Глава двенадцатая. Настоящее

      Я проснулся незадолго до рассвета — Илайна обычно вставала чуть позже, выходила из своей комнаты, зябко кутаясь от утренней прохлады в шаль. И спускалась в гостиную, где её зачастую ожидали уже растопленная печь на кухне и уютный аромат поленьев в камине в большой общей комнате. С вечера мы натопили так, что камни стены даже наверху, в моей комнате, ещё хранили лёгкое тепло, когда я провёл по ним кончиками пальцев, прежде чем надеть перчатки.       Спустившись вниз, я развёл огонь, поворошил угли, наблюдая, как за окном занималась заря. Это можно было бы сделать и силой, но я предпочитал руками — просто хотелось, чтобы всё было настоящим. Материальным. Простым, как у смертных. И — как у неё.       Кхандрам, даже в материальном воплощении, не обязательно спать, есть, или сидеть в зимний день у очага. Всё это может поддерживаться само, собственной энергией, но выполнение обычных потребностей тела и дел помогает не тратить лишнюю часть силы на удержание формы.       Но кое-что было важнее — мне хотелось делать обычные вещи и жить в смертных рамках, потому что рядом были Илайна и мои первые последователи — я жил с ними уже несколько месяцев, пробудил големов и мы вместе с иви придумали для них задачи и привлекли к расширению города и соседних поселений, прокладке дорог и осеннему сбору урожая.       Големы же помогали и строить то грандиозное сооружение на склонах, что я обнаружил, вернувшись в Таур-Рагах впервые. Это оказался будущий дворец, который, по замыслу ивийских старшин, должен был быть и жильём, и местом, где собирались бы советы, хранились запасы и сокровища, принимались решения, учились дети и возносились молитвы. И планы и представления о нём были поистине грандиозны — это должно было быть не просто здание или даже комплекс таковых, а целый город внутри города. Но пока строительство только шло, вырубались пещеры и помещения внутри хребта, прокладывались галереи и мосты…       И бок о бок трудились големы, иви, а в последние пару недель и люди, потянувшиеся ближе к безопасным краям, хотя и немного настороженно поглядывавшие на меня поначалу, но всё же решившие остаться. Конечно, это была малая доля людей, тех, кто жил неподалёку от нового сообщества. Но всё же они появились. И на сей раз они приняли не прежнюю ипостась, а ту, в которой я был теперь.       На лестнице послышались лёгкие, медленные шаги, и вскоре показалась Илайна, немного сонная. Длинные тёмные волосы слегка растрепались после сна, а снежинка на груди едва заметно мерцала тёплым зеленоватым светом, как всегда было в моём присутствии. Она чуть улыбнулась, немного понаблюдав за пламенем в очаге и тем, как я ставлю кочергу на место.       — Ты снова разводишь огонь ещё до того, как я проснусь, — улыбка ивэ стала светлее.       — Мне нравится знать, что, когда ты встанешь, в доме будет уже немного теплее, — отозвался я, выпрямляясь и шагнув чуть ближе к ней, слегка наклоняясь к острому ушку. — А ещё мне приятно видеть, что ты улыбаешься.       Кончик уха слегка порозовел, но она не отступила, и в зелёных глазах промелькнули лукавые искорки.       — Ну, это действительно приятно, — произнесла она полушёпотом, будто выдавала большой секрет. — Когда кто-то думает о тебе, пока ты ещё спишь.       — Когда кто-то ждёт тебя в твоём же доме и поднимается по обледеневшей тропе, не зная, как его встретят… — отозвался я, мягко скользнув по щеке девушки кончиками пальцев. Кожа под перчатками немного потеплела, словно прикосновение почти не разделяла прочная преграда. — Это тоже очень многое значит…       — Я знала, как меня встретят. И что ты не причинишь мне вреда… Разве что надеялась, что услышишь побыстрее, — щёки ивэ слегка краснели, но взгляд она не отводила. И от него становилось ещё уютнее и правильнее. От того, что я всё же чем-то заслужил её доверие и желание быть рядом.       — Главное, что я всё же услышал. Хотя можно было приходить и почаще, — улыбка возникла сама собой, и, сжав её руку, я мягко потянул Илайну в сторону кухни, где ждали вчерашние сладкие лепёшки, и мы заварили отвар на собранных ей же осенью травах… Какое-то время молчали, разливая по чашкам горячий напиток и раскладывая лепешки и протертые ягоды из запасов, хранившихся внизу в окружении свежего льда.       Чуть позже, когда мы уже пили по второй кружке отвара, Илайна вдруг наклонилась вперёд и заговорщически, чуть озорно, чуть шутливо улыбнулась:       — Знаешь, вчера днём я пыталась испечь пирог с ягодами, а он, предатель, осел прямо в печи! Пришлось делать медовые лепёшки, а это совсем не то!       — Наверное, — протянул я, — обиделся, что ты его слишком рано вытащила.       — Да я его не вытаскивала! — она всплеснула рукой, и в этом жесте было столько жизни, что я невольно улыбнулся шире. — Он сам сдался. Прямо посередине выпечки. Вроде и тесто делала, как всегда, и жар был нужный. Так что это вредный пирог.       — Или решили бунтовать ягоды, — пошутил я, и смешинки в глазах девушки стали заметнее. — Нужно было сказать ему: «Не сдавайся, пирог, иди до конца!» — продолжил я с серьёзным лицом, будто давал важный совет о судьбе мира. — «И наградой тебе будет место в центре стола!»       Она расхохоталась, прикрывая рот ладонью, но смех всё равно прорывался наружу.       — Ты невозможный! — проговорила она между смешинками.       — Зато я честный, — подмигнул я. — Хочешь, вечером попробуем снова? Я буду вдохновлять пирог держаться.       — Хочу! — выпалила она и тут же немного осеклась. — То есть… ну, если тебе не сложно. Не хочу отвлекать от более важных дел…       — Мне не сложно, — сказал я, и это была чистая правда. — К тому же, из дел у меня сегодня разве что проверить, что зима протекает как положено. А это я и так чувствую.       — Спасибо, — улыбнулась она. И вдруг замерла, немного расправив платье, будто что-то сообразив или на что-то решаясь. И снова взглянула на меня, со смесью интереса и лёгкой неловкости. Как смотрят, когда хотят спросить что-то нелепое. — Слушай… — начала она осторожно. — Я давно задумывалась, но всё не решалась… А ты ведь не совсем такой, как мы, да? — она говорила немного медленнее обычного, словно взвешивая слова. Или опасаясь, что вопрос слишком дерзкий. — Ну, в смысле… Ты ешь, спишь… Я видела… Но ты это делаешь, потому что тебе это нужно… Или потому что мне так привычнее?.. — закончила она, и немного сжала шерстяную юбку в тонких пальцах.       Я чуть наклонил голову, не торопясь отвечать и взвешивая её вопрос — хотелось понять, что именно ей было важно услышать.       — Я не нуждаюсь в этом так, как это выглядит у вас, — ответил я, спустя некоторое время, глядя на девичью руку, всё ещё комкавшую ткань. — Я могу не есть. Могу не спать. Но необходимость и желание — это разное. И когда я сижу у очага, мне действительно тепло и приятно, когда я ем хлеб, я чувствую его вкус и мастерство или любовь к делу того, кто его испёк. Например, твою заботу. А сон… Он не только чтобы тело не упало от усталости в какой-то момент, он и для того, чтобы душа успела разобрать события и мысли и разложить их.       Она кивнула, слушая эти слова и явно укладывая в свою картину. Мира или наших отношений, было не так уж и важно.       — А… Например… Купаться тебе надо? — она покраснела, будто сама испугалась своей смелости, но не отвела взгляд. — Ну, в смысле, ты потеешь, пачкаешься? Или… ну, вообще, тело у тебя как у человека, или это просто оболочка, форма, чтобы не выделяться?       В этом немного наивном вопросе было что-то почти по-забавному трогательное и милое, но я не стал смеяться над её словами, понимая, что на самом деле ей было страшно от возможных ответов. И шерстяная ткань натянулась чуть сильнее, а пальцы слегка побледнели от напряжения.       — Это не маска, не иллюзия и не оболочка. Моё тело настоящее, такое же, как у тебя или старейшины иви Эррама. Или у того толстого кота соседей, что ворует у нас рыбу. Кожа, кости, волосы — всё настоящее. И если я упаду с высоты или порежусь ножом, мне будет больно. Недолго, и раны заживут довольно быстро, но боль я успею почувствовать. Если я суну руку в очаг — будет ожог… — постарался пояснить, не пугая Илайну, я. И провел ладонью по столешнице, словно показывая, что рука настоящая и слушается меня. — Если я съем что-то вкусное — мне приятно. Энергия, из которой я состою в истинной форме, не отменяет этого, просто даёт выбор — можно не чувствовать усталости, например. И чувствую я её реже, чем это происходит у вас. Сила помогает телу не становиться более дряхлым, поддерживать форму без усилий… Но я не хочу подменять ей ощущения — неважно, это пушистое одеяло у щеки или лёгкая усталость после сражений с канами.       Илайна чуть прикусила губу, внимательно слушая, словно пытаясь найти в множестве вопросов конкретный, но пальцы отпустили ткань платья, и слегка её разгладили.       — Единственное, чего я не чувствую — это холод. — Осторожно, подбирая слова уже в свою очередь, продолжил я. — Когда я прикасаюсь к снегу или инею, они не кажутся мне такими же пронизывающими, обжигающе-ледяными, как вам. И если я стою в долине, и дует морозный ветер… Я знаю, что он морозный, потому что я сам делаю его таким… Но он не звенит у меня в костях, не холодит кожу и не заставляет ёжиться или кутаться в плащ посильнее… Для меня зима — это сила, энергия, что течёт по горным хребтам, спускается вниз, окутывает землю, заставляя кого-то из зверей спать, отдыхать поля, а людей спешить к огню. Это… Когда движение жизни становится немного медленнее, более размеренным, а мир замирает, чтобы немного передохнуть и набраться сил. То есть зима для меня это продолжение моей собственной энергии и воли. Как когда ты готовишь ужин или заготавливаешь травы.       — Не чувствуешь холод… — задумалась она. — Это из-за твоей нынешней природы?..       — Возможно, дело не только в этом, но я точно не знаю причину, — признался я. — Я перестал его чувствовать, когда силы изменились, это действительно так. Но всё остальное я ощущаю, — продолжил я немного тише. — И мне это нравится. Мне нравится быть по-настоящему живым, ближе к тому, как это у вас. Возвращаться домой, где тепло и пахнет вкусным ужином, уставать после дня на стройке или схватки с группой крыс… И раз тело настоящее, оно потеет, пачкается в строительной пыли… Так что купаться тоже может быть нужно.       — То есть ты… выбираешь всё это? — она подняла на меня глаза уже без прежней неловкости, с внимательными огоньками, которые появлялись, когда она что-то понимала для себя и думала об этом. — Не из-за меня… А потому что тебе самому так нравится?..       — Выбираю, — кивнул я, чуть склоняя голову и глядя на её чуть порозовевшие щёки, на то, как в зелёных глазах снова мелькнула искорка. — Выбираю чувствовать усталость, чтобы ценить момент, когда можно просто выдохнуть. Выбираю тепло очага не потому, что мне холодно, а потому, что оно уютное и делает нас немного ближе. Выбираю есть твой хлеб или кашу, потому что это — твоя забота, а это для меня куда важнее любой силы. И купаться тоже выбираю, — добавил я чуть шутливо, чтобы снять с момента лишнюю тяжесть, но в этой шутке была чистая правда. — Потому что это тоже делает меня чуть ближе к моим творениям. И капельку живее.       Уголок её губ дрогнул, и она наконец улыбнулась свободно, без натяжки. Узкая ладошка с изящными длинными пальцами легла поверх моей кисти и в доме стало ещё теплее…       Я чуть задержал дыхание, и в воцарившейся тишине стал слышен стук наших сердец — ровный, слаженный. Вторая рука накрыла тонкие пальцы с едва заметными пятнышками травяного сока.       — Знаешь, — тихо произнёс я, не отводя взгляд от этих нежных и в то же время привыкших к бинтам рук, — иногда двигать горы и останавливать пламя меньшее волшебство, чем видеть, как ты хмуришься, разбирая лекарства, или готовишь кашу с улыбкой. И пахнет поленьями, а за окном воет ветер и мокрый снег липнет к крыше.       — Ты говоришь так, словно это редкость и что-то ценное, — прошептала она, сжав мою кисть сильнее, и я мягко повернул её, сплетая пальцы.       — Это ценно. Я видел и ещё увижу многие тысячи дней, но такое утро, когда мы сидим и обсуждаем, как бунтовал тот пирог… Оно одно, его не было раньше и не будет точно такого же. Похожие — да. Но именно это наше утро — оно одно. Как и каждое новое.       Илайна улыбнулась немного шире, и в глазах блестели счастливые огоньки. Но потом перевела взгляд на наши сплетенные пальцы, и к ним вновь примешалась тревога. И негромко призналась:       — Иногда мне страшно, что всё это… хрупкое. Что ты однажды оглядишься, подумаешь, что божеству нужно менять миры и быть… Ну, выше… Как Манирлак… А не в рутине и доме, где главное событие дня у меня было, что пирог не задался.       Я медленно поднял вторую руку и коснулся её подбородка кончиками пальцев, ловя её взгляд.       — Я смотрю вокруг каждый день, и мне нравится наша долина, наши горы и наше будущее королевство, которое мы строим вместе с иви. Мне нравится быть среди вас, и вместе с вами и строить большие планы, и просто сидеть у костра. Потому что это всё — жизнь. Это всё — я и есть. И мир, в котором есть мальчишка, что удит рыбу в лунке или торговец, пытающийся продать товар дороже. чем он того стоит… Он не маленький для меня. И не тесный. Он стоит любой горы, на которой можно сидеть и задирать нос. Потому что он живой, а это чувство для меня намного дороже.       Ивэ не отстранилась, подалась чуть ближе, провела по моей щеке свободной ладонью.       — Ты тёплый, — улыбнулась она, и счастливые огоньки вернулись в зелёные глаза.       — Потому что я живой, — шепнул я. — И благодаря тебе — в полной мере. И я не собираюсь идти на вершину скалы и сидеть там с важным видом. Я уже достаточно там просидел, на ближайшую вечность, — закончил я, подаваясь ещё чуть ближе, оставляя последний шаг за Илайной.       Она прижалась лбом к моему плечу, глубоко вдохнув пару раз, словно стремясь запомнить запах. Я обнял её, осторожно, бережно, и, когда ивэ подняла голову, помедлил, глядя в её глаза, зелёные, словно летняя трава, и мягко коснулся её губ поцелуем.

