталая…       И теперь, когда я смотрел на воду, поднимавшуюся из подземного источника, чистейшую, которую можно было пить, наслаждаясь прохладой и слегка металлическим, приятным привкусом, внутри что-то рушилось. Медленно. Неумолимо. Что-то очень тёплое, важное, маленькое и сокровенное. Что я не был готов, не мог разделить даже с ней. В глазах ивэ была тихая боль, не отголосок моей, её собственная. Сочувствие. Она искала им оправдания… Но горечь иронии крылась в том, что им не были нужны оправдания. Создавая народы, я давал им свободу воли. И у самого важного, самого дорогого она обернулась против меня. И всё же это был их выбор. Их право и путь. Они не задумывались моими рабами, и потому возвращать их силой было бы неправильным.       Вспоминалось, как пробудились первые из них, как предшествовали неудачные попытки, и сосуды, в которые так и не удалось вдохнуть жизнь, сделавшиеся пищей насекомым и хищным зверям. Как пришлось ограничиться лишь одним вариантом внешности, потому что большее разнообразие препятствовало вложить в них разнообразие внутреннее, как часть сущности. Как моя же собственная сила возвела первые домики, в которых жили немногочисленные первые айсерины. Как помогали учить их жить в мире Эртамон, куда лучше смысливший в ремеслах и оружии, чем я, или Киара, помогавшая родиться у них письменности, первым куколкам из дерева или старых тканей…       Они были не слишком разными внешне. Не идеальными — добрыми, трудолюбивыми, где-то наивными, кто-то обидчивым или вспыльчивым, сердились, иногда ругались. Но они были моими. Моей собственной идеей. Теми, кто появился, когда это казалось невозможным. Когда значимая часть моих сил была заперта в Источнике и связывала мир, будучи связана им. Мои младшие творения. Те, кто, по замыслу, должен был быть главной опорой и поддержкой. Моим народом и соседями. Кого я должен был защитить и уберечь от чудовищ и лжи Таниктэ… Но если от первого мне это удалось, то от второго я не смог…       Илайна пыталась сказать что-то об ошибке, о том, что я мог бы попробовать их найти, но пустота внутри была слишком сильной и холодной. Я опасался навредить ей каким-то случайным выплеском силы или чем-то подобным. Опасался, что, столкнувшись с теми, кто посчитал меня монстром просто из-за чужих рассказов, вспылю и сделаю что-то непоправимое. И побыть одному казалось более безопасным решением — и для меня, и для них.       Но Илайна была права, когда просила меня остаться — она не могла бы помочь, но могла бы выслушать. Поговорить. Стать другим голосом, который разрушил бы мрачную пустоту и мысли, что меня вновь предали дорогие мне создания…       Я жил у Источника, отвечал на молитвы, продолжал ослаблять канов… И долго не мог решиться взглянуть на то, как они жили теперь, где, ладили ли с соседями. Я хотел лишь проверить, как они обитали, оставшись в ещё относительно новом для них мире без моего присмотра. Оказалось, что айсерины стали жить южнее. Построили несколько поселений, их стало ещё немного больше — продолжали рождаться дети. Они возделывали землю, сеяли поля, и, хотя их деревни выглядели попроще, чем Таур-Рагах, деревянные домики, натоптанные множеством пар ног земляные тропинки, река, у которой стояли дома… Но они создавали для себя новый дом. Продолжали быть… А потом взгляд зацепился за большое каменное строение в самом сердце самой большой деревушки. С полукругами окон и такой же крышей, с добротной дверью… к нему вела явно сделанная руками айсеринов, немного кривая мощёная дорожка. И что-то подсказало, чем было это место, ещё до того, как я, тонким дымком, пробрался внутрь…       Он улыбался с каждой фрески, с каждого изображения, с каждой стены. Но ещё хуже и отвратительнее было то, что они показывали — и, как я и предполагал, дед приписал себе ослабление монстров и борьбу с ними. Другие фрески же, судя по всему, рассказывали историю моего ухода с Манирлака. И, согласно им и пролистанной «священной книге», лежавшей на самом почётном месте на алтаре, на раскрытых страницах которой ещё и чернила не успели высохнуть, я от рождения был злобным и завистливым, хотел заполучить силу творить живое (стоило отдать должное, хотя бы моих требований отдать эти силы не отрицал, но вот истинного их обладателя, разумеется, не уточнял). Почему из всего, с чем вообще может быть связана Жизнь, писал Таниктэ только о творении, было понятно — потому что именно этой их части он сам сильнее всего и завидовал. И решил не утруждаться, просто приписав собственное преступление мне.       