Глава 19. Кошмар наяву

      Купол пульсировал, как живое сердце, и каждый удар этой чёрной плоти отдавался в груди у тех, кто остался снаружи. Время, казалось, застыло в этой тягучей, непроглядной ночи, и минуты складывались в часы, а часы — в бесконечность. Минерва Макгонагалл не двигалась с места уже больше часа. Она стояла у самого края оцепления, вцепившись пальцами в край мантии, и смотрела на пульсирующую черноту, в которой исчезли её ученики. Рядом, положив огромную ладонь на плечо профессора, застыл Хагрид. Его лицо было мокрым от слёз, и он периодически вытирал его клетчатым платком, но новые капли всё равно бежали по щекам, теряясь в лохматой бороде.       Арканисты не прекращали работы. Николь Торн стояла у своего алхимического анализатора, впившись взглядом в танцующие на стекле разноцветные искры. Её пальцы, испачканные чернилами и реактивами, бегали по страницам блокнота, фиксируя каждое изменение, каждую, даже самую незначительную флуктуацию в структуре купола. Рядом с ней, чуть поодаль, её коллеги спорили о природе магии, удерживающей эту чудовищную конструкцию, но их голоса звучали приглушённо, будто они боялись потревожить ту тьму, что застыла перед ними.       Райдэн Эи стояла в стороне от всех, прислонившись спиной к стволу старого дуба, и курила. Тонкая папироса тлела в её пальцах, и дым, почти невидимый в ночном воздухе, вился вокруг её фигуры, как призрачная вуаль. Её фиолетовые волосы, растрёпанные ветром, падали на лицо, и никто не мог видеть выражение её глаз.       Чёрная стена медленно, неотвратимо ползла к центру, оставляя за собой выжженную, серую землю, на которой не оставалось ни травинки, ни намёка на жизнь. Николь Торн, сверившись с приборами, назвала новые цифры: диаметр уменьшился ещё на двести ярдов. Если процесс не остановится, через час купол схлопнется окончательно. И тогда, когда надежда почти угасла, когда даже самые стойкие из мракоборцев начали отводить взгляды, не в силах больше смотреть на эту пульсирующую черноту, купол вдруг дрогнул.       Чернота начала светлеть, превращаясь из непроглядной тьмы в густой, дымчатый полумрак. Линии, только что казавшиеся монолитными, пошли рябью, и сквозь них начали проступать очертания деревьев, мшистых валунов, извилистых тропинок. — Он исчезает, — прошептала Николь, не веря своим глазам.       Купол таял, как утренний туман под лучами солнца. Медленно, неохотно, будто нехотя выпуская свою добычу, он сжимался всё быстрее, и вот уже через минуту от него осталось лишь серое марево, висящее над землёй, а ещё через несколько мгновений — только воспоминание о тьме да гулкая, звенящая тишина.       Мракоборцы первыми рванули на поляну, размахивая палочками и выкрикивая заклинания поиска. Николь побежала следом, споткнулась о корень и едва не упала, но Варка подхватил её под локоть и удержал. Макгонагалл бежала, не разбирая дороги, обгоняя молодых оперативников, и в её глазах, в этих строгих, всегда таких сдержанных глазах, стояли слёзы.       Лес, освобождённый от гнёта купола, казался чужим и непривычным — слишком спокойным после нескольких часов, проведённых в пульсирующей тьме. Первым, кого обнаружили мракоборцы, был Альбедо Рейндоттир.       Он лежал на боку, подогнув колени к груди, и его лицо, бледное, с запёкшейся кровью на виске, казалось лицом мраморной статуи. Светлые волосы, всегда такие аккуратные, спутались и слиплись от пота и грязи. Бежевый плащ был разорван, на правом рукаве темнело большое бурое пятно, а пальцы, сжимавшие палочку, побелели от напряжения, даже в бессознательном состоянии. Рядом с ним, чуть поодаль, на спине, раскинув руки, лежала Сахароза Вайзманн.       Её очки слетели и валялись в траве, и без них её лицо казалось беззащитным, почти детским. Губы были плотно сжаты, брови нахмурены. На шее, чуть ниже ключицы, виднелся длинный порез, уже запёкшийся, но всё ещё пугающий своей глубиной. Мадам Помфри, подоспевшая вместе с отрядом, опустилась на колени рядом с Сахарозой и, достав из саквояжа флакон с кровоостанавливающим зельем, принялась обрабатывать рану.       Мону нашли в нескольких шагах от Альбедо, за толстым стволом поваленного дуба. Она лежала ничком, уткнувшись лицом в мох, и её тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, казались чёрными реками, впадающими в зелёное море. На шее, там, где вампирша коснулась её губами, виднелись две крошечные, почти незаметные ранки, окружённые синяком, похожим на тёмный цветок. Мегистус была без сознания, но дышала ровно и глубоко — целители сразу определили, что жизни её ничто не угрожает.       Но хуже всех выглядел Скарамучча Куникудзуси. Его нашли в овраге, в нескольких десятках метров от остальных, заваленного ветками и листвой, будто кто-то пытался его спрятать. Он лежал на спине, и его лицо, обычно такое насмешливое, сейчас было серым, почти пепельным. Левая рука была вывернута под неестественным углом, и даже невооружённым глазом было видно, что кость сломана в двух местах. Грудь равномерно вздымалась и опускалась, но каждый вдох давался с трудом, со свистом, и из уголка рта тянулась тонкая ниточка крови. Его палочка — сломанная, с расщеплённым концом — лежала в его правой руке, и пальцы всё ещё сжимали её, будто он не хотел расставаться с оружием даже в беспамятстве.       Мракоборцы засуетились. Носилки, зачарованные на левитацию, взмыли в воздух, и на них, бережно, стараясь не причинить лишней боли, уложили раненых. — Где девочка? Где Кли Фэйрчайльд?       Мракоборцы переглянулись. Они обыскали каждый куст, каждую ложбину, каждый овраг в радиусе сотни ярдов от того места, где нашли остальных. Они поднимали ветки, заглядывали под поваленные стволы, светили палочками в самые тёмные углы, где могла бы спрятаться даже мышь. Но они ничего не нашли. — Её здесь нет, — констатировал Варка, в который раз лично обошедший периметр.       Минерва Макгонагалл, стоявшая чуть поодаль, покачнулась, будто кто-то ударил её в грудь. Она схватилась за ствол ближайшего дерева, и её пальцы, побелевшие от напряжения, впились в кору, оставляя глубокие борозды. — Ищите, — приказала она, спрятав дрожащие руки в рукава мантии. — Обыщите всё! Она не могла исчезнуть.       А в это время в Министерстве магии уже знали о происшествии. Новость о том, что одну из похищенных не удалось спасти, разнеслась быстрее, чем весть о самом куполе. Журналисты, дежурившие у входа в Министерство, получили информацию из анонимного источника — как всегда, кто-то из сотрудников не удержался и слил сенсацию в обмен на пару галеонов и обещание не разглашать имя. И уже через полчаса после того, как кареты с ранеными приземлились у больницы Святого Мунго, «Ежедневный пророк» выпустил экстренное дополнение к ночному выпуску.       Заголовок был ещё более кричащим, ещё более пугающим:

«РЕБЁНОК ПОХИЩЕН: ОРЗЕ РА СКРЫЛСЯ С УЧЕНИЦЕЙ ХОГВАРТСА!»

      Текст статьи, написанный в лихорадочной спешке, изобиловал подробностями, которых не могло быть в официальных источниках. В нём говорилось о «магическом портале», о «сообщниках-вампирах», о «тайном убежище, которое Министерство безуспешно пытается найти уже несколько лет». Имя Кли Фэйрчайльд было напечатано крупными буквами, и рядом с ним — фотография девочки, сделанная, судя по всему, украдкой, в Большом зале Хогвартса, где она смеялась, запрокинув голову.       Волшебники, читавшие эту статью, чувствовали, как страх сменяется гневом, а гнев — отчаянием. Как такое могло произойти? Как преступнику удалось проникнуть в самую защищённую школу магии и похитить ребёнка прямо из-под носа у профессоров? И что теперь? Что будет с девочкой? Что будет с ними всеми?

