Глава 21. Визенгамот

      Шарлотта протиснулась сквозь двойные двери редакции, прижимая к груди картонный поднос с четырьмя стаканчиками кофе. Массивные, дубовые двери за её спиной мягко качнулись, едва не прищемив край её короткой бордовой юбки. Девушка ловко увернулась и зашагала по лабиринту столов, стараясь не расплескать драгоценный груз.       Редакция гудела: над головами журналистов, словно потревоженная стая птиц, метались зачарованные записки. Они складывались в самолётики, пикировали на столы, врезались в чашки с остывшим чаем и снова взмывали к высокому закопчённому потолку.       Шарлотта шла сквозь этот хаос лёгкой, почти танцующей походкой, и каждый встречный невольно провожал её взглядом. Её волосы цвета закатной мальвы были аккуратно уложены под бордовой фуражкой, украшенной чёрно-золотой отделкой; спереди поблёскивала золотая брошь, а сбоку кокетливо топорщилось длинное фазанье перо. Бордовый корсет-жилет, украшенный рядом золотых пуговиц и тонкой декоративной отделкой, облегал стройную фигуру; из-под него выглядывали пышные рукава белой рубашки с чёрно-золотой каймой. На плечах лежали декоративные чёрно-золотые накладки.       В свои двадцать два Шарлотта была, пожалуй, самым эффектным сотрудником «Еженедельного пророка». И, по горькой иронии судьбы, единственным сотрудником, не владеющим магией. — Шарлотта! — окликнул её юный колумнист из отдела спорта, едва не снеся локтем стопку корректур. — Ты не видела мои заметки о последнем матче? Я оставил их прямо здесь, а теперь они… — Пытаются улететь в форточку, — закончила за него Шарлотта, кивая на подоконник, где листок пергамента отчаянно бился о стекло, словно мотылёк. — Вон они. — Спасибо, Шарлотта! — парень метнулся к окну и поймал пергамент в последний миг, прежде чем тот выскользнул наружу. Шарлотта невольно улыбнулась. Она не могла призвать пергамент магией — магия вообще никогда ей не подчинялась, как бы отчаянно она ни пыталась. Палочка, простая деревяшка из лавки старьёвщика, давно стала скорее насмешкой над её надеждами, чем настоящим инструментом.       Шарлотта остановилась у своего рабочего места — крошечного столика в углу, заваленного кипами бумаг. Её пишущая машинка, древний магловский агрегат с потёртыми клавишами, сиротливо ждала хозяйку. Никаких самопишущих перьев, никаких зачарованных свитков. Только она, бумага и монотонный стук клавиш. Сегодня утром она уже закончила подшивать пять папок с архивными делами и перепечатала три черновика для отдела международных новостей. Без магии.       Никто не относился к ней серьёзно. Шарлотта, если честно, уже привыкла. Но сегодня всё должно было измениться. Шарлотта оглядела поднос: четыре стаканчика. Два — с чёрным кофе без сахара, для репортёров криминальной хроники; один — с карамельным латте для секретарши, вечно жаловавшейся на мигрень; и последний — с двойным эспрессо и щепоткой корицы. Для Риты Скитер.       Коридор, ведущий к кабинетам старших журналистов, был тише. Здесь не летали записки, пахло не краской, а дорогими духами. На стенах висели колдографии громких расследований: вот Рита берёт интервью у Варки Торна, вот пожимает руку министру, а вот её собственный снимок красуется на обложке с заголовком «ЖУРНАЛИСТ ГОДА». Шарлотта задержалась у последней, разглядывая надменное лицо женщины, которая могла разнести в пух и прах любую репутацию одним движением своего Прытко Пишущего Пера.       «Главное — не нервничать. Ты просто спросишь. Она может сказать „нет“. Ничего страшного», — сказала себе Шарлотта, поднимая руку, чтобы постучать.       Но когда её костяшки коснулись двери, изнутри раздался резкий, как удар хлыста, голос: — Войдите, и чтоб это было важно!       Шарлотта толкнула дверь плечом — руки были заняты подносом — и вошла.       Кабинет Риты Скитер был таким, каким его представляют себе студенты журналистского факультета, наслушавшись страшилок: роскошным, вызывающим и… невыносимо аляповатым. Стены в нём обиты тёмно-зелёным шёлком, на полу — пушистый ковёр цвета запёкшейся крови, на полках — книги в кожаных переплётах с золотым тиснением. В углу, на специальной подставке, поблёскивало Прытко Пишущее Перо — длинное, изумрудно-зелёное, заточенное до остроты иглы. Сама Рита восседала за столом красного дерева, заваленным свитками и фотографиями, и, к немалому раздражению Шарлотты, пустой коробкой из-под шоколадных лягушек, явно съеденных сегодня на завтрак.       Рите Скитер было слегка за сорок, но выглядела она так, будто пыталась убедить всех, что ей едва перевалило за тридцать. Светлые волосы были уложены в замысловатую причёску, на лице лежал безупречный макияж, подчёркивающий острые скулы и тонкие, вечно поджатые губы. Очки в роговой оправе, украшенные стразами, сидели на кончике носа. Когда Шарлотта вошла, Рита даже не подняла головы. Она что-то быстро строчила на пергаменте, и её Перо двигалось само, оставляя за собой изумрудные чернильные строки. — Кофе на стол, — бросила она, не глядя. — И если он опять остыл, я лично прослежу, чтобы тебя перевели в отдел писем от читателей. — Он горячий, мисс Скитер, — кротко ответила Шарлотта, ставя стаканчик на край стола.       Рита наконец оторвалась от пергамента и окинула Шарлотту быстрым, оценивающим взглядом. — Ладно, — сказала она, откидываясь в кресле. — Сегодня ты хотя бы не пролила. Что там у тебя? Вижу по глазам, ты пришла не просто так. У тебя лицо, как у гиппогрифа перед брачным сезоном. Выкладывай, пока я не передумала слушать.       Шарлотта глубоко вздохнула. Вот он — её шанс. Тот самый миг, ради которого она сегодня надела лучший жилет и трижды перепроверила, не выбилось ли перо из фуражки. — Сегодня в Министерстве магии состоится судебное разбирательство, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально. — Над четырьмя студентами Хогвартса… — Знаю, знаю, — перебила Рита, лениво взмахнув рукой. — «Студенческий заговор в стенах древней школы», «Дети под прикрытием тьмы», «Кто стоял за спиной беглого оборотня?» Поверь, детка, я уже придумала для них десяток заголовков. Ску-ко-ти-ща.       Она сделала ещё глоток кофе и поморщилась. — Школьники, — протянула она с отвращением. — Ну проникли они в лес, ну поговорили с этим несчастным оборотнем… кого это волнует? Их даже не пытали, — добавила Рита с таким искренним разочарованием, что у Шарлотты мурашки побежали по спине. — Вот что меня действительно интересует, — она подалась вперёд, и её глаза хищно блеснули, — так это слухи. О, эти дивные, восхитительные слухи! Говорят, наш прославленный директор Хогвартса собирается покинуть свой пост. Ты что-нибудь об этом слышала?       Шарлотта моргнула. Дамблдор? Уйти из Хогвартса? Разве это вообще возможно? — Но никто не подтверждал… — осторожно ответила она. — Слухов уже достаточно для подтверждения! — Рита расхохоталась резким, лающим смехом. — Детка, если Дамблдор действительно уйдёт — это будет настоящая сенсация. Первая полоса. Премия. Золотой котёл! — Рита мечтательно закатила глаза, и Шарлотте на мгновение показалось, что она видит перед собой не женщину, а голодного дракона, принюхивающегося к стаду овец. — Кто он на самом деле? Какие тайны скрывает за этой бородой и доброй улыбкой? Я напишу о нём книгу «Жизнь и обманы Альбуса Дамблдора», и она разойдётся тиражом больше, чем все мемуары министров вместе взятые. Чтоб мне провалиться, но я буду первой, кто докопается до правды! Я вытащу на свет все его скелеты, все его маленькие секреты, все… — Мисс Скитер, — Шарлотта набралась храбрости и перебила её. — пожалуйста.       Рита замерла на полуслове и уставилась на девушку. Кажется, никто не осмеливался перебивать её уже много лет. — Простите, — Шарлотта опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я не хотела вас прерывать. Но дело в том суде… Я могу поехать на него вместо вас? Вы сможете заняться книгой, а я… — А ты будешь сидеть в затхлом подвале Министерства и слушать, как господин Нёвиллет зачитывает обвинения четвёрке сопляков, — закончила за неё Рита. — Да! — Шарлотта подалась вперёд, и её бирюзовые глаза загорелись. — Пожалуйста, мисс Скитер. Я справлюсь, я обещаю! Я не подведу вас, мисс Скитер. Клянусь. А вы пока соберёте материал для книги… — А знаешь, — протянула она наконец, откидываясь в кресле и поправляя очки, — почему бы и нет? Мне всё равно плевать на этих детей. Пусть их судят, пусть оправдывают, пусть хоть на костре жгут, мне нет до них дела. А Дамблдор… Дамблдор не ждёт. — Да, мисс Скитер! — вскрикнула Шарлотта, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Спасибо! Огромное спасибо! Я… — Свободна, — отрезала Рита и снова уткнулась в пергамент, давая понять, что разговор окончен.       Шарлотта попятилась к двери, не веря своему счастью. Она едет на суд! Она будет настоящим репортёром, среди журналистов, мракоборцев и адвокатов!       А Рита Скитер уже строчила первые строки будущего бестселлера, мысленно перебирая компромат на величайшего волшебника столетия.

