Часть 7

В Амегакуре не бывает тишины. Вместо нее — перманентный шум дождя, какофония врезающихся в землю капель, журчание ручейков, стекающих с крыш, белый шум, в котором теряется абсолютно все. Но раз в неделю — в Амегакуре тихо. Дождь прекращается. Последние капли неощутимо, с неслышным горьким всплеском падают на сырой камень. Серые тучи поднимаются, пропуская больше света, но не открывая взору бледное голубое небо. Раз в неделю вместо дождя слышны голоса. Они все заняты одним и тем же — молитвой. Им хочется одного и того же: здоровья, благополучия, чтобы сын-шиноби вернулся с миссии целым и невредимым, чтобы Пейн наконец победил и принес на землю обещанный мир, но есть те молитвы, которые звучат громче остальных. Конан шагает по переулку, где пахнет сыростью и жженым мусором. Из тёмных углов на нее смотрят глаза — со страхом и благоговением. Сегодня она пришла не за ними, но вскоре в переулке все равно появятся бессловесные шиноби, и он опустеет: его обитателей распределят по приютам, тюрьмам и лагерям, но Конан сейчас нет до них никакого дела. Она доходит до конца переулка и толкает хлипкую дверь. В лачуге, освещенной только тусклым светом масляной лампы, пахнет лекарствами и смертью — близкой и неизбежной. — Ангел! — маленькая девочка вытирает слезы и пытается отряхнуться от пыли. — Сестрёнка, Ангел пришел и тебя вылечит! Девушка, лежащая на кровати, смотрит на Конан понимающими глазами, которые кажутся огромными на осунувшемся бледном лице. У нее хватает сил улыбнуться в последний раз. — Иди на улицу, дитя. Девочка послушно выбегает. Там ее встретит один из шиноби, незримо сопровождавших Конан, и проводит к остальным сиротам. — Что с ней будет? — Улыбка спадает с лица девушки, как только дверь закрывается, оставляя на лице только выражение усталости — от боли, от ответственности, от всего. — Она будет жить в приюте Ей дадут работу или позволят стать шиноби, если она захочет. Я прослежу лично, чтобы твоя сестра ни в чем не нуждалась. — Спасибо. Она смотрит в потолок, словно пытаясь сквозь толщу стен разглядеть небо. Конан терпеливо ждёт. Она видела эту картину сотни, если не тысячи раз, но каждый человек перед смертью одинаков — и в то же время не похож ни на кого другого. — Это больно? — Нет. Вовсе нет. — Тогда я готова. Бумажные крылья с нежностью накрывают мятую постель, на которой умирает далеко не первый член этой несчастной семьи. Листки бумаги, пропитанные с чакрой, забирают с собой всю боль, гладят ребенка — ведь она совсем ребенок! — по бледному измученному лицу, мягко сжимают ладони, и в самую последнюю очередь листок ложится на глаза, навечно закрывая их. Пейн, может, и принесет Амегакуре мир. Но Конан — Конан пока приносит только смерть.