***

      Окно вылетело внутрь вместе с рамой. И прежде чем кто-либо успел понять, что это не ветер, в комнату влетело огромное существо с непропорциональными конечностями. Хруст детской спины, которую оно сломало одним движением челюсти, прозвучал так, будто кто-то наступил на пустую пластиковую бутылку. Маленькое тело ещё дёргалось в воздухе, а потом распалось на две половины, упавшие в разные стороны.       Раньше здесь пахло тёплым молоком и стиральным порошком. Сейчас пахло железом и тем, что вытекало из крошечного мальчика, которого тварь прижимала лапой к полу, методично разрывая ему живот, словно старый пакет.       Дети метались. Один подросток попытался заслонить собой малыша. Тот же самый мальчик неделю назад помогал завязывать шнурки этому ребёнку. Сейчас его рука была оторвана по локоть, и он смотрел на неё с недоумением, пока чудовище не сомкнуло зубы на его голове. Две девочки бежали к выходу. Одна споткнулась, вторая на секунду обернулась. Она схватила подругу за руку и потащила. Они были почти у двери. Но существо просто оказалось там, куда они бежали, раньше, чем они успели моргнуть. И теперь вместо двух девочек на полу лежало что-то мокрое, сложенное гармошкой, а стена в коридоре была забрызгана так густо, что известь стала розовой.       Мальчик лет десяти попытался спрятаться под кроватью. Существо вытащило его оттуда, вцепившись в лодыжку, и дёрнуло с такой силой, что детское тело, вылетев из-под кровати, оставило на деревянных прутьях длинные красные полосы от разодранной спины. Мальчик ещё дышал, когда чудовище наступило ему на грудь, и хруст рёбер прозвучал как треск сухой ветки под сапогом.       Трое малышей сбились в углу, вцепившись друг в друга, с мокрыми от слёз лицами. Самый маленький, тот, что едва научился ходить, тянул ручонки к старшей девочке, которая пыталась загородить его своим телом. Но чудовище просто бросилось на эту кучку, и через мгновение от неё осталась только мешанина из конечностей и тряпок, медленно расползающаяся по линолеуму. Одна оторванная детская ладошка, ещё сжимавшая край пижамы, судорожно дёргалась.       Воспитательница успела выбежать из кухни с ножом и попыталась ударить существо в бок. Тварь развернулась, и одним ударом лапы снесла женщине полголовы, так что та рухнула на месте, а её тело ещё несколько секунд стояло на ногах, прежде чем осесть кулём.       Воздух в приюте стал тяжёлым, почти жидким от запаха смерти. Детские крики сменялись всхлипами, всхлипы — бульканьем, а потом наступала тишина, нарушаемая только влажным чавканьем и звуком ломающихся костей. Один мальчик, постарше, пытался ползти к чёрному ходу, волоча за собой перебитые ноги. Он сумел проползти почти до двери, когда тварь наступила ему на спину. Он не закричал, только выдохнул, и изо рта у него пошла алая пена, а потом чудовище вонзило клыки ему в затылок.       Казалось, что в этом аду не осталось ни одной живой души. Пол был залит так, что нога тонула в алой жидкости, как в грязи после дождя. Стены, ещё час назад белые и уютные, теперь были покрыты чёрными и красными брызгами. И в этой мёртвой тишине, когда чудовище уже принялось не спеша облизывать лапу, вылизывая застрявшие между когтями детские волосы и кусочки плоти, внезапно раздался звук. Сверху, со второго этажа, громко хлопнула оконная рама.       Тварь резко подняла морду. Её ноздри раздулись, улавливая свежий запах живой плоти. Она рванула вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, ломая перила своим огромным телом, и влетела в комнату, откуда только что распахнулось окно. В комнате никого не было. Только колыхались занавески на холодном ночном ветру.       Чудовище просунуло голову в проём и успело увидеть внизу, на пожарной лестнице, маленькую девочку в разорванной ночной рубашке. Она уже спрыгнула на землю и, не оборачиваясь, бежала прочь, скрывшись за углом здания в темноте, которую даже его звериные глаза не могли пронзить. Её босые пятки мелькнули в последний раз и исчезли навсегда.

***

      Ноябрьское утро вползало в Хогвартс нехотя, кутаясь в саван тяжёлого, влажного тумана. Он стелился над землёй густыми, молочными клубами, цепляясь за корни вековых деревьев и оседая на камнях ледяной росой. Небо, низкое и серое, давило на шпили замка. Выпавший накануне иней не растаял, а застыл на пожухлой траве колючей белой коркой, которая хрустела под ногами сотен студентов, словно битое стекло.       Весть о том, что всех учеников созывают на школьный двор, пронеслась по гостиным ещё затемно. Никто не объяснял причин, но тяжесть, осевшая в груди каждого после исчезновения Кли и событий в Запретном лесу, не давала надежды на добрые новости. Огромное пространство перед замком заполнили ученики всех факультетов. Гриффиндорцы стояли плотной группой у крыльца, их алые шарфы яркими пятнами выделялись на фоне серого утра. Слизеринцы держались особняком, у каменной ограды, их зелёные галстуки и серебряные гербы тускло мерцали в утреннем свете. Когтевранцы рассредоточились вдоль парапета, откуда открывался лучший обзор, а пуффендуйцы — самые многочисленные сегодня — сбились в кучу чуть поодаль, перешёптываясь и поглядывая на возвышение, где уже собрались те, ради кого все они покинули свои постели до рассвета.       Среди живых, подобно обрывкам несбывшихся снов, дрейфовали призраки. Обычно суетливые и полные собственного достоинства, сегодня они были странно притихшими. Почти Безголовый Ник застыл рядом с гриффиндорцами, его прозрачные руки были скорбно сложены на груди. Серая Дама мерцала в отдалении, едва различимая на фоне серого камня стен, а Кровавый Барон, чей вид обычно внушал трепет, теперь казался лишь ещё одной мрачной тенью в этом безрадостном утре. Даже Пивз, вечный возмутитель спокойствия, не пытался ни в кого кинуть навозную бомбу; он завис под карнизом башни, внимательно вглядываясь в тех, кто занял возвышенность. Гань Юй нигде не было видно.       На возвышении — там, где обычно профессора наблюдали за тренировками по квиддичу, — стояли люди из Министерства магии. Их было около дюжины, и все они, словно по негласному приказу, оделись в строгие тёмные мантии, лишённые каких-либо ярких деталей. Они выглядели как стая воронов, слетевшихся на падаль, — одинаково чопорные, одинаково напряжённые, с одинаково непроницаемыми лицами.       В самом центре этой группы, выделяясь ядовито-ярким пятном, стояла та, кто не нуждалась в представлении. Долорес Амбридж. На фоне серого камня и угрюмых коллег её пушистая розовая кофта казалась чем-то неприличным, почти кощунственным. Коротко стриженные волосы были идеально уложены, а на губах застыла та самая приклеенная, сахарная улыбка, которая не имела ничего общего с добротой. Она сложила свои короткие пальцы в замок перед собой и с каким-то плотоядным интересом оглядывала ряды студентов, словно пересчитывала поголовье в загоне. — Чего они ждут? — прошептал кто-то из слизеринцев. — Говорят, будут зачитывать приказ, — ответили ему. — Какой ещё приказ?       Из тумана, со стороны главных ворот, показалась одинокая фигура. Лиза Минчи вышла из утренней дымки, словно привидение, кутаясь в мантию Пуффендуя, которая сегодня казалась на пару размеров больше обычного. Её русые волнистые волосы, обычно аккуратно уложенные, сегодня были собраны в наспех завязанный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Тёмные круги залегли под зелёными глазами, придавая её лицу болезненное, измождённое выражение.       Пуффендуйцы зашевелились. Из их рядов, расталкивая однокурсников локтями, вынырнула Максин О'Флаэрти — высокая девушка-загонщица с копной чёрных волос, собранных в тугой хвост, и цепким, внимательным взглядом, который она унаследовала от своей знаменитой тёти. На её мантии, как и у всех, красовался жёлто-чёрный герб, но носила она его с какой-то особенной, почти военной выправкой. — Лиза! — окликнула Максин, подхватывая одногруппницу под локоть и увлекая за собой к краю пуффендуйской группы. — Ты где пропадала? Тут такое происходит, а ты спишь…       Лиза устало улыбнулась краешками губ и покачала головой. — Всё в порядке, Максин. Просто не выспалась. — Что случилось? — Максин вгляделась в её лицо с той прямотой, которая нередко ставила в тупик более деликатных собеседников. — Лиз, у тебя такие круги под глазами, будто ты всю ночь в подземельях просидела, — она понизила голос, оглянувшись на слизеринский сектор. — Слушай, ты ведь не была на вчерашней вечеринке? Слухи ходят, там всякое творилось… — Я ведь сказала, что не выспалась. Кошмар приснился, вот и всё, — перебила Лиза, и в её голосе, обычно мягком и певучем, проскользнули жёсткие нотки.       Амбридж вдруг перестала улыбаться и, достав из своей нелепой розовой сумочки увесистый пергамент со свинцовой печатью Министерства, сделала шаг вперёд. Тишина на площади стала абсолютной. Тысячи глаз — живых и мёртвых — устремились на маленькую толстую женщину в розовом, которая сейчас походила на жабу, изготовившуюся к прыжку. — Доброе утро, дети, — произнесла Амбридж, и её тонкий, приторно-сладкий голос, усиленный магией, разлетелся над толпой, заставляя самых младших инстинктивно поёжиться. — Благодарю за столь раннюю явку. Министерство ценит вашу сознательность, — она окинула ряды студентов долгим, оценивающим взглядом. — Сегодня я оглашу приказ, касающийся безопасности и порядка в Школе чародейства и волшебства Хогвартс, — продолжила Амбридж, разворачивая пергамент. — В свете недавних… тревожных событий, которые, к сожалению, не удалось предотвратить нынешнему руководству, Министерство сочло необходимым принять дополнительные меры.       В толпе пробежал приглушённый ропот. Кто-то из гриффиндорцев выкрикнул что-то неразборчивое, но тут же умолк под тяжёлыми взглядами министерских мракоборцев. Амбридж, не обращая внимания на шум, поднесла пергамент поближе к своим маленьким близоруким глазам и начала читать.       Она откашлялась — коротко, по-лягушачьи звонко — и, сощурившись, поднесла пергамент к самому носу. Потом, словно спохватившись, что портит образ важной чиновницы, опустила его пониже и принялась читать, растягивая слова и делая неестественные паузы, будто смаковала каждую букву. — Чрезвычайный приказ Министерства магии № 247/Б — о введении особого положения в Школе чародейства и волшебства Хогвартс. На основании статьи пятнадцатой Декрета о разумном ограничении прав волшебников и в связи с возросшей угрозой, исходящей от преступных элементов, посягающих на безопасность несовершеннолетних, Министерство магии постановляет…       Её голос — высокий, с неприятными слащавыми обертонами — плыл над толпой, и казалось, что сам туман вторит ему, закручиваясь в воронку у ног министерских чиновников. — Пункт первый. На территории Школы чародейства и волшебства Хогвартс и в радиусе пяти миль от её стен вводится чрезвычайное положение сроком на неопределённый период до особого распоряжения Министра магии. Пункт второй. Запрещаются любые несанкционированные собрания числом более трёх человек в неучебное время без письменного разрешения инспектора по чрезвычайным ситуациям.       Амбридж снова сделала паузу и мило улыбнулась, отчего у старшекурсников сводило скулы. — Пункт третий. Вводится комендантский час. С двадцати двух часов до шести часов утра всем ученикам надлежит находиться в спальнях своих факультетов. Выход за пределы гостиных без сопровождения преподавателя или уполномоченного Министерством лица запрещается.       Где-то в рядах гриффиндорцев раздался приглушённый возмущённый возглас, но он тут же стих. — Пункт четвёртый. Все внеклассные мероприятия — дуэльные клубы, кружки, факультативные собрания, спортивные тренировки — подлежат обязательной регистрации и согласованию с инспектором по чрезвычайным ситуациям. Проведение любых собраний без письменного разрешения карается отчислением.       При этих словах несколько слизеринцев переглянулись, побледнев. Дуэльный клуб, тренировки по квиддичу, даже тайные встречи в заброшенных классах — всё это теперь оказывалось под колпаком.       Амбридж перевернула страницу. Пергамент шелестел, как сухая листва, и этот звук разносился в тишине неестественно громко. — Пункт пятый. Министерство магии оставляет за собой право проводить внеплановые инспекции личных вещей учеников, их переписки и местонахождения в любое время суток без предварительного уведомления. Отказ от сотрудничества с инспектором приравнивается к признанию вины и влечёт за собой дисциплинарное взыскание вплоть до исключения.       Толпа загудела. Кто-то из когтевранцев, высокий парень с бледным лицом, выкрикнул: — Это незаконно! У нас есть права!       Амбридж медленно повернула голову в его сторону. Её маленькие глазки сузились, улыбка стала ещё шире, ещё более приторной. — Права, говорите? — переспросила она, не переставая улыбаться. — Права, милый мальчик, временно приостанавливаются для всеобщей безопасности. Вашей безопасности.       Она снова уткнулась в пергамент, не дожидаясь ответа. — Пункт шестой. Все ученики, чьи имена фигурируют в материалах расследования по факту проникновения посторонних лиц на территорию школы и последующего исчезновения несовершеннолетней, подлежат дополнительной проверке со стороны Департамента магического правопорядка. До окончания проверки и установления отсутствия какой-либо связи с особо опасным преступником Орзе Ра, а также с его предполагаемыми сообщниками, названные ученики не допускаются к занятиям и временно отстраняются от пребывания в Школе чародейства и волшебства Хогвартс.       Ропот, до этого приглушённый, вдруг взорвался десятками голосов. Амбридж сделала паузу и добавила, словно невзначай: — Остальные участники инцидента, те, кто по собственной воле или по неосторожности оказался внутри запрещённой зоны, будут вызваны для дачи показаний в Министерство магии. Рекомендую им сотрудничать. В их же интересах.       Лиза почувствовала, как Максин, стоявшая рядом, вдруг схватила её за локоть. — Это про твоих друзей, что ли, которые в купол вбежали? — прошептала она. — А есть другие претенденты? — так же тихо ответила Лиза, хотя её собственный голос дрожал. — Но как они докажут, что не связаны с Орзе Ра? — в отчаянии выдохнула Максин. — В этом и смысл, — пробормотала Лиза, и её зелёные глаза, обычно такие спокойные, потемнели. — Она хочет, чтобы их считали виноватыми. Им нужно на кого-то повесить обвинения.       Амбридж между тем продолжала: — Пункт седьмой. На период действия чрезвычайного положения все обязанности по обеспечению безопасности школы и поддержанию дисциплины передаются назначенному Министерством старшему инспектору. Директор школы и преподавательский состав обязаны беспрекословно выполнять распоряжения инспектора в вопросах, касающихся безопасности.       Она подняла глаза и торжествующе улыбнулась, глядя поверх голов учеников туда, где у главного входа, скрестив руки на груди, застыла Минерва Макгонагалл. Лицо профессора было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие край мантии, побелели до синевы.       Хогвартс молчал. И в этом молчании, густом, как утренний туман, уже чувствовалось дыхание грядущих перемен — тяжёлых, неотвратимых и ледяных.