***

      Я сидел у стола, на котором раскладывала пучки трав и сушеные ягоды ивэ. Наблюдая за её плавными, уверенными движениями, каждое из которых было лёгким и выверенным до последней ниточки. Пахло мятой, ромашкой и немного полынью, терпкой, чуть горьковатой ноткой. Как всегда, когда она занималась любимым делом — как она, ещё в те недолгие годы, когда айсерины жили со мной в долине Таур-Рагаха, сама рассказала, она была травницей в маленьком тихом ивийском княжестве.       Изучала магию, придумала чары, усиливавшие действие лекарств или помогавшие травам дольше оставаться светлыми, составляла лекарства, травяные чаи и отвары, варила мыло…       И искренне переживала и о других иви, и о смертных соседях, к которым часто заглядывала со своими товарами и новыми советами о том, что они могли впоследствии делать сами. И о птичке со сломанным крылом, которую мы нашли осенью во время прогулки в горах — и Илайна тут же подобрала малышку с настолько чистым намерением её лечить, что на миг сам воздух вокруг неё стал светлее. Птичку, разумеется, исцелил я, и мы не раз встречались с ней снова, когда пополняли запасы ивэ. А последняя совсем по-детски улыбалась, поглаживая маленькие пёрышки.       — Ох уж эти соседские ребятишки, — с притворной ворчливостью и одновременно дружелюбной тревогой заметила она сейчас. — Мальчишка из дома напротив вчера полез в какую-то нору, за городом, потому что он с друзьями придумали, будто там лежит горшок с вереском, приносящим удачу. Или чей-то старший брат пошутил. А в норе был барсук и его цапнул. К счастью, не сильно, а маленький хулиган радуется, что не придётся ходить на уроки ближайшие несколько дней.        — И ты, разумеется, сделала перевязку, — кивнул я. — И что, и дальше верит в удачливый вереск?       — Конечно сделала, и ещё наложила чары, чтобы заживало быстрее, — она ссыпала в ступку щепотку мятных листьев. — И напомнила, что не совать руки куда не надо тоже в общем-то удачное решение.       — Помогло?       — Сомневаюсь, — в её голосе скользнула лёгкая, беззлобная усмешка. — Но по крайней мере, он сидит дома, с укушенной ладонью, а его бабушка заставляет его читать про животных.       — И глядишь запомнит, что в норе может сидеть кто-то кусачий, — ответил я.       — Но иногда хочется верить в какие-то маленькие глупости, — заметила Илайна, продолжая своё занятие. — Например, что лепесток вереска под подушкой принесёт доброе утро. Девушки, которые первыми перебрались сюда, когда ты был у Артасала, придумали это скорее в шутку, потому что нужно было ещё всё здесь обустроить и предстояло ещё очень много труда… Даже я так делала, — улыбнулась она.       — И приносил? — с интересом уточнил я.       — Иногда — да, — призналась девушка, и голос был тёплым, мягким. — Наверное, дело не в лепестке, а в том, что ты сам даёшь себе надежду и правильные мысли.       — Знаешь, — ответил я, — в этом есть правда. И в вере мальчишек в горшок, который принесёт удачу, тоже. Горшка, конечно, нет, но вера в удачу и желание её найти — они настоящие. И они и правда могут сделать утро добрее, — это я говорил, уже нарезая сушеные яблоки для каши, которую она хотела приготовить, когда закончит с травами.       — Ты правда не думаешь, что это глупо? — подняла на меня любопытный и немного смущённый взгляд Илайна.       — Не думаю, — покачал головой я. — Без таких маленьких глупостей всё будет намного более мрачным или скучным. Они приносят в день немного волшебства и именно они делают каждый день не похожим на другой.       — Иногда ты говоришь так, что совсем не похоже, что из другого мира, а иногда такие… Вещи… Которые обычно понимаешь где-то внутри, но не произносишь вслух, — она поставила ступку на стол и обняла меня со спины, прижавшись щекой к плечу.       — Я из того же мира, что и ты. Мы оба в нем живем, значит, он общий, — ощущение было приятным и удивительно привычным для нескольких недолгих месяцев. Словно она была рядом целую вечность.       — Общий, — согласно произнесла она. — У нас осталось ещё немного мёда, хотя у меня есть подозрения, что кто-то по ночам ходит к бочонку с ложкой, и этот кто-то — не соседский кот…       — Если ты предлагаешь добавить мёда, то я за… А если это попытка вывести меня на чистую воду — я не ем сладкого, вообще питаюсь доверчивыми иви… — промурчал я, сделав голос зловещим, как представлялось, по меньшей мере.       — Бахтум! — сдавленно вдохнули за спиной, явно сдержав совсем не подобающие воспитанной ивэ звуки. И прижавшаяся к моей спине стройная фигурка отстранилась, с явной неохотой. Илайна высыпала содержимое ступки в пустую баночку и занялась другим пучком.       — Ну вот, — буркнул я, изображая огромную обиду, — даже не дала насладиться собственной зловещестью. А я так старался! И ты как раз доверчивая ивэ… — вкрадчиво добавил.       — Я не доверчивая, я просто добрая, — отозвалась Илайна, ловко перебирая стебли. — Но если бы ты и правда питался иви, я бы тебя уже давно не пускала на порог.       — Ты же помнишь, что я могу пролезть, например, через трубу? — хмыкнул я. — Но надо запомнить. Хотя не пускать меня в собственный дом как-то несправедливо… — сделал я вид, что всерьёз задумался.       — Что поделать, если тебя угрожают съесть, это не располагает к уважительному общению, — ивэ подняла взгляд, и в зелёных глазах снова плясали смешинки. — Особенно когда запасы мёда уже подозрительно уменьшились. А между прочим, я использую его в настойке от кашля!       — Я не имею к этому никакого отношения! Надо посмотреть, не завелись ли в подполе мыши, — нарочито серьёзно предложил я.       — Один хвостик я точно видела, — невинно заметил мелодичный голос отошедшей к печи девушки. Я отправил в миску нарезанные ломтики и обернулся как раз вовремя для того, чтобы волосы выскользнули между кончиками аккуратных пальчиков, которые тут же были поднесены к губам. — И если ты так и будешь…       — Больше никогда! — заверил я с самым клятвенным видом.

***

             В тот день я вышел на окраину городка не по делу, а просто чтобы прогуляться и полюбоваться миром. И в какой-то момент было непривычно тихо для вступавшей в права весны — настороженная, опасливая тишина. Дети, обычно игравшие на хорошо утоптанной площадке, с одного края которой росли кусты шиповника и малины, на этот раз собрались у одного из крайних домов улочки. Как и пара взрослых ивэ, поглядывая в сторону дома, граничившего с пустырем.       Когда я подошёл ближе, то услышал низкий, угрожающе-напряжённый рык. У невысокой деревянной ограды домика стоял пёс. Большой, жилистый, с клочьями грязной свалявшейся буро-серой шерсти и глазами, в которых плескалась одна-единственная мысль: «Не дам им подойти».       — С вечера там сидит, — рассказала ивэ, в которой я узнал хозяйку дома. — Ребятишки попытались его подозвать или дать еды, но он скалился и лаял. И жалко его, и вдруг больной… — вздохнула она.       — Может, вы его посмотрите? — спросил кто-то из малышни.       — Так и поступим, — кивнул я, и не спеша, не делая резких движений, подошёл ближе. Зверь поднял уши, вглядываясь в нового двуногого и шумно принюхиваясь. Хвост резко дёрнулся пару раз.       «Они все одинаковые», — подумал пёс. Злость и страх перекатывались в звериной груди острыми камнями. — «Смотрят, кто-то может дать косточку. А потом кто-то берет палку или кидают камнями. Подойдет — укушу»…       Я остановился в нескольких шагах, давая возможность разобрать запах, и присел ближе к его уровню. В блестящих усталых глазах блеснула растерянность. Он зарычал немного громче.       — Эй, дружок, — тихо ответил я, не глядя в глаза. — Не все такие плохие, как ты думаешь. Я не буду тебя прогонять. И мы не будем делать вид, что тебя здесь нет.       Пёс дёрнул ухом, будто пытался разобрать, что именно в моих словах не похоже на другие, что он когда-то слышал. И в этот миг я почувствовал, как его насторожённость дрогнула, будто он уловил во мне что-то большее, чем просто человека.       «Не такой, — пронеслось в его мыслях, коротко и резко, как удар когтя по коре. — В нём нет этой мелкой лжи. В нём… в нём что-то большое. Что-то древнее. Как будто он друг всем… Не друг… Больше…»       Он не знал моего имени, не знал титулов, но его звериное чутьё схватило самую суть: он почуял во мне Фиарэ.       — Ты напуган, — продолжил я спокойно. — Или тебя обидели. Или ты просто слишком долго был один и теперь не веришь, что кто-то может подойти без камня в руке. Я тебя не виню. Но тут дети. Тут старики-люди. Многие не умеют разговаривать с такими, как ты.       