***

      Зима сползла в город сырым, липким туманом ещё в конце ноября и с тех пор ни разу не отступила. Небо, низкое и тяжёлое, словно промокшее одеяло, давило на черепичные крыши домов, на голые ветви платанов, на серый асфальт, по которому бесконечно шуршали шины автомобилей. Дождь висел в воздухе мелкой ледяной взвесью, оседая на пальто и воротниках, забираясь под мантию и пропитывая собой всё вокруг.       Мона смотрела на Лондон сквозь мутное окно съёмной комнаты на четвёртом этаже старого дома в Ислингтоне и думала, что город, кажется, забыл, что такое солнце. Она не помнила, когда в последний раз смеялась. Не помнила, когда в последний раз спала без кошмаров. Последние недели или месяцы? Время потеряло границы, расплылось в серую бесформенную массу, слилось в один бесконечный, выматывающий день, который начинался с допроса и заканчивался допросом. Её держали отдельно от всех: от Альбедо, от Сахарозы, от Куникудзуси. Следователи повторяли одно и то же снова и снова, почти с наслаждением.       Ей не разрешали писать письма. Единственным человеком, которого она видела регулярно — раз в несколько дней, и то под присмотром мракоборца, — был отец. Он приносил ей еду из магловских кафе, молча садился на стул у двери и смотрел на дочь. — Пап, — сказала она однажды, когда ноябрьский дождь барабанил по карнизу. — Ты веришь, что я невиновна?       Джефф долго молчал, разглядывая свои огромные, натруженные руки. — Мона, — тихо сказал он. — Если ты говоришь, что не делала этого... — он не закончил фразу, просто сжал кулаки так, что костяшки побелели.       Мона не стала уточнять, что он имеет в виду под «этим». Использование Империо? Пособничество Орзе Ра? Похищение Кли? Обвинений было так много, что она сама уже начинала в них путаться.       После ухода отца Мона садилась на подоконник, прижималась лбом к холодному стеклу и смотрела на улицу. Внизу, в магловском мире, текла обычная жизнь: люди спешили на работу, толкали детские коляски, выгуливали собак. Они не знали, что совсем рядом, скрытая парой охранных чар, сидит девушка, которую обвиняют в использовании Непростительного заклинания. Мона завидовала их неведению, их простоте, их свободе.       Стоило Моне закрыть глаза, как она снова оказывалась там, в Запретном лесу, под чёрным куполом, где воздух был густым и мёртвым. Она видела лицо Орзе Ра — бледное, измождённое, с серебристыми волосами, падающими на лоб. Видела его глаза, в которых не было ни злобы, ни торжества. Альбедо, распростёртого на земле, бледного, с запёкшейся кровью на виске. Сахарозу без очков, с длинным порезом на шее, неподвижную, как сломанная кукла. Кли, безмятежно спящую на спине буревестника.       Скарамучча приходил в её сны чаще всех. Мона видела его лежащим на земле: с переломанной рукой, разодранной в клочья одеждой, в луже собственной крови. Она слышала его голос, который говорил ей: «Ты погубила меня, Мегистус. Ты это понимаешь?» Она чувствовала, как его здоровая рука сжимает её плечо, не давая рвануться в черноту купола, а затем просыпалась с криком, мокрыми от слёз щеками и бешено колотящимся сердцем.       За окном тем временем осень уступила место зиме. Сначала исчезли листья с платанов. В одну особенно бурную ночь ветер сорвал их с ветвей, и наутро улица была устлана ковром из бурой, мокрой листвы. Потом начались заморозки: лужи покрывались тонкой корочкой льда, которая хрустела под ногами редких прохожих. Дождь сменился мокрым снегом, который таял, едва коснувшись земли, и от этого улицы стали ещё грязнее, ещё серее, ещё безнадёжнее. Мона наблюдала за всем этим, как наблюдают за увяданием цветка.       А потом наступил день суда.       Утро одиннадцатого декабря выдалось таким тёмным, что Мона сначала подумала, что проснулась посреди ночи. Она села на кровати, кутаясь в одеяло, и долго смотрела в окно, за которым не было видно ни неба, ни горизонта. Снежинки ударялись о стекло и тут же таяли на нём, оставляя мокрые дорожки, похожие на слёзы.       Отец пришёл рано. Он был в своём лучшем костюме — том самом, который надевал только на свадьбы и похороны, — и от него пахло одеколоном. Мона заметила, что он похудел за эти недели, и под глазами у него залегли тени, которых не было раньше. — Пора, звёздочка, — сказал он тихо, и Мона кивнула.       Они вышли из дома через чёрный ход. Улица встретила их ледяным ветром, который сразу же забрался под мантию, пробрался к коже и заставил Мону поёжиться. Отец обнял её за плечи, и она прижалась к нему, цепляясь за исходившее от него тепло, словно за единственную оставшуюся опору.       До Министерства магии они добирались на магловском такси — старом чёрном кэбе, который дребезжал на поворотах и пах бензином и кожей сидений. Мона смотрела в окно, и Лондон проплывал мимо серой, размытой лентой: одинаковые дома, одинаковые улицы, одинаковые люди под зонтами. Ей казалось, что она уже никогда не увидит этот город другим — солнечным, живым, полным красок. Зима выпила из него все соки, оставив только кости и холод.       Они добрались до Министерства магии раньше, чем Мона успела морально подготовиться. Она ожидала чего-то грандиозного — мраморных колонн, золотых статуй, магических фонтанов, — но вход для посетителей оказался до обидного прозаичным: старая красная телефонная будка на безлюдной улице, с выбитыми стёклами и запахом мочи внутри. Джефф набрал номер — шесть-два-четыре-четыре-два, — и из трубки раздался холодный женский голос: «Добро пожаловать в Министерство магии. Пожалуйста, назовите своё имя и цель визита».       В следующий миг телефонная будка дрогнула и начала опускаться. Мона вцепилась в локоть отца, чувствуя, как закладывает уши и неприятно подступает к горлу желудок. Телефонная будка уходила под землю всё глубже и глубже, пока свет с улицы не исчез окончательно и их не окутала кромешная тьма.       Когда будка, наконец, остановилась, двери распахнулись сами собой, и Мона замерла на пороге, потрясённая открывшимся зрелищем.       Атриум Министерства магии оказался одновременно великолепным и вычурным. Огромный зал уходил ввысь на добрых сто футов; пол, настланный тёмным полированным деревом, сиял так, что в нём отражались огни сотен магических светильников. Потолок был перламутрово-синим и по нему медленно плыли золотые символы, постоянно меняющиеся, складывающиеся в новые комбинации, которые Мона не успевала прочитать. Стены были отделаны тёмным деревом, а вдоль них, теряясь в перспективе, тянулись ряды каминов — десятки, если не сотни, — из которых то и дело выныривали фигуры волшебников в зелёных и чёрных мантиях.       В центре Атриума возвышался фонтан — знаменитый Фонтан Магического Братства, который Мона видела только на картинках в учебниках. Золотые статуи, выше человеческого роста, изображали ведьму и волшебника, вознёсших палочки к небу; кентавра, глядящего вдаль; гоблина с прижатыми к груди руками и домового эльфа, чьи огромные уши были почтительно опущены. Из кончиков палочек, из наконечника стрелы кентавра, из шляпы гоблина и из ушей эльфа били струи воды, сверкающие в свете магических ламп, и журчание их смешивалось с гулом голосов и хлопками прибывающих волшебников.       Мона смотрела на этот фонтан и чувствовала, как внутри неё поднимается волна отвращения. Магическое братство. Единство. Равенство. Красивые слова, за которыми — она теперь знала это точно — скрывалась ложь. Кентавры, гоблины, эльфы — все они, преклонившие колени перед волшебниками, — были не братьями, а слугами в этом мире. Им улыбались, им позволяли стоять на пьедестале, но стоило одному из них поднять голову, и его ждал Азкабан. Или смерть. — Мисс Мегистус, — раздался голос за спиной.       Мона вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял Варка Торн всё такой же безупречный, в своём сером пальто с защитными рунами. Рядом с ним Мона заметила ещё двух мракоборцев в тёмных мантиях с одинаково бесстрастными лицами. — Пора, — сказал Варка. — Вас ждут.       Отец сжал её руку, и Мона ответила ему тем же.       