***

      Мона чувствовала, как её сознание медленно покачивается на волнах беспамятства, то поднимаясь к поверхности, то вновь погружаясь в безмолвную глубину. Её тело казалось чужим, непомерно тяжёлым, словно его отлили из свинца. Она чувствовала движение. Это была не ходьба; её куда-то несли. Воздух вокруг вибрировал от магического напряжения. Это было мягкое, едва уловимое гудение левитационных чар. Временами её обдавало резким холодом ночного воздуха, а затем — волной сухого, спёртого тепла. Она слышала скрип колёс, хлопанье крыльев и приглушённые мужские голоса, которые доносились словно из-за толстой каменной стены. — ...осторожнее на повороте, у неё сильное истощение… — ...укус вампира? В Запретном лесу? Мерлин, что там вообще творилось…       На шее, там, где ледяные клыки Фишль коснулись кожи, пульсировала тупая, тягучая боль. Каждый удар сердца отдавался в этом месте жгучим холодом, который медленно расползался по венам.       Гул ветра сменился гулким эхом высоких потолков. Запах прелой листвы и сырости исчез, уступив место едкому, стерильному аромату антисептических зелий, сушёной полыни и старой извести. Мона почувствовала, как что-то влажное и тёплое коснулось её горла. Магия лекарей ощущалась как покалывание тысячи крошечных иголок под кожей. Это было неприятно, почти больно, но вместе с этим покалыванием в конечности начала возвращаться чувствительность. Она почувствовала под собой мягкую, прохладную простыню и тяжесть одеяла.       Мона попыталась открыть глаза.       Перед ней поплыли нечёткие пятна. Она видела силуэт — массивный, широкоплечий, загораживающий свет окна.       Кто это?       Зрение медленно фокусировалось. Она увидела очертания чёрной куртки, которую не носили волшебники, тёмные, коротко стриженные волосы с проседью на висках. Силуэт сидел на краю её койки, немного ссутулившись, и от него пахло чем-то, что Мона никогда бы не перепутала ни с чем другим: запахом дешёвого чая из участка, кожаной портупеи и холодного дождя Торнхевена.       Взгляд окончательно прояснился. У кровати, сжав её ладонь своими огромными, огрубевшими от работы руками, сидел её отец. Джефф Мегистус выглядел так, будто не спал несколько суток. Его обычно суровое, сосредоточенное лицо полицейского сейчас было искажено такой неприкрытой мукой и облегчением, что Мона почувствовала, как её собственное сердце сжимается. На его щеках виднелась трёхдневная щетина, а в глазах стояли слёзы, которые он даже не пытался скрывать. — Папа?.. — прошептала она, и на этот раз голос, хоть и сорванный, послушался её.       Джефф сильнее сжал её руку и прижался лбом к её пальцам, плечи его мелко задрожали. — Слава Богу, — выдохнул он, и в этом единственном слове Мона услышала всё то, что он не мог выразить письмами: весь свой страх за «странную» дочку, которую он отпустил в мир, который так и не смог понять. — Слава Богу, ты жива, звёздочка. — Папа?.. — повторила Мона. — Я здесь, дочка, — мужчина поднял на неё красные, опухшие глаза. — Ты как? — спросил он, и это прозвучало так неуклюже, так по-мужски беспомощно, что Мона невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Жива, — ответила она хрипло. — Кажется. — Кажется? — Джефф покачал головой, и по его щеке скатилась ещё одна слеза. — Ты была без сознания больше двенадцати часов. Мне написала профессор Макгонагалл... она сказала... — он сглотнул, не в силах продолжить. — Она сказала, что ты в опасности, что какой-то купол… что тебя укусил... — мужчина не выговорил слово «вампир», только махнул рукой. — Я всё бросил и сорвался сюда.       Он говорил сбивчиво, глотая слова, и Мона вдруг поняла, что никогда в жизни не слышала, чтобы отец так много говорил. Но сейчас слова лились из него рекой, будто прорвало плотину, за которой годами копилось всё, что он не мог сказать. — Я приехал в эту вашу больницу, а мне говорят: «Ждите». Ты была бледная, вся в бинтах, и я подумал... я подумал...       Он замолчал, стиснув зубы, и Мона увидела, как его кадык судорожно дёрнулся.       Мона лежала неподвижно, глядя на седую макушку отца, и чувствовала, как по её собственным щекам текут слёзы, обжигающие ссадины на лице. Она вспомнила, как в детстве боялась темноты, и отец сидел рядом с её кроватью, пока она не засыпала. Как он учил её плавать, держа за живот, и Мона кричала: «Не отпускай!», а он отвечал: «Никогда». Как мужчина провожал её на платформу 9¾ в первый раз и стоял до тех пор, пока поезд не скрылся из виду, а потом долго смотрел на пустые рельсы, не в силах уйти. — Пап, — прошептала Мона, и голос её предательски дрогнул. — Пап, я тебя люблю.       Она не помнила, кто сделал первый шаг — то ли она сама, забыв про боль и слабость, приподнялась на кровати, то ли он, этот огромный, всегда такой сдержанный мужчина, не выдержал и сам потянулся к ней. Но в следующий миг Мона уже чувствовала, как сильные отцовские руки смыкаются вокруг её плеч, прижимают к груди. Она обвила руками его шею и заплакала вместе с ним.       Мона почти заснула в его объятиях, когда в дверь постучали.       Стук был тихим, но в тишине больничной палаты он прозвучал как гром среди ясного неба. Джефф напрягся, его руки на спине дочери заметно сжались. Мона, всё ещё не размыкая глаз, почувствовала, как его сердце забилось быстрее. — Войдите, — сказал он нехотя, выпуская дочь из объятий.       Дверь приоткрылась с тихим, почти неслышным скрипом, и в палату шагнул Варка Торн. В полумраке палаты его мощная фигура казалась ещё массивнее, а длинное серое пальто, расшитое едва заметными защитными рунами по подолу, поглощало тусклый свет магических светильников. Он не спешил проходить вглубь, застыв у двери с вежливой полуулыбкой. Его светлые волосы, зачесанные назад, отливали сталью, а ледяные голубые глаза за долю секунды просканировали всё помещение: от капельницы до дрожащих пальцев Моны. — Доброе утро, — голос Варки был глубоким, обволакивающим и пугающе спокойным. Он шагнул внутрь, и пол под его сапогами даже не скрипнул. — Прошу простить за столь ранний визит. Мисс Мегистус, как ваше самочувствие?       Мона сглотнула, чувствуя, как пластырь на шее неприятно тянет кожу. — Я… мне лучше, спасибо, — хрипло ответила она, не рискуя смотреть ему в глаза. — Господин Мегистус, — произнёс Варка и вежливо протянул полицейскому раскрытую ладонь. — Варка Торн, Отдел магического правопорядка. Рад знакомству. — Я знаю, кто вы, — сказал Джефф, с опаской приняв рукопожатие. — Мне сообщили, что приедет следователь. — Я не следователь, господин Мегистус, — мягко поправил Варка. — Я координатор оперативной группы. Моя задача — убедиться, что ваша дочь в порядке, и, если она готова, задать несколько вопросов о том, что произошло в Запретном лесу. — Моя дочь не в порядке, — отрезал Джефф. — Она была без сознания больше двенадцати часов. Её укусил какой-то там... — он запнулся, и его челюсть напряглась. — Сейчас Моне требуется отдых, приходите в другой раз.       Варка выдержал его взгляд, не отводя глаз. В этом молчаливом противостоянии было что-то от схватки двух хищников, которые оценивают силы друг друга, прежде чем сойтись. — Мистер Мегистус, я понимаю вашу тревогу. Вы проделали долгий путь из Торнхевена. Однако сейчас мне необходимо задать вашей дочери несколько вопросов. Это касается безопасности всей школы и… судьбы похищенной девочки. — Она только что пришла в себя! — Джефф сделал шаг вперёд, заслоняя собой кровать. — Какие к чёрту вопросы? Приходите через неделю. — Боюсь, у нас нет этой недели, — Варка сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию. — Время — это роскошь, которой Орзе Ра нас лишил. Мистер Мегистус, я очень вежливо прошу вас подождать в коридоре. Это не займёт много времени. — Вы хотите допросить несовершеннолетнюю без адвоката и опекуна. В моём мире это называется «превышение полномочий».       Атмосфера в палате мгновенно наэлектризовалась. Мона видела, как между мужчинами словно натянулась невидимая струна. Глаза Варки сузились, став похожими на два ледяных кристалла. — Послушайте, коллега. Я ведь могу вас так называть? По сути, мы занимаемся одним и тем же: ловим ублюдков. Так вот ублюдок, которого ловлю Я, каждый месяц принимает форму огромного чудовища и пожирает всё, что попадётся под руку. Ублюдок, которого ловлю Я, возомнил себя революционером и собирается свергнуть Министерство и захватить Хогвартс, где учится ваша дочь. И этот же ублюдок совершил непростительную дерзость, напав на школу и похитив маленькую девочку для своих собственных невообразимых целей. Может, для забавы, может, для корма таким же ублюдкам — мы не знаем! Так вот, мистер Мегистус, я скажу прямо. Я могу вывести вас отсюда силой. Или вы можете выйти сами, сохранив достоинство и дав мне возможность делать свою работу. Что вы выберете?       