Согласно этому, явно новенькому и созданному именно для моего молодого народа и юных поколений людей, сочинению дедули и соавторов, я неоднократно попытался украсть силы, притязал на место Верховного Божества, бунтовал и подбивал к бунту других божеств… Пока уставший от моего непокорности, зависти, гордыни и злого нрава Таниктэ ни низверг меня, изгнав с Манирлака, заставив долго укрываться в горах… А потом я, будучи злодеем, начал устраивать затянутые зимы, морить мир голодом и холодом, и получать удовольствие от чужих страданий… А потом боги добились ограничения сезонов и баланса мира (какие молодцы!). А потом мне вновь стало скучно и мало мучений, и я одновременно сотворил и айсеринов, и канов, и прочую прелесть. Потому как украл-таки часть сил у любящего дедушки, обманув, что исправился и втираясь в доверие… Но люди всё же принесли правду моим несостоявшимся рабам, пришли, как оказалось, и с оружием, считая слугами зла, в моё отсутствие, одолели големов-воинов (что было правдой, одну группу, отправленную патрулировать расчищенные земли, я не досчитался). Но была не битва, а долгие разговоры, и люди признали в айсеринах добрые души и светлые создания, и предложили тем уйти вместе с ними от злого ледяного божества. Итог этого предложения я и мог увидеть через несколько дней, когда стало очевидно, что доверие и тепло постепенно, под каплями страшных рассказов, сменились на страх и подозрения. И были мысли, что благожелатели нашлись и среди моих соплеменников.       Я был на этих же фресках, в окружении своих творений и тех, кого мне приписали. Они не изображали меня страшным внешне, показывали, каким помнили и знали… Помнили, что я и есть их создатель и не отвергали этого. И всё же поверили лжи. И не просто ушли — они приняли покровителем того, для кого были лишь средством сделать больнее мне. Отнять тех, чьё появление было настоящим чудом и победой для меня самого.       Я смотрел на эти ровные строки на бумаге. На свою улыбку с фрески. На големов, которые на соседних изображениях строили мост и бились с людьми и айсеринами (что было маловероятным, потому что я не закладывал в них отпор двуногим созданиям, и скорее всего, они просто стояли, пока их раскалывали сталью). К счастью, яанты не обладали эмоциями и сознанием, и нельзя было бы назвать это убийством. Но мелькнула неприятно кольнувшая мысль — а если бы они были более живыми? Осознавали не только задачу и пространство, но не были настроены на сопротивление чужим атакам?.. Они бы убили их?.. Порождение злобного бога…       Внутри родилось что-то ледяное, чуждое, тёмное и поистине страшное. Что-то, ужасавшее меня самого, сперва тонким ручейком, заставившим захлопнуть эту лживую писульку и заставить разлететься тысячами мелких клочков. Что-то, прорвавшееся, подобно потоку воды в подточенную плотину, с леденящей мыслью «хотят чудовище — получат»…       Это была ранняя осень, было тепло, самый разгар сбора урожая… И они успели сделать лишь очень скромные запасы… Воцарившаяся зима привела их в ужас, они попытались запасти ещё что-то, спасти скот и урожай, когда посыпал первый снег. Он ещё таял, первое время, пока я пытался побороть эту страшную, не мою, силу. Что-то, что просто не могло быть мной. Они начали молиться. Не Фиарэ, разумеется, они знали о нём только из людских легенд, от соседних поселений и путников. Они считали его просто сказкой. И я не хотел рассказывать им о… нём. О том, кто когда-то ступил на тропу. Что не поверил страшным словам, и у этого неверия оказалась не менее страшная цена. О том, кто столетия назад вступил в ледяные пещеры Таур-Рагаха… А вышел из них уже я.       Они молились мне. Называли отцом. Создателем. Просили смилостивиться. Кто-то даже просил простить… Кто-то обещал вернуться. Кто-то обвинял, что я наказываю их за непослушание. Я слышал эти молитвы. Видел, как появлялись самодельные алтарики на скорую руку. И каждый раз внутри сжималась смесь сочувствия, вины, тепла к ним, живым, пусть и заблудшим, но не заслуживавшим такой участи, и ледяной тьмы и пустоты.       Но снега сыпало всё больше, становилось всё холоднее. Айсеринам привозили запасы иви и люди, чьи земли не затронуло. Пока такие обозы не начали встречать снежные бури и снег, превращавшийся под ногами в сплошной, ровный, зеркально гладкий лёд. Так было не всегда, удавалось и возобладать другой, светлой стороне. Тогда дни становились мягче, теплее, удавалось пробраться вглубь земель пленников стихии тем, кто пытался поддержать их. Привезти дрова, скромную, но пищу, тёплые одежды. Но тьма внутри противилась этому, не желала отступать…       Киара приходила вновь и вновь, просила остановиться, приносила им огонь и пищу… Я слышал её. Но почти не отвечал, пытаясь заставить уйти то чуждое, что проникло в саму сущность, отравляя её и мои силы и поступки. Приходила и мама, и Эртамон… Но уходили ни с чем.       