Волшебники и ведьмы, спешащие по своим делам, замедляли шаг и оборачивались на странную процессию: двое мракоборцев, полицейский-магл и девочка в шерстяном жакете и юбке. Лифты Министерства располагались в конце Атриума, за золотыми воротами, и представляли собой тесные кабинки. Мона вошла внутрь и прижалась к стене, стараясь занимать как можно меньше места. Отец встал рядом, заслоняя её от чужих взглядов. Варка Торн нажал какую-то кнопку, и лифт дёрнулся, заскрежетал и пополз ещё глубже под землю. — Уровень четвёртый: Отдел регулирования и контроля над магическими существами, Отдел по связям с гоблинами, Консультационный центр по борьбе с вредителями, — объявил безликий женский голос, и двери лифта на мгновение разошлись, впуская тощего волшебника с огромной папкой в руках. — Уровень шестой: Департамент магического транспорта, Сеть Летучего пороха, Контроль над мётлами, Порталы.       Мона почувствовала, как желудок сжимается. Они всё спускались, и с каждым уровнем она всё сильнее чувствовала, что приближается к чему-то неизбежному и страшному. — Уровень седьмой: Департамент магических игр и спорта, Штаб-квартиры Британской и Ирландской лиг квиддича, Официальный клуб игроков в плюй-камни. — Уровень девятый: Отдел тайн.       При этих словах Мона невольно вздрогнула. Отдел тайн. Там работает мать Альбедо, загадочная госпожа Рейндоттир, невыразимка, которую никто никогда не видел, но о которой ходили самые невероятные слухи. Мона знала об этом отделе только то, что знали все: он занимается самыми тёмными и опасными секретами магического мира, и ни один обычный волшебник не имеет права даже приближаться к его дверям.       Двери лифта разошлись в стороны, и Мона вышла в коридор, который разительно отличался от великолепия Атриума. Здесь не было ни полированного дерева, ни золотых светильников, ни фонтанов. Вместо этого — грубый камень стен, низкие сводчатые потолки, холод и сырость и редкие факелы, бросающие на пол дрожащие тени. Этим стенам было сотни лет, и за эти века они впитали в себя столько человеческого ужаса, что он, казалось, проступал сквозь камень, как плесень.       Их повели по длинному коридору, мимо массивных дверей с железными засовами, мимо ниш, в которых стояли статуи крылатых существ со свирепыми лицами, мимо факелов, которые гасли при их приближении и загорались снова, когда они проходили.       Наконец они остановились у высокой двустворчатой двери, украшенной резьбой с изображениями древних судов: волшебники в мантиях, преступники в цепях, вспышки палочек и — Мона вздрогнула — фигуры, корчащиеся в пламени. Мегистус шла между отцом и Варкой Торном, стараясь не смотреть на стены, которые, казалось, смыкались за её спиной. Факелы чадили, воздух был спёртым и холодным, а в голове билась одна-единственная мысль: «Где они? Где Альбедо? Где Сахароза?» И словно в ответ на её безмолвную мольбу из бокового прохода послышались шаги. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, гулко и часто.       Альбедо появился первым. Его светлые волосы, всегда такие аккуратные, были заплетены в тугую косу, но из неё выбилось несколько прядей, которые он, видимо, даже не пытался заправить. Официальный костюм сидел на нём всё так же безупречно, но под безупречной тканью проступала неестественная худоба. Рейндоттир похудел, осунулся, и от этого черты его лица стали острее и жёстче. Под глазами залегли следы бессонных ночей, проведённых в больничных палатах и допросных. Но взгляд — этот спокойный, внимательный, чуть отстранённый взгляд, который Мона знала с детства, — остался прежним.       Рядом с ним, чуть отставая, шла Сахароза. Мона помнила её цветущей, немного рассеянной, с вечно сползающими на нос очками и растрёпанными волосами. Сейчас Мегистус видела перед собой девушку, которая словно уменьшилась в размерах: плечи её поникли, щёки впали, а медовые глаза, обычно такие живые и любопытные, потускнели. Губы её были искусаны в кровь. Но когда Вайзманн увидела Мону, в её глазах что-то вспыхнуло. Очки Сахарозы, как всегда, сползли на кончик носа, и она поправила их привычным нервным жестом.       Время замерло. Мона не помнила, как сорвалась с места. Просто в один миг она стояла, а в следующий — уже бежала, и каменный пол гулко отзывался под её каблуками. Она не видела, как Варка Торн сделал знак своим людям не вмешиваться. Не слышала, как отец тихо выдохнул за её спиной. Всё, что существовало в этот момент, — Альбедо и Сахароза, которые тоже рванулись ей навстречу.       Они столкнулись в центре коридора — три фигуры, три измученных, истерзанных души, которые слишком долго были лишены друг друга. Мона врезалась в Альбедо первой, обхватила его руками, прижалась лицом к его груди и почувствовала, как его руки смыкаются вокруг неё. Он был тёплым. — Альбедо, — выдохнула Мегистус. — Альбедо, я так скучала… — Я тоже… Очень скучал.       Сахароза врезалась в них сбоку, обхватила обоих руками, и Мона почувствовала, как её плечо намокает от чужих слёз. Вайзманн плакала навзрыд, не сдерживаясь, как плачут дети, когда теряются в толпе, а потом находят родителей. Её худые плечи тряслись, очки совсем съехали набок, но она, кажется, этого даже не замечала. — Я думала, что больше никогда вас не увижу, — всхлипывала Сахароза, уткнувшись лицом куда-то между плечом Моны и плечом Альбедо. — Мне говорили, что вы... что вас... что всё будет хорошо, но я не верила, я не могла верить, я...       Альбедо закрыл глаза, и одна-единственная непрошенная слеза скатилась по его щеке. Он не издал ни звука, только сильнее прижал к себе обеих девушек и замер так на долгие, бесконечные секунды.       Они стояли втроём, сплетённые в один живой узел, и время текло мимо них. Никто из мракоборцев не решался их прервать. Джефф Мегистус, стоявший у стены, отвернулся и украдкой вытер глаза рукавом. Наконец, медленно, нехотя, они начали размыкать объятия. Сахароза отстранилась первой, вытирая мокрое лицо рукавом мантии и безуспешно пытаясь водрузить очки на место.       В этот момент Мона сделала шаг назад, чтобы прийти в себя, и её взгляд скользнул за плечо Альбедо.       Скарамучча стоял там.       Всё, что Мегистус чувствовала секунду назад — облегчение, радость, тепло, — схлынуло, сменившись чем-то совершенно иным, чему она не могла подобрать названия. Её сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова забилось, но по-другому. Мона смотрела на него и не могла поверить своим глазам. Он выглядел… здоровым. Исчезла мертвенная бледность, которая была на его лице в Запретном лесу, исчезли тени под глазами, и даже его осанка казалась более уверенной. Правой рукой он слегка касался стены, и Мона заметила, что движется она свободно, без боли. Простая тёмная мантия сидела на нём безупречно, и он стоял, чуть склонив голову.       Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что Мона почувствовала его в горле. Слёзы, которые она только что вытерла, нахлынули с новой силой, застилая глаза, и она сделала шаг вперёд, сама не понимая, что делает. Ноги сами несли её вперёд, сквозь холодный воздух коридора, сквозь отсветы факелов, сквозь всё, что разделяло их последние недели. Она бежала к нему так, будто от этого зависела её жизнь и, возможно, так оно и было. Потому что все эти недели, проведённые в изоляции, она думала о нём.       Мона врезалась в него всем телом. Её руки обхватили его, и она прижалась лицом к его груди. Мегистус почувствовала, как его тело напряглось на одно короткое, мучительное мгновение. Руки неуверенно зависли в воздухе, не решаясь коснуться её. Скарамучча стоял, как каменное изваяние, и Мона испугалась — вдруг она ошиблась, вдруг он оттолкнёт её, вдруг всё, что она себе напридумывала, было лишь плодом её воображения?       