Джефф стоял неподвижно. Он посмотрел на дочь, и в этом взгляде была такая невыносимая смесь боли и бессилия, что у Моны защемило под рёбрами. — Пап… — тихо позвала она, касаясь его локтя. — Всё хорошо, я поговорю с ним.       Джефф долго не отводил взгляда. Казалось, он борется с желанием просто схватить её и унести прочь из этого безумного мира. Наконец, мужчина тяжело выдохнул и обернулся к Торну. — Десять минут, — прошипел он, ткнув пальцем в сторону мракоборца. — И если ты не покинешь палату через десять минут, я вышибу тебе мозги из револьвера. И поверь, пуля быстрее магии.       Джефф вышел, громко хлопнув дверью. Варка проводил его взглядом и, как только щёлкнул замок, тяжело опустился на табурет, который только что занимал отец Моны. Он не стал доставать ни блокнот, ни перо, просто сцепил руки в замок и посмотрел на девушку. — Итак, мисс Мегистус, — начал Варка мягко, почти отечески. — Давайте начнём с самого простого. Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Укус вампира — это серьёзное испытание для организма, особенно в четырнадцать лет. — Мне уже шестнадцать, — машинально поправила Мона. — Ах да, конечно. Взрослая девушка, — он чуть улыбнулся. — Значит, вы должны понимать, в какой ситуации мы все оказались. Ваш друг, мистер Рейндоттир, утверждает, что вы вбежали в купол случайно, поддавшись порыву. Это так?       Мона замерла. Значит, Альбедо уже дал показания. — Да, — выдохнула она. — Мы испугались за Кли. Мы не думали о последствиях. — Понимаю. Храбрость гриффиндорцев заразительна, хотя вы, кажется, из Когтеврана, — Варка чуть наклонился вперёд, и его взгляд стал острее. — Теперь о главном, — Варка понизил голос до шёпота. — О чём говорил Орзе Ра? Что он хотел от четырёх простых школьников?       Мона вспомнила горящую карту. Вспомнила пепел, смешивающийся с кровью Скарамуччи. Вспомнила ледяной голос преступника: «Призраков не подчинить чужой воле». Если она расскажет о карте Гань Юй, Министерство обвинит Альбедо в сокрытии опасного артефакта. А если соврёт… — Он… он ничего не хотел, — пролепетала Мона, чувствуя, как мелко дрожат губы. — Он просто смеялся над нами. Сказал, что мы ничтожества и что Хогвартс падёт. — Вы очень преданный друг, Мона, — снисходительно произнёс мракоборец, улыбаясь её словам. — Но помните: ложь во спасение часто оборачивается петлёй на шее того, кого вы пытаетесь спасти. Орзе Ра не пощадит Кли просто потому, что вы молчите.       Варка не торопился. Он сидел, слегка подавшись вперёд, и смотрел на Мону с таким терпением, будто у него в запасе была вечность. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть постукивали по ткани мантии — размеренно, спокойно, как метроном, отмеряющий время, которое она тратила на обдумывание ответов. — Вы знаете, мисс Мегистус, — протянул Варка задушевно. — Когда я был в вашем возрасте, я тоже кое-что скрывал от взрослых. Небольшую коллекцию запрещённых артефактов, которую собирал в сарае за домом. Мой тайник нашёл отец. И знаете, что он сделал? Ничего. Просто посмотрел на меня, покачал головой и сказал: «Сынок, если уж собрался нарушать закон, делай это так, чтобы тебя не поймали». И с тех пор я стал лучше заметать следы.       Мона молчала, не понимая, к чему он клонит. — Видите ли, — продолжил Варка, наклоняясь чуть ближе, — ваш друг Альбедо — настоящий герой. Он сказал, что палатка в лесу принадлежит ему. Что он оборудовал её для своих исследований в области древней магии и что никто из вас не знал о её существовании до того, как вы оказались внутри купола.       У Моны перехватило дыхание. Альбедо взял вину на себя? Среди ночного кошмара, боли и страха он успел придумать план, чтобы защитить её? Мегистус почувствовала, как к горлу подступает комок. — Мистер Рейндоттир очень убедителен, — продолжал Варка, изучая её лицо. — Он привёл свидетелей, которые подтвердили, что он часто пропадал по вечерам в неизвестном направлении. Что он интересовался запрещёнными разделами магии. Что у него были все причины скрывать свои эксперименты.       Он сделал паузу, давая его словам осесть. — Но, знаете, мисс Мегистус, есть одна проблема. В этой палатке был идеальный порядок, и зелья были расставлены будто бы в магазине, по отделам: исцеляющие, восстанавливающие, боевые, усилители, сыворотки и тому подобное. А когда мы попросили мистера Рейндоттира перечислить эти отделы, он ничего не смог нам сказать. Не считаете это странным?       Мона открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Она попала в ловушку, которую сама же для себя и построила. — Я хочу обсудить кое-что ещё, — Варка наклонился так близко, что Мона почувствовала запах кофе и мятных леденцов. — Ваша подруга, Сахароза Вайзманн, тоже дала показания. Под давлением, разумеется. Она девочка умная, но очень впечатлительная. Ей было достаточно упомянуть, что мы можем привлечь её отца к ответственности за халатность при хранении опасных веществ в домашней лаборатории, как она тут же рассказала всё, что знала.       Мона почувствовала, как внутри всё оборвалось. Мегистус не могла винить Сахарозу, она понимала, что Вайзманн не создана для таких испытаний, не создана для лжи и противостояния с Министерством. Но от этого знания становилось только больнее. — Мисс Вайзманн сообщила нам, что в ночь на Хэллоуин вас с Альбедо не было в школе. В свете последних событий... — он сделал многозначительную паузу. — Мы гуляли, — перебила Мона, чувствуя, как пересохло в горле. — Мы просто гуляли. Хотели посмотреть на Хогсмид в праздничной иллюминации. Там никого не было, мы ни с кем не встречались. — Ни с кем? — переспросил Варка, и его бровь чуть приподнялась. — А как насчёт встречи в лесу? На опушке, где вы потом оборудовали палатку? Вы хотите сказать, что в ту ночь никто не приходил туда? Никто не ждал вас? Хотите сказать, Орзе Ра скрывался в Запретном лесу, и ваша палатка не имеет к этому никакого отношения?! — Мы не встречались с Орзе Ра, — твёрдо сказала она, хотя внутри у неё всё дрожало. — Мы даже не знали, что он в лесу. Мы просто... — Вы просто готовили палатку для него, — закончил за неё Варка. — Оборудовали лабораторию, варили зелья, собирали припасы. А потом, когда он сказал, что хочет забрать девочку, вы решили, что это уже слишком. Вы попытались разорвать с ним связь, и он наказал вас. Не убил, потому что вы были ему ещё нужны. Или потому что чувствовал благодарность за вашу помощь.       Мона смотрела на него, и в её глазах закипали слёзы. Она не знала, смеяться ей или плакать. Обвинение было таким нелепым, таким чудовищным, что у неё не находилось слов, чтобы его опровергнуть. — Это неправда, — шмыгнула Мегистус и стёрла кулаком подступающие слёзы. — Мы не помогали ему! — Мисс Мегистус, улики говорят сами за себя. Ваша подруга подтвердила ваше отсутствие в школе в ночь, когда Орзе Ра появлялся в окрестностях Хогвартса. Ваша палатка была оборудована как настоящий склад боевых зелий. Ваши друзья готовы были умереть за вас, но не выдать ваших секретов. И всё это — просто совпадение? — Да! — выкрикнула Мона, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Просто совпадение! Я не знаю, как ещё вам доказать, что я не помогала этому монстру! Я ненавижу его! Он похитил Кли, он чуть не убил моих друзей, он... — Мегистус замолчала, захлебнувшись рыданиями. — Если вы не помогали ему, — сказал он тихо. — Как мисс Фэйрчайльд связалась с ним? Уж не через тот дневник, на который именно вы ставили чары? Тот самый дневник, который ваша подруга носила с собой повсюду и в котором, как мы выяснили, вела переписку с неизвестным ей человеком. С человеком, который представился ей «Буревестником». С человеком, который, как мы теперь знаем, был не кем иным, как Орзе Ра. — Я… я не знала, что это он. Это вообще был подарок Алисы… — Считаете, что маггл в состоянии создать такие чары? — Я не знаю… — Вы не знаете, — эхом отозвался Варка. — Вы не знаете, что ваши чары помогли преступнику общаться с ребёнком. Вы не знаете, что ваша палатка в лесу, возможно, служила убежищем для него. Вы не знаете, что ваши зелья могли использоваться для его целей. Вы вообще ничего не знаете, мисс Мегистус? Или вы просто не хотите этого знать? — Простите, но вы в своём уме? Я с самого начала года страдала от неконтролируемой магии. У меня отобрали собственную палочку, потому что я разрушила потолок Астрономической башни! И вы думаете, я в состоянии заколдовать дневник таким образом, чтобы через него можно было… общаться?! — А вот это очень интересный момент. Палочкой-то вы, возможно, и не пользовались. Но при осмотре вашей палочки мы выявили, что последним заклинанием, созданным ей, было… Империо.