А потом явился и самолично «благодетель мира». С негодующим видом, с выражением полной уверенности в своём превосходстве и насмешкой на губах. Обвинил меня в очередном злодеянии — и моя светлая часть с ужасом признавала, что вот этот поступок действительно можно было таковым назвать.       — Ты зарвался, дорогой… Бахтум, — это прозвучало с издёвкой, ядовитой. — Забыл, кто подарил тебе хотя бы власть над зимой, а не оставил совсем ни с чем. И что я смягчил проклятье. Но я верну ему полную силу, посмотрим, как это понравится твоей любимой ушастенькой игрушке… — угрозы не трогали меня, и насмешки давно перестали. Но то, с каким презрением прозвучали слова об Илайне, первой, кто поверил в меня нового, кто упорно не оставляла попытки убедить спуститься из пещер, и добилась своего, и единственная не ушла там, в Таур-Рагахе… Я поднял руку медленно, и Таниктэ успел вопросительно выгнуть бровь и добавить ещё что-то про то, что лучше бы я ей и занимался… — чем ломать мир, который так пытался от меня спасти, — закончил он со снисходительной улыбочкой.       Я не ударил его. Не швырнул силой, не заставил упасть на колени. Просто поднял руку, позволив себе лишь короткую холодную усмешку и дав время осознать, что вспышки ярости и ударов меча о его защиту не будет. Будет тихий холод.       Воздух между нами стал вязким, плотным, как мокрый снег. Ресницы деда, его белоснежная туника, волосы покрылись инеем. Слова застыли сухим кашлем в горле, окружённом тонким ледяным кольцом.       — Не смей, — мой голос прозвучал ровно, тихо, спокойно. И потому страшнее. — Не смей так говорить о ней. Она не игрушка. Она та, кто видела меня разным, и не отвернулась. И пробудила во мне то, что ты так пытался усыпить.       Таниктэ попытался отмахнуться, избавиться от холода, но инея на ткани и коже стало только больше. И мороз медленно проникал внутрь. Не подчиняясь его силе, хотя я чувствовал попытки.       — Ты забываешься, мальчишка, — прошипел он, но во взгляде вновь мелькнул испуг, и уже куда более отчётливый, хотя он и поспешил скрыть его за возмущением. — Я могу стереть тебя из памяти этого мира полностью. Никто и не вспомнит, что зима — это не просто капризный и злой сезон.       — Вспомнит. Как минимум — одна душа. Которая знала меня не только, как недосягаемое божество. А как того, кто поил горячим чаем… Приносил яблоки… Вспомнят те, кому ответила на молитвы всего лишь старая сказка. Когда их такое важное, такое Верховное божество не удосуживалось.       — Так это всё же правда?.. — прищурил он глаза, и фыркнул, но уже без прежней уверенности в своей победе. — Сентиментальность, Фифи, это слабость.       — А равнодушие — признак пустоты, — парировал я. — Впрочем, чего ещё можно ожидать от пустого сосуда, заполненного чужими силами. Но, казалось, тебе стоило бы понять одну маленькую вещь… Они не такие уж твои, как тебе бы хотелось. Иначе не появились бы те, кого ты украл.       — И не такие уж твои, — хмыкнул он. И на миг за насмешкой и раздражением в этом движении губ мелькнуло что-то вроде странной иронии. — Иначе не появились бы мои зверушки. Думаешь, эта твоя… привязанность что-то даёт тебе? Жалкая, смертная душа, которая только и сможет, что сочувственно кивать. А ещё…       — Только попробуй, — спокойно ответил я. — Только попробуй уронить с её головы хотя бы волос. Я не могу причинить серьёзный вред Тебе. Но это не распространяется ни на твоих подпевал. Ни на твой прекрасный трон… Ни на Манирлак в целом. И если она хотя бы чихнёт из-за тебя… Я сделаю так, что восседать тебе станет не на чем. Не советую проверять, хватит ли у меня сил… — ледяные тиски не угрожали его бытию, даже телу, и потому спокойно поднялись тем временем по ногам, к коленям, от кончиков пальцев к плечам. Я чувствовал попытки остановить их, но ему удавалось лишь замедлить процесс.       На мгновение он замер, и в его взгляде промелькнуло нечто большее, чем гнев — тень сомнения. А потом он резко отступил, и только тогда иней и лёд исчезли.       — Посмотрим, как долго продлится твоя уверенность, — бросил он, разворачиваясь. Его фигура начала растворяться, теряя чёткость, но, прежде чем исчезнуть полностью, он обернулся и добавил: — Ты думаешь, что защищаешь этот маленький мир. Но однажды ты поймёшь, что именно ты его и разрушишь.       И он исчез, оставив после себя лишь лёгкий металлический запах. Как и в прошлую встречу.              