А потом его рука медленно опустилась на её спину, словно он сам не до конца верил, что это происходит. Пальцы его коснулись ткани её жакета, и Мона почувствовала, как они дрожат. А потом Куникудзуси обнял её крепче, притянул к себе и уткнулся лицом в её волосы. — Ведьмочка, — прошептал он со знакомой хрипотцой. Только Мегистус уже успела от неё отвыкнуть и вдруг вздрогнула. У него всегда был такой голос? — Ты совсем с ума сошла. — Даже в такой момент ты не можешь просто помолчать…       В коридоре воцарилась тишина. Альбедо и Сахароза стояли поодаль и смотрели на них с каким-то тихим пониманием, которое приходит только после того, как переживёшь общую беду. Джефф Мегистус переминался с ноги на ногу и делал вид, что изучает трещину в стене, хотя его глаза подозрительно блестели. Даже мракоборцы, эти безликие стражи Министерства, на мгновение утратили свою обычную невозмутимость: один из них кашлянул в кулак, другой отвернулся, делая вид, что проверяет застёжки на наручниках. — Ты поправился, — сказала она, нащупав чужие бока. Или это был пресс? — Тебя, что, здесь откармливали всё это время?       Скарамучча фыркнул, и уголок его губ дрогнул в знакомой кривой усмешке. — А ты, как я погляжу, всё такая же наглая. Хотя… — он склонил голову, разглядывая её с притворной задумчивостью, — похудела. Голодом морили что ли? — Не морили, — Мона шмыгнула носом и попыталась улыбнуться, но у неё вышла какая-то жалкая гримаса. — Просто их еда в горло не лезла. — Сентиментальная дура, — констатировал Скарамучча без тени злобы.       Он поднял свободную руку, и Мона невольно замерла, глядя, как его пальцы едва заметно, почти невесомо касаются её скулы. Он убрал прядь волос, прилипшую к мокрой щеке, и Мона почувствовала, что снова начинает задыхаться. — Дела у нас скверные, — Скарамучча произнёс это, едва отстранившись.       Его правая рука всё ещё лежала на плече Моны, но взгляд уже скользнул поверх её головы — к Альбедо и Сахарозе, которые стояли поодаль. Мегистус вытерла глаза рукавом и заставила себя выпрямиться. — Что ты имеешь в виду? — Мой отец заявил самоотвод.       Альбедо шагнул ближе, и его лицо, только что смягчённое встречей, снова стало жёстким. — Лиам Куникудзуси? — переспросил он. — Он самый, — Скарамучча убрал руку с плеча Моны и опёрся спиной о стену. — По правилам Визенгамота судья, состоящий в кровном родстве с подсудимым, не имеет права рассматривать его дело и участвовать в заседании. Отец подал прошение о самоотводе вчера вечером. Его удовлетворили. — Значит, мы лишились союзника, — сказал Альбедо. — Не просто союзника, — Куникудзуси покачал головой. — Мой отец — одна из самых влиятельных фигур в Визенгамоте. Пока он входил в состав суда, никто не посмел бы вынести обвинительный приговор без железных доказательств. Теперь заседание будет вести Нёвиллет, Главный Чародей Визенгамота. Он нейтрален. Это и хорошо, и плохо. — Почему плохо? — не поняла Сахароза. — Если доказательства обвинения будут убедительнее наших слов, он вынесет обвинительный приговор, — пояснил Альбедо. — Именно, — Скарамучча кивнул. — А значит, нам нужно быть вдвое убедительнее. Никаких истерик, никаких слёз. Он не из тех, кого можно разжалобить.       Он перевёл взгляд на Мону. Та всё ещё стояла рядом. Скарамучча наклонился к ней достаточно близко, чтобы остальные не услышали: — Ты слышишь меня, Мегистус? Соберись. Твоя палочка — главная улика. Они будут давить на тебя сильнее всех. Если ты сорвёшься, мы все пойдём ко дну.       Мона встретила его взгляд. В её глазах ещё блестели слёзы, но подбородок уже был вздёрнут. — Я не сорвусь. — Вот и хорошо, — Куникудзуси выпрямился. — Потому что второго шанса у нас не будет.       Двери зала суда медленно разошлись с протяжным скрипом. Скарамучча первым шагнул вперёд, и на мгновение его фигура заслонила свет факелов. Остальные последовали за ним. Они шли цепочкой, словно солдаты, которым предстояло вступить в бой, и каждый шаг гулко отдавался под каменными сводами.       Зал суда номер десять оказался именно таким, каким Мона его себе представляла по рассказам и учебникам истории магии. Огромное помещение уходило ввысь на несколько этажей; стены из тёмного, почти чёрного камня были испещрены тонкими трещинами, в глубине которых мерцал слабый зеленоватый свет. Ряды скамей поднимались амфитеатром, и на них уже сидели члены Визенгамота — около полусотни ведьм и волшебников в пурпурных мантиях с вышитой серебром буквой «В» на груди. Их лица терялись в полумраке, но Мона кожей ощущала десятки оценивающих взглядов.       В центре зала, на возвышении, стояло массивное кресло Главного Чародея — высокое, с прямой спинкой, украшенное резьбой в виде скрещённых палочек и весов. Оно пока пустовало. Перед возвышением, на уровне пола, стояли четыре стула для подсудимых; на их подлокотниках тускло поблёскивали ржавые цепи.       Позади стульев, за невысоким барьером, тянулись скамьи для зрителей и прессы, заполненные до отказа. Мона заметила несколько знакомых лиц: журналистов из «Ежедневного пророка», которых видела на колдографиях; каких-то чиновников Министерства с толстыми лицами и — она вздрогнула — Долорес Амбридж. Та сидела в первом ряду, сложив пухлые руки на коленях, и её приторная улыбка сияла в полумраке, как фальшивая монета. Рядом с ней, согнувшись над блокнотом, сидела девушка с розовыми волосами в бордовой фуражке — видимо, репортёр. — Прошу подсудимых занять свои места, — раздался голос Варки Торна.       Они прошли к стульям. Мона села, чувствуя, как холод дерева пробирается сквозь одежду. Цепи на подлокотниках тихо звякнули, но не сомкнулись. Рядом с ней, слева, опустилась Сахароза. Вайзманн держалась прямо, но её пальцы, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Справа сел Альбедо. Он выглядел спокойным, только желваки на скулах выдавали напряжение. И крайним сел Скарамучча, заняв место с противоположного края.       В зале стоял гул: журналисты что-то строчили в блокнотах, члены Визенгамота переговаривались, кто-то из зрителей наклонялся к соседу, обмениваясь комментариями. Мона поймала обрывок фразы: «...совсем ещё дети...» — и не поняла, было это сказано с сочувствием или с осуждением.       А потом двери позади возвышения распахнулись, и в зал вошёл Главный Чародей Нёвиллет.       Он был высок — выше, чем Мона ожидала, — и двигался с особой, тягучей грацией. Его мантия была не пурпурной, как у остальных судей, а глубокого тёмно-синего, почти чёрного цвета и ниспадала с плеч тяжёлыми складками, словно вода. Длинные серебристые волосы были перехвачены на затылке простым кожаным шнурком и струились по спине, доходя почти до пояса. Лицо его казалось одновременно молодым и древним: высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, сжатые в спокойную, лишённую всякой эмоции линию. Глаза были бледно-голубыми, почти прозрачными, и смотрели на мир с отстранённым, всепонимающим выражением.       Он поднялся на возвышение и занял своё место в кресле. В зале мгновенно воцарилась тишина. — Визенгамот, — произнёс Нёвиллет, и его голос, низкий и звучный, разнёсся под сводами, как удар колокола, — объявляю заседание открытым.       Он обвёл зал медленным взглядом. Его глаза на мгновение задержались на Моне, и она почувствовала странное, необъяснимое ощущение, будто он читает её мысли и знает, как сильно она его боится. — Сегодня, — продолжил он, — мы рассматриваем дело номер триста сорок семь дробь девяносто шесть — «Министерство магии против Альбедо Рейндоттира, Сахарозы Вайзманн, Моны Мегистус и Скарамуччи Куникудзуси». Подсудимые обвиняются в следующем: незаконном проникновении в Запретный лес в нарушение школьных правил и приказов Министерства; создании и хранении опасных магических веществ без соответствующего разрешения; сокрытии информации, имеющей значение для безопасности школы и магического сообщества; использовании Непростительного заклинания.       По залу пробежал ропот. Мона почувствовала, как у неё пересохло в горле. «Империо». Одно слово, которое могло разрушить всё. — Обвинение представляет старший следователь Департамента магического правопорядка Варка Торн, — Нёвиллет кивнул в сторону мракоборца, который стоял за кафедрой обвинителя. — Защиту подсудимых представляет…       В зале повисла напряжённая тишина. Нёвиллет обвёл взглядом пустующее место защитника, затем перевёл глаза на подсудимых. — Кто представляет защиту?       