***

      Лондон вымок до нитки. Серая взвесь тумана смешивалась с паром, поднимающимся от решёток метро, и тяжёлым запахом выхлопных газов. Дождь висел в воздухе мелкой ледяной пылью, оседающей на коже липким холодом.       Она бежала. Каблуки её сапог отбивали дробь по мокрому асфальту, эхом отражаясь от глухих кирпичных стен. Чёрный шарф, размотавшись, хлопал за спиной, как сломанное крыло. Она не оглядывалась. В горле пересохло, каждый вдох резал лёгкие, будто она глотала осколки оконного стекла с витрины магазина, мимо которой только что пронеслась.       Мимо неё проплывали грязные ступени, перевёрнутые мусорные баки, вонь кошачьей мочи и пива. Где-то за спиной скрипнула калитка. Она нырнула в подворотню, где на стене висел сломанный фонарь, отбрасывающий на брусчатку болезненный, синий полукруг. Здесь пахло сыростью и ржавчиной. Она прижалась спиной к холодной стене, зажмурилась, силясь унять дрожь в руках. Тишина. Только где-то вдалеке гудел город да шуршали шины такси по набережной. Она перевела дыхание. Кажется, оторвалась.        Преследователь материализовался из тени, стекающей с водосточной трубы, или, возможно, стоял там всё это время, наблюдая за её тщетной пантомимой. Мужчина был невысок, но плечи его смотрелись массивно даже под безупречным серым костюмом. Ткань сидела на нём идеально, но на воротничке рубашки алел след, похожий на пятно от бургундского вина. Небритая щетина колючей щёткой покрывала впалые щёки. Золотые запонки на его манжетах тускло блеснули в свете умирающего фонаря — вещь из лучшего бутика на Бонд-стрит, совершенно неуместная здесь, в прогнивших потрохах города.       Дар речи покинул её, когда она увидела выражение его лица. — Я этого не хотел, — сказал он сквозь слёзы и весь содрогнулся.       На мгновение ей показалось, что он сейчас развернётся и уйдёт, оставив её мокнуть в этом переулке.       Вместо этого незнакомец шагнул вперёд и схватил девушку за плечи. Он наклонился к её шее, туда, где билась перепуганная, бешеная жилка. А потом была боль. Острая, яростная, пронзившая всё тело от макушки до пяток электрическим током. Она услышала хруст собственной кожи и влажный, чавкающий звук, от которого внутри всё перевернулось. Она чувствовала, как её собственная жизнь перетекает из неё в него. Сначала ей захотелось вырваться, но пальцы отказывались подчиняться, просто безвольно царапали ткань его пиджака, оставляя грязные полосы. Затем по телу разлилась странная тяжесть, и эта тяжесть была… покоем. Ужасающим покоем. Она перестала чувствовать дождь. Перестала слышать собственное сердце. Сознание схлопнулось, как увядший цветок и последнее, что она увидела, — это его кадык, дергающийся в такт глоткам, и мелькнувший на фоне мутного неба грязный карниз.       Томас оторвался от её шеи с глухим, влажным звуком. Тело девушки обмякло, сползло вниз, оставляя на стене кровавый мазок. Он вытер рот тыльной стороной ладони, и запонка брызнула алым. Он сделал шаг назад, глубоко вздохнул, успокаивая бурю в груди, которая с каждой секундой становилась лишь громче.       Из глубины подворотни бесшумно отделилась высокая, почти неестественно худая фигура. Вампир по имени Сангвини стоял, прислонившись плечом к стене, сложив длинные руки на груди. Его лицо напоминало маску аскета: острые скулы, бледность полупрозрачной бумаги, синеватые, как чернила, впадины под глазами. Взгляд его казался абсолютно пустым и скучающим.       Он едва заметно качнул головой, приветствуя Томаса. — Недолго вы держались, господин Авери. А ведь каким амбициозным мракоборцем вы были в прошлой жизни. Наверное, больно вспоминать те времена, — произнёс Сангвини почти нараспев, наслаждаясь той отвратительной картиной, что он видел. — Самообладание, дисциплина – это лишь иллюзия. Вы не можете подавлять животные инстинкты.        Томас медленно повернул голову, и в его глазах, только что затуманенных утолённой жаждой, вспыхнула ярость. Он ещё чувствовал на языке тёплую солоноватую медь, но сейчас её перебивал жгучий стыд. Самообладание? Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и запонки звякнули друг о друга. — Ты ничего не знаешь, — прорычал Томас, не оставляя в себе ни капли человеческого.       В одно мгновение его тело сорвалось с места, оставляя на мокрой брусчатке только смазанную тень. Он бросился на Сангвини с намерением разорвать эту тощую, скучающую фигуру на части — вцепиться зубами в горло, выпить досуха, чтобы навсегда заткнуть этот издевательский шёпот. Но в следующую долю секунды Томас перестал понимать, где верх, а где низ. Его собственный рывок обернулся ударом о кирпичную стену — такой силы, что из лёгких вышибло воздух, а в глазах заплясали белые искры. Сангвини просто перехватил атаку, как взрослый хватает за руку расшалившегося ребёнка, и припечатал Томаса к влажному камню.       Железная хватка сжала его горло, приподнимая так, что носки ботинок едва касались земли. Томас захрипел, пытаясь дёрнуться, но рука Сангвини была неподвижной, будто выкованной из чугуна. Тот даже не запыхался. В его бледных глазах не было ни злости, ни торжества, только прежняя усталая скука, в которую теперь примешалась капля раздражения. — Ты думаешь, что способен меня победить? Меня? — он наклонился ближе, и Томас почувствовал ледяное дыхание на своей щеке. — Когда госпожа Фишль поручила мне обучить тебя, я сразу понял, что из тебя ничего не выйдет. Ты — жалкое подобие вампира. Ты — выродок, который может лишь корчиться в канализации и доедать крысиные потроха, притворяясь, что это изысканное блюдо. Но госпожа зачем-то сохранила твою жалкую жизнь.        Пальцы Сангвини чуть сжались, и Томас закашлялся, хватаясь за его запястье, но сила была настолько неравной, что он не мог даже пошевелить этой рукой. — Слушай меня внимательно, Авери, — Сангвини почти касался губами его виска, уже не распыляясь на ненужные формальности.  — Все эти дни ты гнил в моём подвале, я кормил тебя дохлыми крысами. Уже забыл, какие они на вкус? — он выдержал паузу. — О нет, вижу по глазам. Такую дрянь не забудешь. Но я дал тебе возможность наконец вкусить молодую горячую красавицу и её ароматную кровь. И как ты мне за это отплатил? Уж не знаю, как у мракоборцев, но у нас, в ополчении, так дела не ведутся. Ты не должен кусать руку, которая тебя кормит. А ведь я могу и дальше позволять тебе есть настоящие деликатесы. Ты будешь обжираться людьми до отвала, и голод больше не будет мучить и разрывать тебя изнутри. Ну что? Это ведь неплохая плата за маленькую просьбу нашей госпожи.        Томас перестал дёргаться. Он висел на руке Сангвини, и в его глазах ярость начала смешиваться жадным желанием. — Что… что нужно? — выдавил он с хрипом.       Сангвини чуть ослабил хватку, позволяя Томасу опереться ногами о землю, но не отпуская его горло. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь тени от фонаря скользили по впалым щекам. — Всего одно условие, — прошептал он. — Одна маленькая сделка. Ты ведь знаешь, что Министерство до сих пор ищет тебя? Не найдя твоего мёртвого тела, они считают, что тебя похитили, ха-ха-ха, будто ты кому-то сдался, жаркий червяк! Но это обстоятельство играет нам и Орзе Ра на руку…        Томас попытался отвести взгляд, но Сангвини наклонил его голову, заставляя смотреть в пустоту своих глаз. — Мы разыграем твоё триумфальное возвращение после недели пропажи. Всего лишь одна маленькая сценка на благо нашего дела, что думаешь? Пятнадцать минут дела, а сколько оваций в конце. Ты боишься? — едва слышно спросил Сангвини. — Боишься предать тех, кто ещё помнит тебя человеком? Но посмотри на себя, Томас. Ты уже не человек. Ты — ничто. Никто. Ты не принадлежишь им, и не принадлежишь нам. Ты — пустое место, которое либо заполнит тьма, либо оно так и останется дырой. Но госпожа Фишль даёт тебе шанс стать частью чего-то большого.       Сангвини отпустил его горло, и Томас сполз по стене, судорожно хватая ртом воздух, хотя он уже не нуждался в дыхании, но привычка оказалась сильнее. Он сидел на мокрых камнях, у его бедра лежала безжизненная рука девушки, а в свете фонаря на кирпичах алела её кровь, уже остывающая, темнеющая, похожая на засохшее масло. Томас провёл дрожащей ладонью по лицу, смазывая капли дождя и, возможно, слёзы.       Сангвини стоял над ним, сложив руки на груди, и ждал. Тишина затягивалась, и только где-то на соседней улице прокричал запоздалый кэб, объезжая лужи. Томас поднял голову. Глаза его покраснели, но в них больше не было ярости, только тупая покорность, приправленная нарастающим голодом.  — Я согласен, — сдавленно произнёс Томас. — Я сделаю это.       Сангвини едва заметно склонил голову, и тень его длинной фигуры накрыла Томаса целиком. — Умный выбор, Авери, — он довольно растянул губы. — Госпожа будет рада. А теперь вставай. У нас ещё есть дела. 