***

             После визита Илайны, которую я вновь попытался прогнать, опасаясь навредить, но она упрямо сжимала кулачки, требуя объяснений, и матушки, которая нашла способ сделать насильно то, что обычно происходит добровольно. Развоплощение. Вот только если при самостоятельном это не неприятно, но и не доставляет удовольствия, просто рассеивание плотного тела, оболочки, в привычную энергию, то принудительное сопряжено с совершенно иными ощущениями — будто срывают кожу, а следом швыряют через костёр в ледяную воду. Первые мгновения я не чувствовал ничего, кроме этой обжигающей пустоты. И слабости, пугающе напомнившей тот период, когда я только очнулся после перехода.       Боль охватывала всё существо, жгла, растягивала и сжимала. И в какой-то момент я отправился туда, где она отступала, и становилось легче. Где я постепенно смог сохранять плотную, привычную форму, а затем и воплотиться в теле. К отцу. В Царство Мёртвых. Туда, где принимают любую душу. И любую сущность. Хотя мне, в расцвете настоящих сил, он едва ли был бы рад в качестве гостя на длительное время. Но я был ослаблен и был ещё и Зимой.       Боль, внутренняя, медленно оседала, ледяное тёмное чуждое нечто отступило, сменяясь тягучей пустотой. В этой пустоте и начали всплывать обрывки чужих жизней — не видения, а отголоски, эхо чьих-то судеб, молитв, упрёков и благодарностей, радостей и горестей.       Я блуждал по улочкам города мёртвых, среди душ, обретших здесь пристанище, последнее. Иви. Люди. Хотя последние редко оставались слишком надолго — из-за короткого срока жизни, многочисленности народа и смертности они рождались вновь, кроме грешников или тех, кто сам отказался от перерождения. И среди этих серых, спокойных, неторопливых теней я увидел её.       Она шла по улочке с потрёпанной, серой, простой тряпичной куклой в руках. На ней было синее платье, простые сандалии. Ярким пятнышком выделялись в серости окружающего мира рыжие волосы и веснушки. Она смеялась, разговаривая с какой-то душой, пока ещё не забывшей, что такое жизнь. Старушкой в длинном платье и тёплой шали. Казалась бледной… Но почти такой же, как в тот самый, страшный день… Когда моё прикосновение убило её.       Я замер, не смея подойти ближе, будто боялся снова причинить ей вред, даже здесь, в мёртвом царстве.       — Это ты, — выдохнул я, и звук собственного голоса показался мне чужим. — Это ведь ты…       Она подняла голову, улыбнулась той же улыбкой — открытой, доверчивой, с которой когда-то предложила мне ягоды.       — Здравствуй, — сказала она просто, будто мы расстались вчера, а не целую вечность назад. — Ты всё ещё носишь этот холод с собой?       Я хотел сказать что-то важное, что-то, что могло бы хоть немного оправдать мою смертоносную часть. Но слова застревали в горле.       — Прости, — выдавил я. — Прости за тот день. За то, что я… Что я ему не поверил…       Она пожала плечами, легко, по-детски, и покачала головой.       — Ты не хотел, — просто сказала она. — Ты ведь не знал, что будет так. Как можно винить того, кто не хотел зла?       От этих слов внутри всё сжалось. Не от жалости к себе, а от того, насколько она была права.       — Но это не отменяет того, что ты умерла, — тихо сказал я. — Из-за меня.       Девочка улыбнулась ярче, и подошла ко мне — не спеша, без страха.       Я хотел отступить, не смея подойти ближе, словно боялся снова причинить ей вред. Не сводя глаз с протянутой детской ладошки. Но потом решился — медленно, осторожно опустился на колени и протянул руку, чтоб коснуться её пальцев. И замер. Потому что знал, что не могу касаться мёртвых. Я — Жизнь. Моя сила отталкивается от пустоты, от того, где жизнь уже ушла.       Но пальцы… легли на её руку. Тёплую. Живую. Без инея, без той страшной ледяной пелены, которая когда-то забрала её.       — Это невозможно, — выдохнул я, глядя на свою руку, будто она принадлежала кому-то другому. — Я не могу касаться тех, кто мёртв.       — Верно, — раздался голос отца. Он появился столь незаметно, что создавалось ощущение, будто он всегда стоял там, просто мы его не замечали. — Тех, кто мёртв. Но она не мертва.       Я резко обернулся к нему, не отпуская руки малышки, словно боялся, что, если разомкну пальцы, она станет тенью, и исчезнет проступивший на щеках румянец.       — Что ты говоришь? — голос звучал хрипло. — Я видел, как она застыла. Как лёд покрыл её кожу. Видел… её глаза.       Отец подошёл ближе, не спеша.       — Проклятие устроено хитро, — сказал он, глядя не на меня, а на девочку, будто извиняясь перед ней за то, что приходилось объяснять это вот так, при ней. — В нём нет настоящей смерти. Есть только заточение. Я не принимал участия в его создании. Мы не утверждали такой вариант ухода ко мне. И я не стану забирать эти души. Жертвы этой силы не умирают — временно заперты вне вашего мира. Для них это как долгий скучный сон, из которого нет выхода… Пока кто-то не найдёт способ его прервать.       