Никто не ответил. Члены Визенгамота зашептались друг с другом. С задних рядов донёсся чей-то смешок. Мона сидела, вцепившись в подлокотники, и чувствовала, как холод расползается от живота к конечностям. — Суд не может продолжаться без представителя защиты, — произнёс Нёвиллет. — Если никто не явится в течение… — Прошу прощения за опоздание.       Двери зала распахнулись. В проёме стоял Альбус Дамблдор.       Он был облачён в парадную мантию глубокого бордового цвета, расшитую золотыми звёздами по подолу и рукавам. Длинная серебряная борода была аккуратно расчёсана, очки-полумесяцы поблёскивали в свете факелов. Он шагнул в зал, и его походка оставалась спокойной, почти неторопливой, словно он прогуливался по коридорам Хогвартса. — Директор Дамблдор, — произнёс Нёвиллет удивлённо. — Вы желаете выступить в качестве представителя защиты? — Именно так, — Дамблдор доброжелательно улыбнулся. — Я хорошо знаю этих молодых людей. Считаю своим долгом проследить, чтобы правосудие свершилось в полной мере.       С задних рядов донёсся шёпот. Амбридж подалась вперёд, её глаза сузились. Варка Торн, стоявший за кафедрой обвинителя, чуть склонил голову, но не произнёс ни слова. — Что ж, — проговорил Нёвиллет после короткой паузы. — Займите своё место, директор. Визенгамот готов приступить.       Дамблдор прошёл к скамье защиты и опустился на стул с таким видом, словно собирался выпить чаю в своём кабинете. — Слово предоставляется обвинению, — объявил Нёвиллет.       Варка Торн поднялся из-за своей кафедры и вышел в центр зала. Он заложил руки за спину и начал говорить: — Уважаемый суд. Девятого ноября сего года, около полуночи, на территории Запретного леса, прилегающей к Школе чародейства и волшебства Хогвартс, появилась магическая аномалия неизвестного происхождения — так называемый «купол». Он охватил значительную часть леса и создал угрозу для жизни всех, кто находился внутри. Четверо подсудимых, проигнорировав прямые приказы преподавателей и мракоборцев, самовольно проникли в указанную зону. — мужчина сделал паузу, обводя глазами судей. — Этот факт не оспаривается. Подсудимые признали его на предварительных допросах. Но это не единственное, в чём они обвиняются. В ходе расследования в Запретном лесу была обнаружена палатка, принадлежащая одной из подсудимых — Моне Мегистус. Внутри палатки находилась лаборатория, оборудованная для производства боевых зелий и других опасных магических составов.       По залу пробежал взволнованный гул. Торн выдержал паузу. — Но это не самое серьёзное. При проверке волшебной палочки Моны Мегистус было обнаружено, что последним заклинанием, сотворённым с её помощью, было «Империо».       Ропот усилился. Нёвиллет поднял руку, призывая к тишине. — Защита может задать вопросы, — произнёс он.       Дамблдор поднялся со своего места с той же спокойной грацией. — Благодарю, Главный Чародей, — он подошёл к центру зала и остановился напротив Торна. — Господин Торн, не могли бы вы уточнить для суда: кто именно исследовал палочку мисс Мегистус и каким методом? — Исследование проводил отдел магической криминалистики под моим руководством, — ответил Варка. — Использовался стандартный метод «Приори Инкантатем» с применением усилителя магического следа. — Стандартный метод, — повторил Дамблдор. — А теперь скажите, господин Торн, — он поправил очки, — проводился ли перед этим исследованием анализ палочки на предмет постороннего вмешательства? В частности, проверялась ли возможность того, что заклинание было сотворено не мисс Мегистус, а кем-то другим, кто имел доступ к её палочке?       Варка чуть прищурился. — Мы не нашли следов постороннего вмешательства. — Не нашли или не искали?       Торн помолчал, затем ответил: — Следов постороннего вмешательства обнаружено не было. Но эксперты-криминалисты не исключают, что палочкой мог воспользоваться другой волшебник.       Дамблдор кивнул и сменил тему: — Позвольте задать ещё один вопрос. Кому, по вашему мнению, принадлежала палатка, оборудованная под лабораторию? — Моне Мегистус. — Была ли мисс Мегистус задержана непосредственно в этой палатке? — Нет, — признал Торн. — Она была найдена без сознания в нескольких сотнях ярдов от палатки. — И каким же образом вы установили, что палатка принадлежит именно мисс Мегистус? — Там были найдены её вещи. Кроме того, мистер Рейндоттир подтвердил, что палатка принадлежит ему и мисс Мегистус, и что лаборатория была оборудована для их совместных исследований.       Дамблдор медленно повернулся к Альбедо. — Мистер Рейндоттир, — произнёс он. — Не могли бы вы пояснить суду, какова была цель этих исследований?       Альбедо поднялся со своего места. — Мы изучали свойства магических растений и их применение в зельеварении, — ответил он ровным голосом. — В частности, нас интересовало влияние лунных фаз на активность ингредиентов. Мона помогала мне в практической части исследований. Мы неоднократно консультировались с профессором Стебль и профессором Флитвиком. Они могут подтвердить.       Торн сделал шаг вперёд. — И тем не менее, — сказал он, — вы практиковались в изготовлении боевых зелий. — Не отрицаю, — спокойно сказал Альбедо. — Но позвольте спросить: вы уверены, что зелья, которые мы изготавливали, запрещены Министерством?       Варка помедлил. Мона видела, как его челюсть чуть напряглась. — Миссис Николь Торн, — произнёс судья, перебирая перед собой бумажки с отчётами и исследованиями. — Вы, кажется, изучали зелья, найденные в палатке. Что вы можете сказать о них?       Нёвиллет несколько раз постучал судейским молотком, и под стихающий гул медленно поднялась Николь Торн. Она встала ровно, сложив руки перед собой, и ответила, глядя то на Главного Чародея, то на Мегистус. — Уважаемый суд, в ходе исследования зелий, найденных в палатке, я не обнаружила опасных или запрещённых составов. Но не могу отрицать, что некоторые из них действительно могли бы представлять опасность для других учеников или самого Хогвартса. Однако, насколько нам известно, никаких подобных эпизодов зафиксировано не было. К тому же ученики позаботились о том, чтобы палатка стояла достаточно далеко от школы.       Зал будто бы остался недоволен этим ответом. Николь коротко кивнула сначала Нёвиллету, потом Варке и поспешно села, оставив Мону в лёгкой растерянности. Мегистус никогда не задумывалась о том, какие зелья готовит: ею двигал самый обычный интерес, и неважно было, запрещено это зелье или нет. Она наивно полагала, что палатку никогда не найдут. И вот сейчас девушка лихорадочно гадала: солгала ли Николь или же ей просто повезло? — Хорошо, с этим разобрались, — пробормотал Нёвиллет и ненадолго застыл, изучая лежавшие перед ним пергаменты. Мужчина тут же поднял голову, найдя в записях интересующий его момент. — А что сторона защиты может сказать о том, что ученики снабжали Орзе Ра этими зельями? — Прямых доказательств нет, — твёрдо заявил Дамблдор. — Есть ли у стороны обвинения прямые доказательства того, что кто-либо из подсудимых добровольно вступал в контакт с Орзе Ра до событий девятого ноября? — громко и медленно произнёс директор, обращаясь будто бы ко всему залу. — Есть сведения, — раздался писклявый приторный голос со скамей.       Четверо подсудимых развернулись и столкнулись взглядами с Амбридж, едва сдерживающую хитрую ухмылку. Журналистке около неё пришлось чуть потесниться, чтобы женщина смогла выйти на свет и предстать перед всеми в безупречном розовом пиджаке и юбке с оборками на подоле. — Да-да, мисс Амбридж, — поторопил её Нёвиллет, жмурясь то ли от усталости, то ли от бликов, отражающихся от одежды. — Вы говорили, у вас есть сведения. Раскройте их, пожалуйста, суду. — В ночь на Хэллоуин, — отчеканила она и повернулась к подсудимым, чтобы увидеть их реакцию. Кажется, они сразу поняли, о чём пойдёт речь, и напряглись, внимательно слушая. — Пока все ученики праздновали в Большом зале, трое шестикурсников, а именно Рейндоттир, Куникудзуси и Мегистус, сбежали в Запретный лес. — Позвольте возразить, ваша честь, — вскочил Альбедо, но Мона тут же схватила его за руку и потянула обратно. Вид у неё был более чем испуганный. — Мистер Рейндоттир, я ещё не разрешал вам отвечать. Сохраняйте терпение, — строго отрезал Нёвиллет и вновь постучал молотком. — Мисс Амбридж, кто снабдил вас этой информацией? — Ах, вы не поверите, сколько в школе учеников готовы сотрудничать, лишь бы приструнить этих малолетних уголовников. Я всего лишь вежливо попросила их посодействовать. — Вы лжёте! Каждое ваше слово — ложь! — Мистер Рейндоттир, вы будете удалены из зала! — рявкнул Нёвиллет, и его молоток снова грохнул о деревянную подставку.       