***

      Джефф Мегистус спал на неудобном гостевом стуле: его голова тяжело опустилась на грудь, а мерное дыхание полицейского наполняло палату ощущением земного, магловского покоя. Но для Моны этот покой был иллюзией. Она лежала, уставившись в потолок, где тени от магических светильников сплетались в причудливые узоры, напоминающие щупальца того самого чёрного купола. Даже присутствие отца, его тёплая ладонь, сжимавшая её руку перед сном, не принесло облегчения. Стоило Моне закрыть глаза, как в ушах раздавался вкрадчивый, ледяной голос Варки Торна: «При осмотре вашей палочки мы выявили... Империо». Непростительное заклинание.        Мона не заметила, как провалилась в беспокойную дрёму, полную обрывков разговоров, вспышек зелёного света и чьих-то криков. Мегистус перевернулась на бок, стараясь не скрипнуть кроватью. Мона чувствовала, как голова раскалывается от боли и напряжения, и всё равно не могла остановиться.        Варка пообещал прийти на следующий день. Она боялась этой встречи. Боялась, что снова запутается в его вопросах, что снова заплачет, что он увидит её страх и использует его против неё. Варка был так убедителен в своих обвинениях, что Мегистус начинала верить, будто действительно виновата. Будто её палатка, её зелья и её неосторожность привели к этому кошмару.        К ночи Мона совсем перестала спать. Уверенность Варки была настолько сокрушительной, что в душе когтевранки начал прорастать ядовитый сорняк сомнений. Паника подступала к горлу, мешая дышать. Голова трещала от безответных вопросов. Моне до боли нужно было увидеть Альбедо или Сахарозу, до крика — убедиться, что они помнят всё одинаково. Но ей строжайшим образом запретили посещать кого-либо.       И всё же... была одна мысль, которая заставляла её сердце биться в странном, лихорадочном ритме.       Скарамучча.       Мона ощутила странный, почти болезненный трепет, вспоминая его там, на поляне. Он ведь не должен был попасть под купол. Куникудзуси пострадал больше всех, защищая её друзей, сражаясь с этим безумным мечником, пока его рука, уже сломанная и окровавленная, отказывалась слушаться. Это была её вина. Если бы она не рванулась за Кли, если бы не была такой упрямой... Скарамучча не лежал бы сейчас за несколько стен от неё.       Мона должна была увидеть его. Не только из чувства долга, но и потому, что только он, возможно, сможет ей помочь.        И вот под покровом ночи Мона осторожно спустила ноги с кровати. Босые ступни коснулись холодного кафельного пола. Она вздрогнула, но не остановилась и бесшумно выскользнула в коридор.       Палата Скарамуччи находилась этажом выше, в крыле для тяжёлых пациентов. Мона знала это из разговоров медсестёр, которые она подслушивала днём, делая вид, что спит. Теперь, крадучись по пустым коридорам, Мегистус молилась, чтобы никто её не заметил. Мракоборец у её двери, к счастью, спал. Похоже, охрану выставили только для того, чтобы никто не вошёл, а не для того, чтобы никто не вышел.       Больница Святого Мунго под покровом ночи превратилась в лабиринт шорохов и теней. Где-то за закрытыми дверями стонали больные, слышался звон стеклянных флаконов и монотонное бормотание дежурных целителей. Воздух был пропитан запахом лаванды и смерти. Мона двигалась босиком, её ступни едва касались ледяного камня.       У поста медсестёр она замерла. Целительница в очках с толстыми линзами что-то усердно записывала, не поднимая головы. Мегистус выждала, пока та повернётся за новой порцией пергамента, и юркнула в боковой проход, ведущий к палатам интенсивной магической терапии.       Мракоборец у двери Скарамуччи — высокий парень с челюстью, похожей на бульдожью, — явно не ожидал подвоха. Он лениво листал какой-то помятый выпуск «Придиры», изредка поглядывая на часы. Мона дождалась мгновения, когда за окном в конце коридора пролетела сова, отвлекая охранника резким шумом крыльев. В этот короткий миг, когда он повернул голову, Мегистус, затаив дыхание, проскользнула мимо него в приоткрытую дверь палаты. Она двигалась бесшумно, как тень, и аккуратно прикрыла створку, молясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко.       Внутри палаты было холодно. Окно было наполовину зашторено, и в узкую щель пробивался болезненно-бледный свет луны, окрашивая всё в мертвенно-серые тона. Воздух был плотным, пропитанным едким запахом настойки из бадьяна и застарелых припарок. Магические приборы на тумбочке негромко гудели, выводя на пергамент ритмичные кривые его дыхания.       Куникудзуси казался сломанной куклой, которую небрежно бросили на белые простыни. Его лицо, обычно бледное, теперь стало почти прозрачным, словно вырезанным из воска. Тёмные волосы разметались по подушке, под глазами залегли глубокие синяки. Половина его груди и левая рука были плотно обмотаны бинтами, сквозь которые проступали жёлтые пятна целебных мазей. Его дыхание было рваным, тяжёлым, с каким-то свистящим хрипом в глубине.       Мона замерла, не решаясь подойти ближе. В груди у неё всё сжалось от странного, колючего чувства. Она привыкла ненавидеть Скарамуччу, бороться с ним, но видеть его таким — беспомощным и побитым — было невыносимо.       Она осторожно опустилась на низкий стул у кровати. Её коленки дрожали. — Куникудзуси… — прошептала она едва слышно. — Слышишь меня?       Даже ресницы не дрогнули. Мона протянула руку, желая коснуться его ладони, но испугалась и отдёрнула пальцы. В голове, словно наваждение, всплывали образы той проклятой ночи в куполе. Слёзы подступили к глазам внезапно, обжигая щёки. Мона шмыгнула носом, пытаясь сдержаться, но плотину прорвало. Она уткнулась лицом в край его кровати, и плечи её мелко задрожали от рыданий. — Прости меня… — заговорила она сквозь всхлипы надломлено и несчастно. — Я такая дурочка… Боже, какая я дура! Ты говорил мне… ты предупреждал ещё тогда, на платформе. С самого начала года. А я просто… Я думала, что ты просто хочешь меня напугать, что ты просто злобный слизеринец.       Она подняла голову; глаза её покраснели, а по щекам тянулись мокрые дорожки. Она говорила быстро, глотая слова, боясь, что её услышит мракоборец, но не в силах остановиться. — Ты был прав во всём. Те слова, что ты говорил мне… про мою глупость, про то, что я притягиваю неприятности… это правда. Ты знал, что что-то случится. Я не понимаю как, но ты знал!        Мона подняла голову, глядя на его неподвижное лицо сквозь пелену слёз. Слёзы текли по её щекам, капали на его руку, и она не пыталась их вытирать. — Из-за меня пострадали все: Кли, Альбедо, Сахароза, ты... Если бы я послушалась тебя в тот день на перроне, если бы я просто вела себя тихо, ничего бы этого не случилось.       Мона на мгновение замолчала, судорожно хватая ртом воздух. Ей так хотелось, чтобы Скарамучча открыл глаза и привычно съязвил что-нибудь в ответ. Чтобы он назвал её «ведьмочкой» или посмеялся над её заплаканным лицом. Любая колкость была бы лучше этой гробовой тишины. — Пожалуйста, проснись, — прошептала она, накрывая своей холодной ладонью его неподвижные пальцы. — Просто скажи мне, что я идиотка. Я обещаю, что не буду спорить. Я соглашусь с каждым твоим словом, только проснись.       Мона плакала долго, пока слёзы не закончились, оставив после себя лишь пустоту и гудящую боль в голове. Она постепенно успокоилась, и тогда в палате стало совсем тихо. Мегистус сидела рядом, не выпуская его руки. В какой-то момент хрип в его груди смягчился. Скарамучча издал тихий, едва слышный звук, похожий на мирное сопение. Его лицо чуть расслабилось, и в тусклом свете луны Куникудзуси стал казаться… почти умиротворённым.       Мегистус смотрела на него, и в её голове мелькнула мысль, которая заставила её сердце на мгновение замереть от странного трепета. «Интересно, — подумала она, потирая опухшие глаза. — Что тебе сейчас снится?»       Она прислонилась головой к спинке стула, не отрывая взгляда от его лица. И пока больница Святого Мунго жила своей ночной, наполненной стонами и лечебными чарами жизнью, Мона Мегистус гадала, по каким дорогам бродит сейчас сознание Скарамуччи Куникудзуси…

