1.

      Парень стоял на дороге перед большим двухэтажным домом. Он придерживал чемодан и не решался войти. «Такое наказание смахивает на подарок», — нервно усмехнулся он, сильнее сжимая ручку. Собравшись с мыслями, Тима переступил порог своего нового дома.       Как и следовало ожидать, он оказался роскошно обставлен. Тима лишь хмыкнул, бросая ключи на комод. Везде дерево цвета дорогого табака и лишь мягкая мебель да ковры — огненные всполохи. Будто сигару только подожгли и остановили время.       Ни во что родители не смогли бы вложить больше любви, чем в этот дом. Тима думал об этом, поднимаясь по ведущей из гостиной винтовой лестнице. Первое, куда упал взгляд на втором этаже — пианино. Вызвало смешанные эмоции. Сродни стакану виски: теплота и горечь. Дальше по коридору были две двери: за первой кабинет, за второй — спальня.       По дому привидением блуждали накрепко переплетенные запах тяжелого парфюма, черного кофе и белых лилий. Что-то очень родное и совершенно неразделимое в понимании парня.       Думать не хотелось совсем. Приходилось акцентировать внимание на мелочах. Причудливые узоры на коврах в гостиной и кабинете. Бесчисленные разноцветные корешки на стеллажах. Огромные окна с мутноватым видом. Разделители комнат первого этажа — колонны, темнота в проемах которых сродни той, что заполняет пространство оставленных замков после захода солнца. Чисто номинальные перила над открытой частью второго — так и манит облокотиться и проверить на прочность. Как минимум, свою шею.       Не думать не получалось. И от этого становилось тошно.       Вдох.       «Вот ты и один»       Выдох.       «А раньше разве не был?»       Внутренний голос вежливо поправил:       «Не путай. Раньше ты был одинок».       Для нежилого, дом был на удивление чистым — покрывавший мебель и пол слой пыли был довольно тонким. Убраться все равно не мешало бы. Хоть поездка из северной столицы отняла неприличное количество сил и времени, лечь вот так, не разобравшись с делами, он себе позволить не мог. Хотелось рухнуть на любую горизонтальную поверхность и забыться. Тима же пошел искать душ, потом домашнюю одежду, а потом любую тряпку. Найти бы вместо этого умение иногда забивать на некоторые вещи.       Бардак в голове не компенсируешь уборкой в доме, но парень старался. Закончил он только к вечеру, в конечном счете, без сил рухнув в кресло. После того как его живот протестующе заурчал, Тима понял, что последний раз что-то ел, когда был еще в поезде. Холодильник, разумеется, был пусть. В надежде найти номер какого-нибудь местного кафе, парень с трудом встав, отправился в кабинет отца. Включив свет, он осмотрелся. Коричневое кресло у окна, рядом торшер, напротив — рабочий стол из темного дерева и такой же стул. Все было красиво, но красота эта не цепляла. Книжный полки, вызывающе яркий ковер… Подойдя к столу, он обнаружил единственную «живую» вещь в этом музее — фотографию. В искусной рамочке из темного дерева. Парень смотрел на нее, а внутренний зверь трепетал и содрогался. Будто и не фото вовсе — икона с запрещенными святыми.       Женщине на ней было около тридцати. В прошлом блондинка, сейчас обладательница угольны-черных волос, спадающих длинными волнами. Гладкими, блестящими, слишком идеальными волнами океана в безлунную ночь. Взгляд свинцовых глаз простреливал навылет. Перед такими падают на колени, складывая руки в молитвенных жестах. Тонкие пальцы одинаково изящно смотрелись как на плече мужа, так и на рукояти пистолета. Последнее Тима предпочел бы не знать.       Мужчина рядом — ее ровесник, хотя с первого взгляда так и не скажешь. Ранняя старость — плата неизбежная, но, учитывая расценки, весьма приемлемая. Кожа белая и шершавая, как штукатурка на стенах больницы. Тонкие губы рассекали лицо от одной впалой щеки до другой будто шрам. И когда уголки… и если уголки приподнимались в улыбке — ей хотелось вскрыться. Все черты были резкими, отталкивающими. Черный ворот доставал почти до основания головы. Он всегда носил бадлоны. Потому что плечи и шея были в ожогах. Так же, как и она всегда ходила с распущенными волосами — чтобы скрыть искромсанные уши.       На фоне этой пары любой смотрелся обычным. На их фоне открытая улыбка казалась дикостью. Тима понял это в семь и с тех пор, вот уже как десять лет, не позволял ей проступить на губах. Он заставил себя отвести взгляд. Его целью было найти еду, а не изощренный способ помучаться.       В одном из удручающе пустых ящиков отыскалась брошюра местной пиццерии. «Интересно, отец заказывал еду или собирался купить заведение?»       Вернувшись в гостиную, Тима заказал вожделенную пиццу и упал в промятое апельсиновое кресло. Он прикрыл глаза и начал воспроизводить в голове события полунедельной давности.              