Двое мракоборцев в тёмных мантиях шагнули вперёд и взяли Альбедо под руки. Он попытался вырваться, но Мона успела схватить его за руку и сжала ладонь так крепко, что побелели костяшки. — Не надо.       Альбедо посмотрел на неё с такой мукой, что у Моны сжалось сердце, но он кивнул и позволил увести себя. Двери с глухим стуком закрылись за ним, и в зале повисла тишина. Лицо Моны горело, но она заставила себя выпрямиться и посмотреть на судью. Сахароза сидела рядом, её пальцы дрожали, но она молчала, вцепившись в край скамьи. Скарамучча выглядел спокойным, почти безразличным, но Мона чувствовала его взгляд на своём затылке, как холодное лезвие.       Нёвиллет перевёл взгляд на Амбридж, которая всё ещё стояла на свету, сложив пухлые ручки на груди. — Итак, мисс Амбридж, вы утверждаете, что в ночь на Хэллоуин трое подсудимых самовольно покинули школу и направились в Запретный лес. С какой целью? И что вы можете сказать в подтверждение своих слов?       Амбридж улыбнулась той самой приторной улыбкой, от которой у Моны свело зубы. — У меня есть свидетель, который видел их там. — Тогда позвольте несколько вопросов к стороне обвинения, уважаемый суд.       Все головы повернулись к Скарамучче. Нёвиллет коротко кивнул. — Думаю, стоит сразу объяснить, что мы делали так далеко от Хогвартса, — невозмутимо продолжил Куникудзуси. — Мы просто гуляли по Хогсмиду. Если хотите знать всю правду, то я пригласил Мону на свидание. А Рейндоттир просто пошёл за нами, потому что приревновал. Так мы и оказались в лесу.       Мона почувствовала, как кровь приливает к щекам. Свидание? Что он несёт? Она хотела возразить, но Скарамучча, не оборачиваясь, чуть заметно качнул головой, будто бы говоря: «Доверься мне». — Мисс Амбридж, — продолжил он, поворачиваясь к ней, — вы утверждаете, что ваш свидетель видел нас в палатке. Но если свидетель действительно там был, он должен был видеть и того, от кого мы прятались. Так скажите же нам, мисс Амбридж, кто это был? Кто нас преследовал? Кто заставил нас искать убежище в палатке?       Амбридж открыла рот, но не издала ни звука. Её лицо, обычно такое румяное и улыбчивое, вдруг побледнело. Она явно не ожидала такого поворота. — Я… я не знаю, о ком вы говорите, — выдавила она, наконец. — Мой свидетель не говорил, что вы от кого-то прятались. — Значит, ваш свидетель видел нас, но не видел того, кто нас преследовал? — переспросил Скарамучча, и его голос стал ледяным. — Как это удобно. Вы видите то, что хотите видеть, и не замечаете того, что не вписывается в вашу теорию. Но давайте я скажу вам, что на самом деле произошло в ту ночь.       Он сделал шаг вперёд, и теперь все взгляды в зале были прикованы к нему. Мона смотрела на него и видела, как Куникудзуси меняется на глазах — из равнодушного слизеринца в человека, который готов сражаться до конца. — В ту ночь кентавры выслеживали Орзе, — сказал он громко и отчётливо, так что его услышали даже в последних рядах. — Я знал, что Орзе Ра в Запретном лесу, потому что нашёл следы его присутствия ещё за несколько недель до Хэллоуина.       Репортёры замерли, забыв о перьях. Даже Нёвиллет, обычно такой невозмутимый, подался вперёд, нахмурившись. — Я ненавижу Орзе Ра. Ненавижу его всей душой. Из-за него репутация бизнеса моей покойной матери серьёзно пострадала. Из-за него мой семейный бизнес оказался под угрозой. Украденного буревестника использовали для его побега. И именно я нашёл ту бирку, именно я сообщил профессорам, что он в Запретном лесу. Если бы не я, вы бы даже не знали, где он прячется. — Мистер Куникудзуси говорит правду, — кивнул Дамблдор, о присутствии которого Амбридж будто бы позабыла и вздрогнула. Я лично подтверждаю, что мистер Куникудзуси принёс мне бирку от буревестника и сообщил о своих подозрениях. Он предупредил нас о возможном присутствии Орзе Ра в Запретном лесу задолго до того, как это стало известно Министерству. Если бы не его бдительность, мы могли бы не узнать о том, что преступник находится так близко к школе.       Нёвиллет поднял руку, призывая к тишине, и повернулся к Скарамучче. — Мисс Мегистус, вы хотите ещё что-то добавить? Может, вы хотите что-то рассказать? — С вашего позволения, уважаемый суд, — дождавшись кивка от Нёвиллета, Мона набрала побольше воздуха и встала со своего места. — Я бы хотела протестовать против обвинения в том, что я использовала Непростительное заклинание. Ваша честь, прошу прощения за прямоту, но в заклинаниях я абсолютная бездарность и безнадёжная идиотка. Я не могу нормально наложить даже простейшее заклинание, если на меня смотрят. На трансфигурации я превратила мышь в табуретку с ножками разной длины. На заклинаниях я чуть не подожгла мантию профессора Флитвика, когда пыталась зажечь свечу.       Она замолчала на мгновение, переводя дыхание. В зале воцарилась напряжённая тишина. Мона видела, как Нёвиллет нахмурился, но не перебивал её. А ещё она видела, как Скарамучча, сидящий на скамье подсудимых, прикрыл рот ладонью, и его плечи едва заметно тряслись от сдерживаемого смеха. — И теперь, — сказала Мона, повысив голос, — вы хотите обвинить меня в том, что я использовала Империо? Одно из самых сложных Непростительных заклинаний, которое требует невероятной концентрации, силы воли и контроля над магией?       Нёвиллет постучал молотком, призывая к порядку. — Мисс Мегистус, вы хотите сказать, что ваши магические способности недостаточно развиты, чтобы использовать Империо? — Именно так, ваша честь, — твёрдо ответила Мона. — Если вы хотите кого-то обвинить в использовании Непростительных заклинаний, ищите того, кто действительно способен их наложить. А не меня.       Она села на своё место, чувствуя, как дрожат колени. Скарамучча, сидящий слева, наклонился к ней и прошептал так, чтобы никто больше не услышал: — «Безнадёжная идиотка»? Мегистус, ты только что сделала себе лучшую рекламу в жизни. — Заткнись, — прошипела Мона.       Нёвиллет кашлянул и повернулся к Амбридж. — Мисс Амбридж, у вас есть какие-либо доказательства того, что мисс Мегистус действительно использовала Империо? Или вы основываете свои обвинения только на том, что её палочку проверили на наличие следов Непростительных заклинаний? — Ваша честь, но если не Мегистус, то кто?       Он сделал короткую паузу и добавил: — Если бы мы были сообщниками Орзе Ра, стал бы он калечить нас и оставлять умирать?       Никто не ответил, и Дамблдор воспользовался этой тишиной. — Ваша честь, — сказала Сахароза, глядя прямо на Нёвиллета, — я прошу разрешения дать показания.       Нёвиллет нахмурился, но кивнул. — Суд разрешает, мисс Вайзманн.       Сахароза сделала глубокий вдох и начала говорить. Её голос, сначала тихий, постепенно набирал силу, и по мере того, как она говорила, зал затихал. — Перед тем как войти в купол, я решила подойти и успокоить первокурсниц, подруг Кли. Они сказали, что видели кого-то в своей спальне.       Она сделала паузу, давая словам осесть. — В это же время наша однокурсница по имени Лайла Сомнелл видела, что туалет на втором этаже был разгромлен. Что, если кто-то проник в школу в тот самый момент, когда все были отвлечены куполом? Этот «кто-то» знал, что палочка Моны находится у профессора Снегга, и воспользовался этим. Он взял её палочку и использовал Империо в своих целях. Я долго думала об этом и поняла, что, возможно, в школе есть предатель. Кто-то, кто знал, где находится палочка Моны. Кто-то, кто помог Орзе Ра похитить Кли. Иначе, как объяснить все эти совпадения?       