Девочка тихо вздохнула, не убирая руки из моих. Я слушал, не дыша и боясь поверить в каждое слово. Но отцу не были присущи подобные шутки. Тем более тогда, когда он знал, что значила для меня эта маленькая душа с рыжими волосами. И всё, что он говорил.       — Значит, она… жива? — переспросил я, глядя на отца так, будто от его ответа зависело, рухнет ли этот мир или станет светлее и сильнее. — Не призрак. Не тень. А живая.       — Найэла жива, — спокойно подтвердил он. — Просто заключена здесь. Пока проклятие не будет снято. Но пока оно в силе, ей безопаснее там, где власти его создателя нет. К тому же, оно касается тела. Найэла не может проснуться, пока там её окружает лёд.       — Дедушка Артасал рассказал мне, что случилось, и кто на самом деле сделал это зло, — по-детски непосредственно влезла Найэла. — Я живу на холме, во дворце Владыки Царства Мёртвых. Он приносит мне игрушки и книги из живого мира. Но мне нравится гулять здесь. Болтать с новыми душами. А им нравится, что я их слушаю, — она снова улыбнулась, открыто, и от этого внутри поднялось щемящее, тёплое, светлое ощущение. Оно готово было выплеснуться бесконечным океаном, и одновременно оставалось трепетать крошечным мотыльком в самом сердце моего ядра. Найэла же, кивнув, словно извиняясь, отбежала к той самой старушке, с которой общалась ранее. Я же перевёл взгляд на отца, не зная, бросаться ли с обвинениями и вопросами, почему он не сказал мне, или обнять, с благодарностями, что она не была мертва, как того желал, проклиная, дед. Победил короткий тихий вопрос:       — Почему ты мне не сказал?..       — Всему следует прозвучать в свой час. Я не был уверен, что ты готов услышать это. Не сами слова. А по-настоящему услышать. Но, раз ты выбрал отсидеться у меня, и смущать моих подопечных своим присутствием…       — Не начинай, — буркнул я.       — Ты тревожишь их покой и пробуждаешь воспоминания. Я же твоих детей пугать не заявляюсь… — произнёс он. Но строгость была притворной и в глубине глаз блеснули совсем лёгкие искорки лёгкого озорства. — Но теперь ты знаешь, — произнёс он, глядя мне в глаза, и взгляд его мгновенно посерьёзнел. — Она может оставаться здесь, в этом подвешенном состоянии, сколько угодно, пока мы не определим её судьбу, говоря на равных. Но чтобы она смогла вернуться в мир живых, проклятью должно пасть. Оно крепко держится за свои жертвы. И за самого тебя.       — То… То что произошло, когда я увидел храм… — я не хотел верить, что это чёрное, жестокое, страшное состояние могло быть мной. Но и сваливать всё на Таниктэ, не зная так ли это, означало уподобиться ему и тем самым «писаниям». — Это было проклятье… Или… Это был я?..       Отец помолчал, некоторое время. Подошёл ближе, положив руку на моё плечо.       — Знаешь… Не на все вопросы мне хочется отвечать. Я не могу пройти твой путь за тебя. К тому же, ни одна дорога не определена окончательно, пока она продолжается. Всё зависит от идущего. От выбора поворота. Иногда от выбора места, где остановиться и отдохнуть, или от решения идти, невзирая на усталость… Или от решения на минуту отвлечься от маяка в конце и взглянуть на зарю или красоту ночного неба…       — Говорить загадками — твой идеальный способ уйти от ответа, — отозвался я. И, от пролетевшей вспышкой мысли, прищурился, переводя на него более пристальный взгляд. — Ты знаешь… Что будет… Верно?       Он не ответил. Не кивнул, не пожал плечами. Но я увидел ответ в долгом взгляде зелёных глаз. И не стал требовать подробностей. Но мелькнула мысль, что эти загадки были не такими уж и загадками. Подсказками? Предостережением?..       — Что же до твоего предыдущего вопроса, — заметил он, спустя ещё пару минут. — Ни то, ни другое в чистом виде, и не стоит сваливать всё только на проклятье, — я понимал это, и кивнул. Серьёзно. — Но, когда ты вернёшься к себе, я бы начал с Манирлака.       — Я не собираюсь…       — С Источника. Хорошо присмотрись к тому, что внутри. Не силам. А в самом его сердце. Это связано с проклятьем. С теми, кто стал его жертвой…       — Но Найэла единственная… — голос дрогнул. Пару канов никак нельзя было приравнять к этой девочке. И спасать уж точно не стоило.       — Разве? Я знаю двух его жертв. Одна сейчас стоит прямо передо мной. Но не только с проклятьем. Это связано с самим миром и той силой, что вы делите. Как — понимать и решать тебе…       — Я найду способ, — твёрдо сказал я, не отрывая взгляда от Найэлы, что теперь играла со своей куклой какую-то сценку, а душа старушки улыбалась. — Я верну её.       Отец кивнул, будто ждал именно этих слов. А я вдруг понял кое-что ещё более важное. Он не закрыл для Найэлы дверь в мир живых. Он оставил её незапертой, чтобы у меня была возможность попытаться подарить ей непрожитую жизнь. Именно ей. Не душе, что утратила воспоминания, перейдя в новое тело. И это было куда больше любой иной поддержки, что он мог мне дать…              