Рык стал тише, но не пропал окончательно — зверь пытался распознать непривычное ощущение и всё ещё оценивал, не представляю ли я угрозы. И только спустя несколько секунд сел, чуть махнув грязным хвостом и уставившись на меня уже немного спокойнее:       — Меня зовут Бахтум, — сказал я. — И в этой долине рады всем, кто не хочет причинить другим вред. И если они ходят на двух лапах, и если на четырёх. Но если хочешь — мы можем просто посидеть… — мягко заметил я. — И ты присмотришься, что тут живут славные ребята и у нас много собак или пусть даже котов…       — Коты вечно задирают нос. — фыркнул пёс. Но не шелохнулся, и принялся оглядываться. Иви немного выдохнули, кто-то разошёлся по делам, пара ребятишек подошли чуть ближе. А пёс вдруг опустил голову, подавшись ей вперёд. Я протянул руку ладонью вверх, медленно, осторожно.       — Если ты захочешь уйти — всегда сможешь. Но никто не будет прогонять тебя из Таур-Рагаха. Так зовется моё место, этот город. И я рад каждому, кто приходит в него. И место для каждого обязательно найдётся. Охранять чей-нибудь двор от пронырливых птиц и лениво смотреть, как бегают на улице дети. И честно получать свою миску с потрохами или кусочек свежего улова мальчишек.       Кто-то из детишек постарше тем временем принёс миску с похлёбкой, девочка с рыжими косичками, человек, воды, ещё кто-то — старое одеяло. Пёс понюхал миски, посмотрел на меня, спрашивая, не опасно ли это, наклонился, попробовав, сперва осторожно, дёрнувшись, когда где-то вдруг замычал бык, но постепенно осмелел. А когда с едой, явно первой за долгое время, судя по его виду, было покончено, дался погладить — сперва мне, прикрыв глаза и чуть расслабившись, когда тонкая кожа перчатки осторожно принялась приглаживать свалявшуюся шерсть. А затем и малышне, к тому моменту остававшейся рядом, так, как умеют дети — радостно, искренне, и тихо, довольно поскуливал, словно эти поглаживания прогоняли прочь дни, когда его никто не трогал и разве что кидали из жалости обрезок жесткого мяса.       И к двухэтажному домику у чаши с водой, ближе к центру городка, направился уже не как чужак, а как создание, у которого наконец нашлось своё место. Илайна, в тот день занимавшаяся стиркой и как раз развешивавшая простыни, только всплеснула руками, не сдержав тихого, полного искренней жалости вздоха:       — Бедняжка… — прошептала она, глядя на свалявшуюся шерсть, на исхудавшие бока, на глаза, в которых ещё держалась тень прежнего страха. Не раздумывая, она тут же принялась греть воду, искать простое мыло и старый жёсткий гребень…              

***

             Вэн, как назвала его Илайна, прижился быстро, и вскоре искренне считал дом и прилегающие яблоньки и грядки ивэ с травами и ягодами своей территорией, а саму ивэ сопровождал за пределами города верным хвостиком. Или лежал вечерами у растопленного очага, выпрашивая взглядом порцию ласки уже у меня.       И в тот вечер я как раз был один, ожидая, когда Ил и наш пушистый приятель вернутся — ещё до полудня отправившись поискать первые в тот год ягоды. На кухне томился бережно завернутый в полотенце ужин — овощи и грибы, приготовленные немногим ранее для проголодавшейся явно девушки. Я же лениво листал книгу о приключениях мага и рыцаря с далёкого юга, где образовались уже довольно давно ивийские княжества. Как вдруг ощутил знакомую, явно не кого-то из соседей, энергию — а через пару мгновений в соседнем кресле возник и он сам. Смахнув с лица рыжие пряди, слегка растрёпанные. И вид был как у нашкодившего ребёнка и одновременно старшего брата, заглянувшего для непростого разговора.       — Ты же знаешь, Эртамон Бестактный, что у смертных тоже не принято заявляться вот таким невоспитанным образом? Мало ли, чем я мог быть занят, — отложив книгу и не без интереса поглядывая на старшего, ехидно заметил я.       — Я проверил, где твоя возлюбленная, и знал, что не помешаю ничему… Личному, — довольно… озорно отозвался Эртамон. — К тому же кем ещё, как не с любимым братом, мне первым поделиться такой радостью?!       — Я конечно за тебя искренне счастлив… — протянул я, стараясь по его виду понять, о чем вообще шла речь… — Но буду вдвойне, если ты уточнишь… Какой именно…       — Она согласилась! — жизнерадостно поведал брат, чуть не подскочив в своем кресле. Впрочем, от неожиданности его примеру едва не последовал и я. — Тебе стоит почаще общаться со своими, — уловив растерянность и множество вопросов, из которых никак не удавалось подобрать самый первый, хмыкнул Эрти.       — Киара приходила на чай позавчера… — машинально вырвалось в ответ. — Так, погоди… Кто она?.. На что согласилась?..       — На самом деле, я об этом особо не рассказывал на горе, хотя думал, что Кики догадывается, — Эртамон явно пребывал в крайне счастливом расположении духа, и, не усидев на месте, принялся прохаживаться по комнате, с интересом всё рассматривая. — В общем, пару лет назад… Или чуть побольше… Но как раз ты гостил у отца… Мне опротивело сидеть в этом рассаднике умных лиц, и я начал чаще спускаться к смертным. Ну и проведывать твои копии мамы. Кстати, они немного успокоились, ушли чуть южнее и совсем обжились. Мама и Кики с Нитой взялись их опекать… — это же осторожно рассказывала и Киара, иногда делившаяся новостями о моих младших разумных детях. — Ну и в общем, я познакомился с одной прекрасной девушкой, она волшебница и заинтересовалась рунами и историей Бэрталая… Её зовут Айрэль… — взволнованный, чуть сбивчивый рассказ, во время которого он то изучал кувшин с травяным чаем, то вертел в руках щипцы для очага, немного начал прояснять, в чем было дело.       — И вы с ней подружились, — предположил я, когда брат сделал паузу.       — Да, она оказалась очень приятная и… В общем… Я начал приходить чаще, потом вообще каждый день, да почти жить у нее в городке. Я пару раз намекал, что она мне нравится, но она смущалась, и говорила, что я же божество… Что мы дружим… И сегодня, когда она шла из храма, я ее перенес, к морю, — снова оживился Эртамон, с откровенно горящими глазами. — А там всё приготовил, для обеда. И выбрал красивое место. Ну, Киара помогла, — эти вещи, в целом довольно незатейливые, звучали весьма по-человечески, но вместе с суетливой радостью Эртамона казались очень романтичными. — И она согласилась! Младший, она сказала, что согласна! — снова выпалил он, едва ли замечая, что повторяется.       — На…       — Выйти замуж! Ну… Она сказала, что нам стоит… Побыть парой, и получше увериться в намерениях и узнать друг друга. Но она согласилась попробовать! — я поднялся было, чтобы похлопать его по плечу, и оказался в столь крепких объятиях, что пара рёбер слегка хрустнула.       — Правда? — моя хватка едва ли была хоть толику такой же сильной, но в неё была вложена вся радость за него которую вызвали эти слова. Хотя видеть Эрти таким счастливым и влюблённым было совершенно непривычно — он не отличался большой влюбчивостью, и кузнечный молот или меч его обычно интересовали куда сильнее. Но тем теплее становилось видеть его широкую, и немного детскую улыбку при словах об Айрэль.       — Она чудесная, я вас с ней обязательно познакомлю. Ну, ты её наверно не особо помнишь, ты их создал довольно много, и у них уже начало рождаться даже не второе поколение… Но Айрэль из перворожденных. Так что спасибо тебе двойное, — он снова стиснул меня в крепких тисках, прежде, чем отпустить.       — Что ж, не могу не пошутить, — скрывая почти столь же дурацкую радостную улыбку, поддел я, — что создание тебе жены в цели этого замысла не входило.       — Ну себе же создал, — не остался брат в долгу. — А я чем хуже? — Илайна была всё ближе, но пока ещё на окраине разросшегося Таур-Рагаха. — Кстати, если вы ещё не думали, когда именно венчаться… — мелькнула чуть, на мгновение, встревожившая мысль, что не только не думали, но я-то сам даже не успел решиться сделать ей настолько серьёзное предложение. Не из-за неуверенности в своём желании быть вместе — скорее опасаясь нарушить ту тёплую, живую и простую связь, что возникла между нами. И совсем маленького, странного, неуместного, но живучего червячка сомнений, что она ответит согласием…       — И вот я думаю, что ему же в целом не важно, кто там за ними присматривает, — услышал я знакомый, чуть более спокойный, чем в начале разговора, голос брата, и понял, что тот во время моих размышлений что-то говорил.       — Прости?..       — Я же сказал… — удивился Эрти. — А, ясно… В общем, во-первых, если вы ещё не думали о венчании, то и не спеши, успею первым, — с дружески-сопернической ноткой подмигнул он. — А во-вторых, и я в общем-то зачем ещё пришёл… Ты не будешь против, если я… Ну, перейду жить к твоим младшим?       — Это же не значит просто построить дом и открыть кузницу, так?       — Поскольку нашему властителю в целом не особо важно, кто за ними присматривает, если не ты… И вроде как иви обозначили тебя главой Таур-Рагаха… — Эртамон посерьёзнел и заговорил медленнее, явно подбирая слова. — То я и подумал…       — Стать королём айсеринов, а Айрэль — твоей королевой? — закончил я, когда он ненадолго замолчал.       — Ну… В общем, да. Нет, Бахтум, если ты против, то просто поселюсь где-то с Айрэль, подальше от Манирлака, но…       — Дай мне подумать, — руки нарочито медленно потянули с полки пару кубков. К ним прибавился кувшин вина, тарелка с ломтиками сыра, и первая жимолость, поставленная без слов успевшей вернуться Илайной, предложившей Эртамону поужинать с нами.       И пока выполнялись все эти простые, незатейливые действия, внутри кипела целая буря. В этом простом, прямом как сам Эртамон, предложении была странная ирония — после того, как их, мои не самые совершенные, но очень личные, творения, увели, он хотел стать их покровителем. Но не ради власти, и не чтобы посильнее уколоть. Он хотел жить среди них, с народом своей возлюбленной, и пришёл с честным разговором. И от этого царапало только сильнее — от его контраста с Таниктэ, от того, как близки были эти желания к тому, как я сам обосновался здесь, среди смертных, с любимой девушкой. И от того, что он просил одобрения стать лидером тех, кого у меня украли…       Эртамон, немного неуклюже двигаясь, помог Илайне накрыть на стол. Я медленно сел, провел ладонью по краю стола, собираясь, чтобы озвучить уже принятое решение.       — Я согласен, — произнёс я негромко. И вдруг осознал, насколько вокруг было тихо и как выдохнул, казалось, даже Вэн. — Я не буду возражать, если они согласятся принять твоё покровительство.       Эртамон замер, с облегчением, и постепенно расплылся в улыбке — широкой и благодарно-виноватой.       — Спасибо, — коротко кивнул он, не рассыпаясь в благодарностях и не кинувшись пожимать мне руку. И так было намного лучше, чем если бы стал.       Ужин прошёл спокойнее и веселее — Илайна рассказывала, как Вэн охотился на старую корягу и помогал развешивать бельё, по его мнению, но по сути запутался в мокром полотенце, я посетовал, что големы никак не хотели укладывать заготовленные дрова аккуратно, Эртамон рассказывал о своей возлюбленной и как мама ворчала, что была бы не прочь обзавестись парой внучат… И когда тарелки опустели, как и кувшин, поднялся, расправил плечи, подмигнул, что не будет нам мешать и что Айрэль уже явно волнуется, куда он пропал… И, попрощавшись с Илайной и пожав мне руку, ушёл, на этот раз через дверь. Я понаблюдал, как его силуэт растворился в ночи, закрыл дверь, и обернулся.       В груди ещё гудело и от новостей, и от предложения Эртамона, но тяжести, что давила после его вопроса, уже не было. Илайна стояла у очага, чуть склонив голову, и всматривалась в моё лицо, словно читая то, что стояло за ним.       Я остановился на пороге, чувствуя, как слова, которых я столько времени избегал, вдруг стали слишком осязаемыми, обрели слишком много веса, чтобы держать их внутри. Эртамон с его радостью, с этим «она согласилась», с простым, открытым счастьем вдруг обнажил очень острый вопрос. О том, что, строя свой дом и маленький мир с Илайной, я до сих пор скрывал самое хрупкое и опасное в себе. Пользуясь тем, что она не решалась спросить…       — Знаешь, — голос вышел тише, чем я хотел, чуть хрипло. — Я ношу перчатки не из-за красоты… И не прячу шрамы или что такое…       Взгляд ивэ стал внимательнее и немного настороженнее.       — Это… проклятье. Я уходил с Манирлака довольно резко. И Таниктэ не оценил моё непослушание. И решил проучить… Если я прикоснусь к кому-то или чему-то живому просто ладонью... Или пальцами. Оно замёрзнет. Покроется пеленой льда.       Я сжал пальцы и заставил себя поднять глаза, отведённые было. И добавил самое сложное:       — Как тот кан, помнишь? Самый первый. Это были не чары…       Илайна медленно подняла руку, будто хотела коснуться моей перчатки, но замерла. Её пальцы дрогнули, в комнате повисла тишина. Осязаемая, веская. И вязкая.       Пламя в очаге чуть вздрогнуло от сквозняка, пробежавшего по полу, и рассыпало сноп искр, на мгновение осветив её лицо, внимательное, будто она пыталась прочесть в моих глазах то, что не смогли передать слова. А я стоял и ждал, чувствуя, как воздух становился всё гуще. И что, казалось, я не сталкивался ни с чем тяжелее, чем сейчас ждать её решения.