Вайзманн повернулась к Амбридж, и в её глазах вспыхнул огонь. — Мисс Амбридж, вы говорили, что в школе есть ученики, готовые сотрудничать с вами. Но что, если среди этих учеников есть тот, кто сотрудничает с Орзе Ра? Что, если именно они — те самые предатели, которые помогли ему похитить Кли?       Амбридж побледнела. — Это… это абсурд, — выдавила она. — У меня нет никаких доказательств того, что кто-то из учеников связан с Орзе Ра. — Тогда вам стоит их найти. Потому что, пока вы обвиняете невиновных, настоящий предатель остаётся на свободе. И он может ударить снова.       Дамблдор снял очки и протёр их полой мантии. — Я полагаю, — сказал он, водружая очки на место, — что обвинение, основанное на таких зыбких доказательствах, не может быть принято судом.       Нёвиллет поднял голову. — Суд рассмотрел доказательства и заслушал показания, — объявил он. — Подсудимые обвиняются по нескольким пунктам. Подытожим каждый из них отдельно.       Он развернул пергамент перед собой. — Пункт первый: незаконное проникновение в Запретный лес в нарушение школьных правил и приказов Министерства. Подсудимые признают этот факт? — Признаём, — ответил Дамблдор. — Однако прошу суд учесть, что они действовали с целью спасения одиннадцатилетней девочки — Кли Фэйрчайльд, которая была похищена Орзе Ра и находилась в смертельной опасности. — Пункт второй: создание и хранение опасных магических веществ без соответствующего разрешения. — Как было установлено, — возразил Дамблдор, — лаборатория использовалась в учебных и исследовательских целях. Зелья, обнаруженные в палатке, не являются запрещёнными сами по себе, лишь их применение в определённых обстоятельствах. Кроме того, мисс Мегистус не достигла совершеннолетия для получения лицензии, что, однако, не делает её занятия противозаконными при наличии академического руководителя. Профессор Флитвик готов подтвердить, что курировал эти исследования. — Пункт третий, — продолжил Нёвиллет, — сокрытие информации, имеющей значение для безопасности школы и магического сообщества. — Этот пункт вызывает у меня особенное недоумение, — сказал Дамблдор, и его голос стал холоднее. — Мои ученики, рискуя жизнями, проникли в магическую аномалию, чтобы спасти похищенного ребёнка, в то время как Министерство магии бездействовало. Они получили тяжёлые ранения и едва не погибли. Какую именно информацию они утаили? И от кого?       По залу прокатилась волна шёпота. Несколько судей нахмурились от такой дерзости. — И наконец, — Нёвиллет поднял руку, призывая к тишине, — пункт четвёртый: использование Непростительного заклинания.       Дамблдор шагнул в центр зала. — Мисс Мегистус передала палочку профессору Снеггу в присутствии свидетелей. — Отчёт о проверке палочки, — он поднял пергамент, — показывает, что заклинание «Приор Инкантато» выявило «Империо» как последнее заклинание, сотворённое с её помощью. Но между передачей палочки профессору Снеггу и обнаруженным на ней заклинанием прошло не менее трёх часов, в течение которых палочка не находилась у мисс Мегистус и не использовалась в Запретном лесу, поскольку у мисс Мегистус её в тот момент не было! Иными словами, — Дамблдор обвёл зал взглядом. — Империо было сотворено не в Запретном лесу, а ранее. А до событий в куполе Мегистус находилась в компании друзей, которые могут подтвердить, что она не использовала магию. Следовательно, само по себе обнаружение «Империо» на палочке не доказывает, что Мона использовала это заклинание во время событий девятого ноября. А кто именно сотворил Империо и при каких обстоятельствах — вопрос, на который у обвинения, как мы видим, нет ответа.       Нёвиллет резко поднялся со своего места. Его голос разнёсся под сводами: — Суд удаляется на совещание.       Члены Визенгамота поднялись со своих мест и потянулись к боковой двери, ведущей в совещательную комнату. Мона сидела, не шевелясь, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. К тому времени Альбедо вернули в зал заседания с руками, связанными за спиной. Видимо, мракоборцы решили, что после его предыдущей попытки вырваться оставлять его без ограничений небезопасно.       Прошло десять минут. Потом двадцать. Мона закрыла глаза и попыталась думать о чём-то хорошем — о солнечном свете на Берёзовой роще, о смехе Кли. И дверь резко открылась. От волнения Мону начало тошнить, и Мегистус пришлось глубоко дышать, чтобы справиться с дурнотой. Однако столь дилетантские методы годились разве что для телевизионных передач о психологии, которые отец обожал смотреть по выходным. Отец… Он ведь тоже извёл себя от волнения, возможно, даже сильнее, чем сама Мона. Что же с ним будет, если дочь отправят в Азкабан? Если он потеряет ещё одного дорогого человека? — Визенгамот вынес решение, — объявил Нёвиллет. — Подсудимые, прошу встать.       Четверо стульев скрипнули одновременно. Мона поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Альбедо стоял, расправив плечи, несмотря на связанные руки. Сахароза рядом с ней судорожно сжимала и разжимала кулаки. Скарамучча поднялся без спешки, как делал всё в своей жизни, и замер в ожидании. — По пункту первому — незаконное проникновение в Запретный лес — суд признаёт подсудимых виновными, однако, учитывая смягчающие обстоятельства и мотив спасения несовершеннолетней Кли Фэйрчайльд, освобождает их от наказания, — произнёс Нёвиллет не без нотки гордости. — По пункту второму — создание и хранение опасных магических веществ — суд не находит состава преступления. Исследования подсудимых проводились в учебных целях под наблюдением преподавательского состава и не имели злого умысла. По пункту третьему — сокрытие информации — суд не находит состава преступления. Действия подсудимых не носили характер умышленного сокрытия, а были продиктованы чрезвычайными обстоятельствами. По пункту четвёртому — использование Непростительного заклинания — суд не нашёл достаточных доказательств вины Моны Мегистус. Обвинение в использовании Империо отклоняется.       Мона выдохнула, не заметив, что всё это время сдерживала дыхание. Воздух показался ей сладким. — Все обвинения сняты, — завершил Нёвиллет. — Подсудимые оправданы.       Мона стояла неподвижно, чувствуя, как слова Нёвиллета вплывают в её сознание. Они не сразу обрели смысл, не сразу стали реальностью. «Оправданы». Это слово повисло в воздухе, дрожащее, как первая снежинка. — Оправданы, — повторила Сахароза рядом с ней, и в её голосе было такое изумление, будто она не верила собственным ушам.       Альбедо закрыл глаза. Его плечи, напряжённые всё это время, наконец, дрогнули, и Мона увидела, как он долго и шумно выдохнул, будто выпуская из себя воздух, который он сдерживал неделями. Мракоборец, стоявший рядом с ним, снял с него наручники, и Рейндоттир потёр запястья, на которых остались красные полосы.       Скарамучча первым шагнул вперёд. Он не обернулся к друзьям, не произнёс ни слова, просто направился к выходу из зала суда, и его фигура, тёмная и прямая, на мгновение заслонила свет факелов. Мона проводила его взглядом, чувствуя, как в груди что-то больно сжимается. Он просто уходит, ничего не сказав? После всего, что было, Куникудзуси просто разворачивается и уходит?       Мона сделала шаг в его сторону, но остановилась. Что она скажет ему? Что она вообще хотела сказать?       «Спасибо»?       «Прости»?       Все слова казались ей пустыми и никчёмными.       Пока все выходили из зала, Джефф двинулся в сторону дочери через плотный поток людей. Мужчина обнял дочь со спины так сильно, что Мона почувствовала, как его плечи дрожат. Представить тяжело, как он волновался всё это время. — Всё хорошо, звёздочка, — прошептал он. — Всё хорошо.       Мона уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как по её щекам текут слёзы. Она хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. — Папа, — прошептала она наконец. — Папа, я так устала. Можно нам просто уйти отсюда? — Конечно, — он отстранился, вытер её мокрые щёки своими большими, шершавыми ладонями. — Идём. Я отведу тебя домой.