***

      

      Дни, или то, что заменяло их в Царстве отца, тянулись одинаково. Вечное лето, ровное тепло, приглушённый сероватый цвет. Тишина. Будто мир накрыли тонкой пеленой. Я всё так же бродил по улочкам и равнинам, иногда поднимаясь во дворец отца. Чувствовал, что уже готов был вернуться в живой мир, свой, но что-то держало, цепляло, и заставляло откладывать уход «на завтра». Иногда я разговаривал с Найэлой, рассказывал о новых играх, о красках мира, травах и облаках в небе. Играл в мяч. И с каждой встречей решимость однажды найти способ вернуть её в мир живых крепла. Она рассказала о своей семье, попавшей сюда спустя годы после случившегося. О том, что отец позволил им воссоединиться, о том, что они провели здесь вместе долгое время. Что она сама уговорила их вновь родиться, не так давно.       — Они не виноваты, что я оказалась тут. И если они могут уже снова стать живыми, то это радует и меня, — просто ответила она, когда я спросил, почему. И в этом ответе было столько детской наивности и одновременно чего-то совсем не по-детски глубокого, что я просто не нашёл слов, чтобы ответить. И осторожно сжал маленькую ладошку, чтобы передать хоть немного той вины и благодарности, что испытывал. — Знаешь, в основном души тут забывают… Боль, эмоции, что-то плохое. Не сразу, постепенно. Оно остается просто смутными далекими воспоминаниями. Но некоторые… — она остановилась на окраине деревушки, повернув ко мне голову. — Некоторые души отличаются. Они помнят. Хотя они здесь уже очень давно… Мне их жалко. Они ведь тоже хотят покоя…       Я осторожно кивнул, не зная, что на это ответить. Я не мог вмешиваться в правила чужого мира. Да и хватало, казалось, своей тяжести, чтобы разделять с кем-то чужую. Но только казалось — до того дня, как Найэла осталась во дворце изучать библиотеку, а я столкнулся с душой — юная девушка, с лёгкой синевой лица и губ, немного крупноватым носом… И каким-то упрямым, слабым отголоском в глазах. Словно в ней оставалось что-то от жизни. Она остановилась в нескольких шагах, присматриваясь ко мне, будто проверяя, действительно ли видит.       — Ты часто гуляешь с Найэлой… — негромко заметила она. — Она странная. Болтливая… И ещё не разучилась улыбаться… Хотя она здесь намного дольше, чем я… — голос был тихим, ровным, с ноткой усталости, какая бывает у тех, кто слишком долго нёс непосильную ношу.       — Она… Помогает не забывать, что можно улыбаться, — осторожно ответил я.       Девушка хмыкнула, но без насмешки — скорее, как человек, который когда-то умел смеяться, но давно отвык.       — Меня зовут Тира, — сказала она наконец. — Если тебе вообще важно знать.       — Мне важно, — тихо ответил я.       Она чуть склонила голову, будто оценивая, правду ли я говорю.       — Странно видеть тебя здесь, — продолжила она. — Ты не похож на тех, кто обычно тут бродит. У тебя… будто ещё есть что терять. — Тира чуть наклонила голову, рассматривая меня, как изучают незнакомый узор, пытаясь угадать, что он значит. — Ты ведь тоже недавно пришёл, да? — спросила она. — Ещё не привык к этому… безвременью…       Я хотел было сказать, кто я, но вдруг понял, что ей не нужен был бог. Ей нужен был кто-то, кто просто выслушает.       — Да, — кивнул я. — Недавно.       — Тогда ты ещё помнишь, каково это — чувствовать тепло, — тихо сказала она. — Я иногда пытаюсь вспомнить, какой на вкус хлеб. Настоящий, не тот, что тут иногда появляется. Он похож на настоящий. И даже немного пахнет. А вкуса у него нет…       Мы помолчали. И в этой тишине не было неловкости — только вдруг возникшее понимание, что есть вещи, которые словами не склеишь.       — Я молилась, — прошептала она. — Всем. Даже тому, о ком рассказывали легенды или сказки, кого называли Фиарэ. Истории говорили, что когда-то он был богом Жизни. Я думала, жизнь стоит того, чтобы её спасти. Но никто не ответил. Только Артасал… Услышал… Принял в своё Царство… И сказал, что моя душа грешна…       В её голосе не было упрёка — только тихая, выжженная пустота. И тут во мне поднялось что-то отстранённое, ровными формулировками и строками. Заповеди для смертных. Правила мира…       — В писаниях всё прописано, — произнёс я, и сам услышал, как сухо и отстранённо это прозвучало. — Грехи и добродетели. Это не прихоть Артасала. Мироздание не строится на сочувствии, Тира. Оно строится на порядке, на правилах и структурах, заложенных богами.       Она не вздрогнула. Только улыбнулась с давней горечью.       — Значит, и по твоим писаниям я грешница, — спокойно сказала она. — Продала себя, чтобы купить лекарства младшим. Не спасла. Утопилась, потому что не смогла вынести того, что навалилось. И теперь каждый месяц, в день своей смерти, я снова всё это проживаю. Как наказание.       Её слова ложились тяжёлым, холодным грузом, который невозможно было стряхнуть.       — Расскажи, — тихо попросил я. Не потому, что хотел услышать оправдания, а потому, что вдруг понял, что мне нужно было услышать эту историю. И что я должен был это сделать намного, намного раньше…       И Тира рассказала.       — Я жила, когда зимы только начали становиться длиннее, была старшей в семье, — сказала она, глядя куда-то сквозь стены, туда, где для неё всё ещё стояли те улицы. — Четверо детей, остальные совсем малыши, от годика до семи. Отец погиб на охоте. А потом мама умерла от голода. Я пыталась найти работу, но с детьми на руках меня никуда не брали надолго. Мы жили впроголодь. А потом они все заболели. Лихорадка.       Она помолчала, будто прислушиваясь к тишине, которая теперь звучала иначе.       — Мне хорошо заплатил один богатый старик. За то единственное, что у меня ещё оставалось. Я купила лекарства. Но оказалось слишком поздно. Они умерли. Все. И я тоже умерла… И теперь… Каждый месяц, в день своей смерти, — сказала она вдруг, и голос стал ровным, будто она привыкла произносить это как факт, — я всё вспоминаю. Снова. С самого начала. Как смотрела на их лица. Как не могла разбудить. Как шла к тому старику, зная, что назад пути не будет. Как стояла в ледяной воде и думала, что хуже уже не будет. И каждый раз — снова. Как наказание.       Я слушал, и внутри меня что-то сжималось — не от жалости, а от ледяной тяжести понимания: это я должен был услышать. Это я должен был ответить. Но тогда я только становился Бахтумом. И не слышал молитв.       — Я молилась всем богам, — продолжала она, и голос её звучал ровно, без надрыва, как будто эта боль уже стала частью её, как шрам. — Но никто не ответил. И тогда я подумала, что, наверное, душа, которая уже слишком низко пала, просто не заслуживает ответа… А когда я утопилась, пришёл Артасал. Только он меня и услышал. Привёл сюда. И знаешь, что самое смешное? Теперь я понимаю, что он, наверное, единственный, кто вообще заметил, что я существую. Дал мне выбор: раствориться в потоках энергии или сохранить себя, но каждый месяц, в день моей смерти, вспоминать всё заново. Я выбрала помнить. Не потому, что хотела страдать. А потому что, если забуду — значит, их никогда и не было.       Когда она закончила, в воздухе повисла тишина, тяжёлая и густая, как мокрый снег.       — Разве то, что я хотела спасти своих братьев и сестрёнку, — это грех? — тихо спросила она, глядя мне прямо в глаза. — И грех ли, что я не вынесла боли? Что сломалась? Что в одни сутки потеряла три родные души и не нашла в себе сил жить дальше?       Я открыл рот, чтобы снова заговорить о равновесии, о писаниях, о том, что порядок важнее отдельных судеб… Но слова застряли ещё в груди. Потому что перед глазами вдруг встала не абстрактная схема мироздания, а три маленьких неподвижных тела и девушка, стоящая над ними и не знающая, куда деть свои дрожащие руки.       — Я не знаю, — наконец признался я, и это признание далось тяжелее, чем любое сражение с чудовищами или богами. — Не знаю, вписывается ли твоя боль в эти писания. Не знаю, что там у Артасала и людей сказано про девушку, которая отдала последнее, что у неё было, ради своих младших, а потом не смогла дышать от того, сколько горя на неё свалилось. Но одно знаю… Ты не заслужила, чтобы это повторялось снова и снова.       Тира слушала, не отводя взгляда, будто проверяя, насколько я искренен.       — Спасибо, что не сказал «да, ты грешница, такова воля мира», — тихо произнесла она.       И только тут она вдруг нахмурилась, присмотрелась ко мне, будто увидела что-то новое.       — А ты… ты говоришь так, будто знаешь больше, чем должен знать обычный умерший, — сказала она осторожно. — Будто ты не просто душа, которая сюда пришла.       Я чуть помедлил, а потом тихо произнёс:       — Я — Фиарэ. Был им. А теперь ещё и Бахтум. Зима. И… тот, кто услышал твои молитвы слишком поздно.       На мгновение Тира застыла. Потом медленно покачала головой.       — Так это ты… тот, кому я кричала в темноте? Тот, кто не услышал?       — Прости, — прошептал я. — Прости, что я не услышал. Тогда, когда ты звала, я должен был ответить. Должен был сделать хоть что-то.       Она помолчала, будто взвешивала это «прости», пробовала его на вкус, как пробуют незнакомую еду. А потом вдруг тихо, почти шёпотом, сказала:       — Знаешь… иногда «прости» — это больше, чем все писания вместе взятые.       Мы говорили, долго. По кусочкам. О свежем хлебе из печи. О том, как много грибов в лесу после дождя, как смеялись братья Тиры, когда она рассказывала им нелепые истории, чтобы отвлечь от их тягот. Как научилась ходить сестричка. С каждым словом из её глаз уходила часть той тяжести, что веками тянула её вниз.       Но я чувствовал вину — тяжёлую, холодную, настоящую. Перед ней. Перед всеми, кого когда-то не услышал. Перед теми, на ком отразилось то время, когда я «перестраивал мир»… И когда она ушла, поблагодарив за то, что я выслушал, что звучало с совершенно неумышленной, но страшной и горькой иронией, я отправился к отцу. Он нашёлся в тронном зале. Поднялся, прошёл ближе, кивнул, что слушает…       — Дай ей покой. Пусть этот день больше не возвращается. Да, она совершила грех. Сломалась. Но разве за это нужно наказывать вечно? Разве она убила младенцев? Она… Хотела помочь своим близким.       — Ты просишь за чужую душу. Это не твоя обязанность.       — Это моя вина, — твёрдо сказал я. — Я не услышал, когда она звала. Пусть хотя бы теперь я смогу сделать для неё хоть это.       