***

      Мать Скарамуччи умерла при родах — в этом была его первая, ещё не осознанная вина, которую он пронесёт через всю жизнь. При жизни она владела бизнесом по разведению буревестников, который передавался по женской линии из поколения в поколение. Отец, Лиам Куникудзуси, занимал важный пост в Визенгамоте, судил тёмных магов и решал судьбы волшебников, чьи имена гремели на первых страницах «Ежедневного пророка». В его кабинете пахло дорогим пергаментом и кожей, а на стене висел портрет покойной жены — красивой женщины с сапфировыми глазами, такими же, как у сына. — Ты вылитая мать, — часто говорил отец, глядя на мальчика поверх очков для чтения. — Тот же взгляд.       Скарамучча не знал, хорошо это или плохо. Он не знал, как выглядела его мать вне этого формального портрета. Он не знал, какой была её улыбка или как звучал её голос. Знал лишь, что по совершеннолетии ему, возможно, достанется бизнес по разведению буревестников. Всё потому, что наследство у волшебников по женской линии было нормой в далёком Токио. Как и норма — не брать фамилию мужа и давать девочкам фамилию матери. Но в Лондоне были другие законы, и Министерство было возмущено такой дискриминацией наследников-мальчиков. Всё перевернулось, и Райдэн Эи больше не могла безоговорочно претендовать на материнский бизнес.       С сестрой Скарамучча никогда не был близок. Он считал её высокомерной стервой, которая не упускала случая ткнуть его носом в то, что он «убил» их мать. Их отношения были войной на истощение: кто первый сорвётся, кто первый заплачет, кто получит от отца больше похвалы. Отец, как мог, пытался сглаживать углы, но его работа отнимала слишком много времени. Он возвращался домой поздно, часто уставший, и единственное, на что у него хватало сил, — короткий разговор за ужином, прежде чем удалиться в свой кабинет.        И всё же жизнь Скарамуччи нельзя было назвать несчастливой. В Хогвартсе у него были хорошие приятели. Он был талантливым учеником, особенно в защите от тёмных искусств. У других преподавателей Куникудзуси также пользовался уважением, и за успехи в учёбе мальчику покупали всё, что он пожелает. Даже самые дорогие мётлы.       У него было всё. Так он думал, пока не встретил её.       Впервые Мону Мегистус он встретил на уроке зельеварения на третьем курсе.  Северус Снегг вошёл в класс с обычным мрачным выражением лица; его чёрная мантия развевалась позади, как крылья хищной птицы. В руках он держал стопку пергаментов и, не говоря ни слова, положил их на свой стол. В классе повисла напряжённая тишина. — Сегодня, — рявкнул Снегг, заставляя всех выпрямиться на своих местах. — Вы приготовите уменьшающее зелье и сдадите свои работы мне на стол. Тот счастливчик, что справится лучше всех, получит высший балл и право пропустить одно домашнее задание в этом семестре.       Приготовить уменьшающее зелье было для Скарамуччи легче лёгкого. Он практиковался всё лето, поэтому точно знал, что лучше него это зелье никто не приготовит. Куникудзуси принялся за работу, чувствуя уверенность в каждом движении. Руки двигались сами собой, отмеряя ингредиенты с хирургической точностью. Когда он закончил, в его котле было зелье ярко-зелёного цвета, без единого осадка. Скарамучча снял пробу, перелил в стеклянный флакон и поставил его на стол Снегга вместе с остальными. — Неплохо, Куникудзуси, — произнёс Снегг, бросив короткий взгляд на его работу. — Но не обольщайся.       Скарамучча не сомневался в победе. Он сел на своё место, скрестил руки на груди и стал ждать, когда профессор проверит все зелья. Он представлял, как Снегг поднимет его флакон, как объявит его имя, и все в классе посмотрят на него с завистью и уважением. Скарамучча не собирался останавливаться на этом. Через два года он планировал получить «Превосходно» на СОВ. Он должен стать лучшим. Он обязан стать лучшим.       Но когда Снегг закончил проверку, его лицо осталось бесстрастным. Профессор поднял один из флаконов — не тот, что принадлежал Скарамучче — и произнёс: — Лучшее зелье приготовила... Мона Мегистус. Высший балл.       Скарамучча почувствовал, как кровь отливает от его лица. — Кто это? — прошептал кто-то рядом. — Та, из Когтеврана, — ответил другой голос.       Скарамучча украдкой взглянул на когтевранскую часть класса и увидел худощавую девочку с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Она выглядела растерянной, почти испуганной, когда Снегг объявил её имя. Её щёки покраснели, она смущённо улыбнулась и опустила взгляд. Скарамучча почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное и липкое. Зависть. Жгучая, несправедливая зависть, от которой пересохло в горле.       Как она посмела? Как она — эта забитая, робкая когтевранка, которая вечно сидит в заднем ряду и даже не поднимает руки на уроках, — могла приготовить зелье лучше его? Он готовился всё лето. Он знал каждый нюанс рецепта!       Кто она вообще такая?!       Скарамучча стиснул зубы так сильно, что на скулах заходили желваки. Он не смотрел на неё, но чувствовал её присутствие — эту тихую, скромную девочку, которая разрушила его триумф, даже не подозревая об этом.       Следующий урок зельеварения должен был стать реваншем. Профессор Снегг снова дал им задание, на этот раз более сложное. Скарамучча работал медленно и осторожно, проверяя каждый шаг и консультируясь с учебником. Но его мысли постоянно возвращались к Моне Мегистус. Когда Снегг отвернулся к доске, Скарамучча украдкой бросил взгляд на её котёл. Когтевранка сидела за своей партой, сосредоточенно помешивая зелье, и не замечала ничего вокруг. Тогда слизеринец, не раздумывая, слегка коснулся палочкой её котла, едва заметно изменяя температуру нагрева.        Когда Мона сдала зелье, Снегг взглянул на результат, и на его лице появилось выражение ледяного презрения. — Отвратительно, мисс Мегистус. Вы не только испортили зелье, но и проявили полную некомпетентность. Отправляйтесь к профессору Макгонагалл на отработку.       Мона застыла на месте, её лицо побледнело. Она смотрела на свой котёл с таким выражением, будто не верила собственным глазам. Скарамучча отвернулся, пряча улыбку. Ему было приятно видеть её унижение, её растерянность. Это было справедливо. Мегистус не заслуживала победы в прошлый раз. Это вышло... случайно.       К Моне подбежали двое когтевранцев — Альбедо Рейндоттир и Сахароза Вайзманн. Альбедо что-то быстро шептал ей, положив руку на плечо, а Сахароза обняла Мону, прижимая её к себе. Мегистус подняла на них заплаканные глаза, и на её лице, таком потерянном и испуганном, вдруг мелькнула слабая улыбка.        Скарамучча смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри него разрастается что-то холодное и пустое. У него никогда не было ничего подобного. Может быть, на самом деле у него никогда и ничего не было?        Следующие несколько лет превратились для Скарамуччи в бесконечную череду маленьких побед, которые никогда не приносили удовлетворения. Куникудзуси находил Мону в коридорах и ронял её книги, случайно задевая плечом. Он подкладывал ей на парту перья, оставляющие невыводимые чернильные кляксы. Шептал на ухо её друзьям язвительные комментарии, когда Мегистус проваливала заклинания на уроках. Каждый раз он ждал, что чувство превосходства наконец заполнит ту пустоту внутри.        Он был просто... одинок.