***

      «Это сенсация, — пронеслось в голове у Шарлотты. — Это не просто сенсация, это бомба! Рита умрёт от зависти! Она сейчас сидит в своём кабинете и строчит книгу, а Дамблдор — вот он, здесь»       Она дождалась, пока члены Визенгамота скроются за боковой дверью, и, пробравшись между скамьями, двинулась к Дамблдору. Директор стоял у скамьи защиты, перебирая какие-то пергаменты. Рядом с ним никого не было. — Директор! — окликнула она его, подходя ближе.       Дамблдор повернулся к ней. Его глаза-полумесяцы за очками смотрели на неё с доброжелательным интересом. — Мисс?.. — Шарлотта, — выпалила она и тут же поправилась: — Шарлотта Лафайет. Я представляю «Ежедневный пророк». Не могли бы вы дать мне короткий комментарий?       Дамблдор чуть склонил голову, и его улыбка стала шире. — «Ежедневный пророк»? — переспросил он. — Надо же. Я полагал, что мисс Скитер лично освещает подобные события. — Мисс Скитер... — Шарлотта запнулась, — ...была занята другим проектом и поручила это дело мне. — Понимаю. — Дамблдор кивнул. — Что ж, мисс Лафайет, я готов ответить на ваши вопросы, но, боюсь, у нас не так много времени.       Шарлотта раскрыла блокнот, чувствуя, как дрожат пальцы. Она, Шарлотта Лафайет, сквиб, девочка на побегушках, берёт интервью у самого Альбуса Дамблдора! Это был её звёздный час. Тот самый миг, ради которого она вытерпела годы насмешек, горы черновиков и бесконечные поручения Риты. — Директор, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — почему вы решили лично защищать этих студентов? — Потому что они этого заслуживают, — ответил Дамблдор просто. — Эти молодые люди проявили исключительную храбрость в обстоятельствах, которые сломили бы многих взрослых волшебников. Они рисковали жизнями, чтобы спасти ребёнка. Я считаю, что долг каждого из нас — поддержать их. — В последнее время ходило много слухов... — Шарлотта набралась смелости. — Говорили, что вы больны, что вы собираетесь покинуть Хогвартс… — Слухи, мисс Лафайет, — Дамблдор улыбнулся, — это всего лишь слухи. За свою долгую жизнь я привык к ним. К сожалению, знаменитости часто становятся жертвами досужих домыслов. — он на мгновение замолчал и добавил: — Я никуда не ухожу и не собираюсь уходить.       Шарлотта лихорадочно строчила, но одновременно с этим она наблюдала за Дамблдором. И чем дольше она смотрела на него, тем сильнее её охватывало странное, труднообъяснимое беспокойство. Что-то было не так.       Дамблдор держался безупречно: та же добрая улыбка, те же искрящиеся мудростью глаза, тот же мягкий, успокаивающий голос. Но Шарлотта, выросшая среди маглов и научившаяся читать людей без помощи магии, чувствовала фальшь так же остро, как другие чувствуют запах гари. — Директор, — Шарлотта решилась на ещё один вопрос, — что вы думаете о сегодняшнем решении суда?       Дамблдор открыл рот, чтобы ответить, но осёкся. Его взгляд скользнул за плечо Шарлотты, и она увидела, как его лицо — на одно короткое, почти неуловимое мгновение — напряглось. — Прошу прощения, мисс Лафайет, — произнёс он, и его голос, только что такой уверенный, стал чуть тише. — Боюсь, нам придётся прерваться.       Шарлотта обернулась.       К ним приближался мужчина. Он был высок. На нём был строгий костюм тёмно-коричневого, почти бронзового оттенка, сшитый, как показалось Шарлотте, у магловского портного, и при этом сидевший на нём так безупречно, словно он родился в этом костюме. Длинные тёмные волосы, собранные в низкий хвост, спадали на спину; несколько прядей, выбившись, обрамляли лицо — лицо, которое Шарлотта не смогла бы описать иначе как «высеченное из камня». Высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия челюсти — в его чертах было что-то от античной статуи, что-то древнее, неподвластное времени.       Но больше всего Шарлотту поразили его глаза. Они были цвета старого коньяка или тёмного мёда, и светились изнутри мягким, тёплым сиянием, которое, однако, не вызывало желания приблизиться. Наоборот: когда этот человек перевёл взгляд на Шарлотту, она почувствовала, как по спине пробежал холод. — Директор, — произнёс незнакомец, и его голос оказался под стать внешности: низкий, обволакивающий и спокойный, как гладь горного озера перед бурей. — Нам пора.       Дамблдор медленно кивнул. — Мои извинения, мисс Лафайет. Боюсь, нам действительно нужно идти. — Но... — Шарлотта сделала шаг вперёд. — Я хотела спросить ещё о… — В другой раз, — мягко, но твёрдо произнёс Дамблдор. — Уверен, мы ещё встретимся.       Незнакомец тем временем сделал жест рукой, и Шарлотта заметила, что его запястья украшены тонкими золотыми браслетами. Мужчина бросил на неё короткий взгляд. — Прошу прощения, мисс, — сказал он вежливо, но в его тоне не было и тени извинения. — Директор Дамблдор нужен в другом месте.       Он положил руку на плечо Дамблдору, и они вдвоём направились к выходу из зала. Шарлотта смотрела им вслед, всё ещё сжимая в руках блокнот.       Что-то было не так.       Она не могла сформулировать это словами, но её журналистская интуиция, тот самый внутренний компас, который она оттачивала годами, кричал во весь голос. Шарлотта перевела взгляд на двери, за которыми скрылись Дамблдор и его загадочный спутник. Ей вдруг показалось, что она только что стала свидетелем чего-то гораздо более важного, чем судебный процесс над четырьмя школьниками.       «Незнакомец. Кто это? Почему директор подчинился? Что за отношения их связывают?»       Она поставила жирный вопросительный знак и обвела его несколько раз, а потом захлопнула блокнот и поднялась. Пора было возвращаться в редакцию.       Шарлотта собиралась докопаться до правды.       Чего бы ей это ни стоило.