Он помолчал, взвешивая мои слова.       — Хорошо, — наконец произнёс он. — Пусть будет так. Её воспоминания не исчезнут. Но перестанут возвращаться ножом, что режет каждый месяц. Останутся просто прошлым.       — Не только её, — возразил я, набравшись решимости. — Всех таких, как Тира. Кто оступился не из зла. Искупление не должно длиться вечно. У него должен быть срок.       — Есть грехи, на искупление которых и вечности не хватит. Но я тебя услышал, — кивнул отец. Легко, едва заметно. — Пусть будет так.       Я смотрел на него, на трон с вырезанными в камне скелетами, душами и головой волка, и почувствовал, что по-настоящему был готов покинуть это место. Что я сделал то, что держало меня здесь. И чуждая тьма ушла. Не потому, что я её победил, а потому что сделал что-то правильное. Не великое, не божественное. Просто человечное. То, что лишь малой толикой искупало мою вину… То, что показало мне обратную сторону моего «изменения» мира. И его цену. Цену, которую я не имел права заставлять платить мир…              

***

             Первым делом я направился на Манирлак. Мне нужно было коснуться своих сил, почувствовать связь с миром, убедиться, что Источник всё ещё отзывается на мой зов. Да и зудели в голове слова отца. Когда я приблизился к нему, земля под ногами задрожала, а воздух наполнился гулом, похожим на отдалённый раскат грома. Я протянул руку к поверхности Источника, ожидая привычного тёплого отклика, но вместо этого почувствовал холод — не тот, что был моей силой, а чужой, вкрадчивый.       И тогда я увидел его — Ключ. Он лежал в недрах Источника, застывшим камнем, переливаясь тусклым светом. По центру его шла лёгкая трещина, тонкая, как волос, но отчётливо заметная. Я замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего ощущения.       «А где второй?» — пронеслось в голове, и этот вопрос отозвался в груди глухой тревогой.       Не задерживаясь дольше, я покинул Манирлак и направился к Таур-Рагаху. В мыслях была только одна картина, пустые улицы, зараставшие стены и дорожки, заброшенные дома, тишина, в которой не слышно ни смеха, ни шагов. Я готовил себя к этому зрелищу, к новой волне боли, но реальность оказалась совсем другой.       Таур-Рагах не был мёртвым. У подножий хребта раскинулись две строящиеся деревни, их очертания были ещё нечёткими, но в них уже чувствовалась жизнь. На склонах горы рабочие-иви выкладывали первые камни чего-то большого. А в моём доме, в том самом с крышей, похожей на ледяной склон, жила Илайна.       Когда я увидел её, стоящую у окна и смотрящую на закат, у меня перехватило дыхание. Она была здесь. В моём доме. В моём мире. И это казалось чудом, которое я не заслуживал.       Но ещё большим чудом было то, что не все пришли сюда только из-за неё. Среди иви, которые теперь населяли эти земли, были и те, кто пришёл сам, без чьих-либо уговоров. Они вспомнили меня. Верили в меня. И когда они увидели меня, их лица озарились радостью, а не страхом.       — Мы ждали тебя, — сказал их предводитель, перворожденный иво со светлыми волосами, склонив голову в почтительном поклоне, но без раболепия. — И рады, что ты вернулся…       Они предложили мне стать их номинальным правителем — не для власти, как символ единства, доверия и покровительства их истинного создателя. И я, ошеломлённый всем этим, смог только кивнуть, не находя слов.       А вечером, когда солнце опустилось за горизонт и небо окрасилось в глубокие фиолетовые и чёрные тона, я нашёл Илайну в гостиной. Она смотрела в окно, на звёзды, словно пыталась прочесть в них ответы на неведомые вопросы.       — Ты вернулся, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Я знала, что ты не оставишь нас.       — Как тебе… Удалось?.. — осторожно спросил я, нарушая хрупкую тишину встречи.       — Я просто рассказывала им правду. И нашла тех, кто знал. И помнил. Я сказала, что ты… Бахтум. Но они решили, что это не меняет сути, и вот, те, кто так решил, здесь…       Я подошёл ближе, остановился рядом, чувствуя, как внутри с каждой секундой становилось всё теплее. Всё правильнее.       — Я не мог, — признался я. — Не мог позволить холоду и тьме забрать то, что мне дорого.       Она повернулась ко мне, и в её глазах я увидел не только усталость, но и ту самую непоколебимую веру, которая когда-то заставила её подняться по ледяной тропе над обрывом.       — Ты всегда находишь способ вернуться, — прошептала она, протягивая руку и касаясь моей ладони, вновь, вопреки Царству Мёртвых, где проклятье деда утрачивало силу, обтянутую черной прочной кожей перчатки.       В этот момент все мои сомнения, тяжесть прошедших лет, боль, вина, обида, рассыпались, как смахнутая с полки пыль. Не думая, не взвешивая слова и жесты, я притянул её к себе и поцеловал. Это был не поцелуй бога, требующего поклонения, а поцелуй человека, который нашёл свой дом.       Её губы были мягкими, тёплыми, живыми. Когда мы отстранились, она улыбнулась — не широко, а так, словно этот поцелуй был не началом чего-то большого, а подтверждением того, что было очевидно…