***

      Лето перед шестым курсом выдалось на редкость душным. Даже в поместье Куникудзуси, расположенном на холме, где всегда гулял свежий ветер с моря, воздух казался тягучим и липким. Скарамучча проводил дни в библиотеке, изучая продвинутые разделы Защиты от тёмных искусств, или на поле для квиддича, оттачивая манёвры, чтобы ни один снитч не ускользнул от него в новом сезоне.        Однако в один из таких душных вечеров, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона, тишину поместья нарушил стук в парадную дверь. Скарамучча сидел в гостиной с книгой, когда услышал, как отец поднялся из своего кабинета. Куникудзуси выглянул в коридор и замер.        У двери стояла женщина. Её фигура, закутанная в длинный плащ из ткани, которая переливалась, как крыло ночной бабочки, не позволяла разглядеть ни лица, ни даже очертаний тела. Широкий капюшон был низко опущен, скрывая всё, кроме кончика подбородка. От неё исходил едва уловимый запах пыльных архивов и старого пергамента. Сама её неподвижность была угрожающей. Она стояла с такой царственной прямотой, словно была не гостьей, а хозяйкой этого дома, явившейся судить его обитателей. Казалось, вечерний свет боязливо огибал её фигуру, не решаясь коснуться ткани плаща. — Госпожа Рейндоттир, — в уважительном тоне произнёс отец. — Я не ожидал вашего визита. Чем обязан?       Женщина не сняла капюшон. Вместо этого она слегка приподняла палочку, и, когда заговорила, её голос был искажён, как будто говорил не человек, а зачарованный механизм.  — Мне нужно поговорить с вашим сыном, Лиам. Это срочно и не требует лишних свидетелей.        Невыразимцы — призраки Министерства. Отказать им было невозможно. Это значило бы навлечь подозрения, которые могли уничтожить карьеру любого. Мужчина кивнул, бросив взгляд на сына, и жестом пригласил женщину в свой кабинет. — Скарамучча, подойди, — сказал отец.       Внутри у парня всё сжалось. Он отложил книгу и шагнул в кабинет, где высокие окна были зашторены, а магические светильники горели тускло, создавая странные, пляшущие тени на стенах. Госпожа Рейндоттир стояла у стола, не снимая плаща. Её фигура казалась неестественно прямой, словно она была не человеком, а статуей, ожившей на краткий миг. — Оставьте нас, Лиам.       Отец колебался, но под взглядом этой фигуры в плаще он лишь коротко кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Скарамучча остался один на один с невыразимкой. Сердце его билось быстрее обычного, хотя он старался сохранять невозмутимость. Куникудзуси не знал, что ей нужно, но догадывался, что это не может быть ничем хорошим. — Садись, — сказала она.       Он сел в кресло напротив стола, стараясь не показывать страха. Госпожа Рейндоттир медленно опустилась на стул напротив него. Свет упал на её руки — тонкие, бледные, унизанные серебряными кольцами. Она положила палочку на стол, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только её дыханием, ритмичным и спокойным. — Я пришла, потому что в Отделе тайн появилось новое пророчество, — начала она без предисловий. — Оно касается твоей знакомой, Моны Мегистус.       Скарамучча ощутил, как внутри что-то ёкнуло. Мона Мегистус. То самое имя, которое он старался забыть, но которое каким-то образом всегда всплывало в самые неожиданные моменты. Он нахмурился, стараясь не выдать своего удивления. — Пророчество? — переспросил Куникудзуси с деланным равнодушием. — И что это за пророчество? — Не спеши, — осадила его Рейндоттир. — Я скажу тебе не всё, но достаточно, чтобы ты понял: ты должен помочь ему сбыться.       Скарамучча усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Я? Помочь пророчеству? С какой стати? Я не интересуюсь судьбами других людей, особенно тех, кто… — он запнулся, не договорив. — Я знаю. Я знаю, что вы с ней почти не общались последние годы. Но пророчество выбрало не её одну. Оно выбрало и тебя.       И тогда госпоже Рейндоттир пришлось рассказать то, что на бумаге было бы помечено как «совершенно секретно». Она рассказала о скором побеге Орзе Ра, о том, что он соберёт армию и что Хогвартс и Министерство окажутся в огромной опасности. Лавиной за ним пойдут ущемлённые существа: оборотни, вампиры, гоблины и даже огромные разумные пауки. Но и на этом Орзе Ра не остановится. Он возжелает отыскать таинственный древний артефакт, забытый с начала времён, — Ирминсуль. В одних сказаниях говорится о серебристо-белом дереве, в других — о палочке, созданной из того самого дерева, с помощью которой можно изменять саму судьбу, память целых поколений и народов.  — Орзе Ра глупец, если понадеялся, что в сказаниях говорят чистую правду. Где доказательства, что этот Ирминсуль на самом деле существует? — резко перебил её Скарамучча.  — Ты прав, Скарамучча. В сказаниях много лжи, но не всякая ложь остаётся ложью навсегда. Ирминсуль существует. Я знаю это, потому что мы, невыразимцы, храним не только пророчества. Мы храним память о том, что было изменено.       Она сделала паузу, и Скарамучча заметил, как её пальцы, лежавшие на столе, слегка дрогнули. — Девятнадцать лет назад в Хогвартсе училась девочка по имени Гань Юй. Она обладала редчайшим даром, позволяющим погружаться в сны других людей и видеть то, что скрыто от бодрствующего разума. Она видела будущее в снах, но однажды случайно забрела в сон человека из Министерства. И там она узнала то, что не должна была знать. — Что именно? — спросил Скарамучча, чувствуя, как внутри него нарастает холодное любопытство. — Она узнала, что Ирминсуль существует. И что кто-то — она не знала кто — уже использовал его, чтобы изменить реальность. Прошлое было переписано. Память целых поколений была стёрта и заменена новой. Гань Юй увидела, как мир выглядел до того, как Ирминсуль коснулся его. И она поняла, что всё, что они знали о своей истории, о войнах, о законах — всё это было ложью.       Рейндоттир замолчала, и в тишине кабинета Скарамучча услышал, как где-то вдалеке завыл ветер. — Гань Юй была умной девочкой, — продолжила она. — Она понимала, что её знание опасно. Она не стала никому рассказывать о том, что видела, кроме одного человека — своего друга. Гань Юй доверилась ему, думая, что он поможет ей разобраться в том, что она узнала. Но он убил её.        Скарамучча почувствовал, как по его коже пробежал холодок.  — Орзе Ра узнает об этом очень-очень скоро. И тогда его будет не остановить.        Скарамучча сидел неподвижно, переваривая услышанное.  — Вы хотите сказать, — начал он медленно — что, зная всё это, вы первым делом пришли ко мне? Неужели вы не должны рассказать обо всём кому-то из Министерства? Да ведь с такими знаниями вы можете предотвратить все эти события. Просто убейте Орзе Ра и всё! — Эти знания даны не для таких мелочей, Скарамучча. Любое событие — хорошее или плохое — ведёт к определённому исходу. Я вижу этот исход в пророчестве. И чтобы к нему прийти, нужно позволить случиться тому, чему суждено случиться.        Скарамучча вскочил с кресла так резко, что оно с грохотом отлетело назад и ударилось о стену. Его глаза горели яростью и неверием. Пальцы судорожно сжались в кулаки. Он выглядел как загнанный зверь, который вот-вот бросится на своего мучителя. — Это… это просто бред! — выкрикнул он. — Вы говорите мне, что знаете будущее, что какая-то мёртвая девочка видела прошлое, которого не было, что существует древний артефакт, способный переписывать реальность. И вы хотите, чтобы я позволил Орзе Ра собрать армию, позволил всему этому произойти, потому что так предопределено?!       Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на неподвижную фигуру Рейндоттир, которая не шелохнулась. Её искажённый голос, когда она заговорила, был таким же ровным, как и прежде, но в нём проскользнула едва заметная усталость. — Ты думаешь, я не пыталась остановить это? Я погружалась в пророчество снова и снова. И каждый раз, когда я пыталась изменить одну нить, это приводило к тому, что рвались другие. Погибали те, кто должен был выжить. Торжествовали те, кого нужно было остановить. Ты не понимаешь, как работают время и судьба. Это не река, в которую можно бросить камень и изменить течение. Это паутина. Дёрни за одну нить, и порвёшь все остальные.       Госпожа Рейндоттир сделала шаг к Скарамучче.  — Если я убью Орзе Ра сейчас, — продолжила она, — его место займёт кто-то другой. Кто-то более жестокий, более безжалостный, кто-то, кто не будет искать Ирминсуль, а просто уничтожит всё на своём пути. Судьба не терпит грубого вмешательства, её можно только направлять. Ты должен понять это, Скарамучча. Ты не можешь предотвратить события, которые уже начались. Ты можешь только изменить их исход.       Рейндоттир остановилась прямо перед ним. Скарамучча почувствовал исходящий от неё холод. Она протянула руку и коснулась его плеча; её пальцы были такими же холодными, как и её голос. — Ты должен пообещать мне, что сделаешь всё, о чём я тебя попрошу, — сказала она тихо. — Даже если ты не будешь понимать, зачем. Даже если это будет больно для тебя или для других. И самое главное: никому ни слова о том, о чём мы сегодня говорили. Моне — в первую очередь.        Разговор с госпожой Рейндоттир длился ещё почти час. Когда она, наконец, поднялась, чтобы уйти, Скарамучча сидел неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Его лицо было бледным, а в глазах застыло выражение человека, который только что увидел бездну и теперь не знал, как от неё отойти. — Ты сделаешь это, — сказала она, уже стоя у двери. — Я знаю, что сделаешь. — Почему вы так уверены? — спросил он, не поднимая головы. — Потому что ты не сможешь поступить иначе.

***

      Странно, но всё, что делал и говорил Скарамучча, в конечном счёте привело его в Больницу Святого Мунго. Почти всё. Некоторые насмешки, конечно, были лишними, но Куникудзуси добился своего: Мона вступила в дуэльный клуб и начала оттачивать навыки для предстоящей битвы. Она продолжила практиковаться в зельях и даже заключила сделку со слизеринской командой — не без его помощи. А самое главное — Мегистус не погибла в куполе. Если бы Скарамучча не договорился со Снеггом и не позволил Моне хотя бы изредка использовать палочку, рано или поздно когтевранка украла бы её. И произошло бы это в ту ночь, когда весь Слизерин праздновал победу в квиддиче. Но этой ночи могло и не быть, если бы Мегистус не помогла команде зельями. А зачем она бы ей помогала, если бы несколько месяцев назад Мона не взорвала Астрономическую башню и не осталась в долгу у слизеринцев?        Постепенно Куникудзуси остановил одну из крупнейших аномальных катастроф. Сила Мегистус всё ещё нестабильна, и госпожа Рейндоттир опасалась, что, помимо Орзе Ра, пострадают мракоборцы и невинные школьники. Будто бы Мона была бомбой замедленного действия, и Скарамучче удалось собственными силами отсрочить её взрыв.        Разумеется, госпожа Рейндоттир не сказала ему, какой ценой была достигнута эта отсрочка.       Она не рассказала, что некоторые события пришлось буквально вырвать из паутины будущего, а другие — оставить, как оставляют гниющую доску в основании дома, надеясь, что она выдержит ещё хотя бы одну зиму.