***

      

      Стоя перед зеркалом, парень наводит последние штрихи: поправляет бабочку и когда-то отлично сидящий костюм. «Когда-то» — в сентябре. Учебный год слегка выбил Тиму из колеи — точнее избил. Парень с грустной улыбкой оглядывает свое отражение. «Все нормально. Во всяком случае пока костюм смотрится на мне лучше, чем на вешалке». Проводит рукой по белесым волнистым волосам и слышит голос матери:       — Тимофей, мы тебя ждем, пора ехать.       Он выходит из своей комнаты и видит родителей. Внутри что-то щелкает, будто нажимают на переключатель. Легкая улыбка на лице, неосознанная команда приосаниться: попытка скрыть свой несовершенный вид. Родители свежи, нарядно одеты и уже ждут его у входной двери. Они лишь одобрительно кивают, что вызывает неописуемое облегчение, и вместе покидают квартиру.       Следующие воспоминание: парень сидит на заднем сидении такси, за окном проносится ночной Петербург. Знакомые улицы, знакомые места, знакомый маршрут. Вместе с видами за окном, в голове проносятся такие же до боли знакомые мысли: о предстоящем благотворительном вечере, на котором все будут вымучено улыбаться, о том, что его поведение нисколько не будет отличаться, оставаясь таким же приторно спокойным и учтивым. Парень бы хотел что-то изменить. Хотя бы в своем поведении. Но уже не было сил.       Такси останавливается и Тима видит довольно высокое здание с рестораном на крыше. Название даже не спрашивает. Пожалуй, это единственное, что может остаться для него загадкой. Парень наизусть знает, что каждый скажет и расскажет и его выворачивает от этой предсказуемости. Он поднимается с родителями на лифте и переступает порог, отделяющий его от сливок современного общества.       «Мне не передать словами, как я рад сегодня вас видеть», — мысленно проговаривает парень, увидев, как какой-то, несомненно почтенный, человек, судя по всему виновник торжества, приближается к ним. И снова улыбка включается как по щелчку. Потому что так надо.       — Любезные Миричевы! Мне не передать словами, как я рад сегодня вас видеть. — вылетает из уст почтенного человека.       «Стопроцентное попадание. Ура» — без особого энтузиазма думает Тима. Такого вида развлечения стали уже привычкой. Уж слишком часто он стал бывать на подобных мероприятиях. Одна радость для замкнутого парнишки с хроническим недосыпом на почве безосновательных переживаний.       Заметив в дальнем углу зала пустующий диван, Тима начинает пробираться в его направлении. Параллельно идет игра в теннис вежливостями с каждым желающим поговорить. Не сбиться с пути среди щебета богачей в этом лесу столиков с закусками помогает опыт. Тут своя экосистема. Щебет режет слух, а лес и близко не тянет на Шекспировский. Скорее Горбачевский. Где кора деревьев пропитана страхом смерти, и лучше не задумываться, что удобряет деревья. Случайно подслушанные в детстве разговоры безжалостно напоминали о себе.       За всеми наваждениями Тима теряет бдительность, чего делать категорически не стоит. Ни сейчас. Ни среди этих людей. Каждый первый здесь опасный хищник, сквозь невинный лепет которого проглядывает острозубая улыбка. Приходится подавить невольно возникшее раздражение: «Пора уже заканчивать с лесными метафорами». Тот, кто выдернул парня из задумчивости, носит самолюбие вместо пиджака и имя Филипп. А ведь Миричев только начал тешиться надеждами на скорый побег с этого золотого корабля.       Невысокий заносчивый парень с темно-каштановыми волосами, вечно лезущий не в свое дело — вот, пожалуй, и все что хочется сказать о Филиппе. Почему-то он считает Тиму своим закадычным другом, хотя единственное, что их на самом деле объединяет — общеобразовательное заведение. Миричев всегда сторонился его, а если же избежать столкновения не получалось, выслушивал нотации на одну и ту же извечную тему. «Помог бы вот этому с уроками, у него родители не последние люди», а еще «она крутится в таких кругах, пошли подмажемся в ее компанию». И, конечно, вечное попрекание литературы, серьезного отношения к учебе, серьезности как таковой — в общем всего, из чего на самом деле состоит Тима. И сейчас эта поразительная концентрация самомнения подсаживалась к парню.       — Привет, дружище! Какой-то ты кислый. Как твои дела?       «Я без конца паранойю и прячусь от людей за какими-то глупыми метафорами».       — Более чем сносно, — только и произнес вслух Тима, откидываясь на спинку дивана. «Заканчивай драматизировать, тряпка», — корит он себя за мысли.       — Так я и думал. — ничего он на самом деле не думал, да и не слушал ответ на свой вопрос. — Мой тебе совет: иди, посвети лицом, поболтай с кем-нибудь, всякое знакомство пригодится… особенно с людьми, которых позвали на этот важный вечер.       От осознания своей важности Филипп сиял. «Посмотри, только посмотри, я среди них!» — кричал он всем видом. Тима смотрел. То на него, то на окружающих людей и никак не мог ощутить хоть толику того же восхищения. Наверное, он слишком избалован. Или слишком глуп. Миричев не мог точно определить, в чем он «слишком».       Впору скривиться: мысли кислые, как испорченное вино. Разумеется, он этого не сделал.       — Вот это люди… вот это жизнь…       — Мертвящая. Хотя на вид, конечно, вполне блестящая, — невзначай заметил Тима.       — Что?       Вместе с вопросом вырвалось раздражение, из-за бесцеремонно прерванных мечтаний.       — Кто. Некрасов. Не переживай, я тоже никогда не питал к нему особой любви.       Филипп почувствовал себя несчастной жертвой, над которой более начитанный друг так гнусно издевается. Последнее, к слову, чем Миричев стал бы заниматься.       От осознания некорректности сказанного Тиму отвлек медовые голос, мягко заполнивший весь зал.       — Дамы и господа! Прошу минуточки внимания…       Сладость ударила Филиппу в голову, вышибая зачатки обиды.       — Пойдем скорее, — прошептал он, цепляясь за Тимин рукав.       К своему счастью, не за руку. Иначе получил бы по нервам прежде, чем Миричев вернул самообладание.       С каждым шагом к центру зала мозг отключался, уступая рефлексам. Кивнуть. Улыбнуться. Взять напиток. Поднять бокал за неясные достижения неизвестного господина.       Так делали все, так нужно было сделать всем. Неозвученная договоренность, именуемая вежливостью.       Сильнейшее впечатление на Достоевского произвело увиденное перед казнью: купол собора, сверкающий золотом. Он был не в силах оторвать взгляд от солнечных лучей в последние минуты своей жизни…       Тима смотрел сквозь дорогой хрусталь на сверкающее игристое. Стоял, как дурак, с поднятой рукой и не мог отвести глаза. Кругом звучали аплодисменты, звон бокалов, шелест нарядных платьев и костюмов. Рука перестала казаться своей. Он будто взглянул на себя со стороны — и ужаснулся собственной покорности.       Он не хочет здесь быть. Так же сильно, как осужденный не хочет умирать.       Тогда почему он здесь? Ведь в отличие от заключенного у него есть выбор. Есть право выбирать.       «Есть же?» — вопрос с привкусом истерики.       Единственное, что у него точно было — страх. Страх разочаровать. Боязнь подвести родителей. Потому что они люди необыкновенные, ему нельзя занижать их неосознанно заданную планку. Даже если для него она непомерно высока.       Страх иррационален. Они не ругали его в детстве — Тима был на редкость послушным ребенком. Не наказывали крупно. Они никогда не причиняли ему вреда. Ключевое здесь «ему».       Контроль. Тиме срочно нужно было почувствовать, что он имеет контроль над собой. Тонкие пальцы стремительно разжались, предопределив участь бокала.       Звон показался Тиме оглушительнее ракеты — остальные, в большинстве своем, даже не обернулись. Парень пришел в себя — или скорее вернулся в свое тело — и отшатнулся от растекающейся на паркете лужицы.       Тима был напуган. И это единственное, что он хорошо понимал. Остальные мысли безжалостно перемешали, заменив и так не особенно светлую голову полным сумбуром.       Это было последней каплей. Ему захотелось убежать — не важно куда, не важно как — лишь бы подальше отсюда. Подальше от себя. Поэтому Тима ринулся к выходу, прихватив первую попавшуюся под руку бутылку.              

***

             Настойчивый звон заставил Тиму разомкнуть глаза. Невольно испытаешь благодарность за избавление от такого кошмара.       Несколько секунд дезориентации и он понял где он, кто он и что он задремал. Мучительно выбираясь из дремоты, парень вынудит себя доползти до двери. Только сейчас он почувствовал, насколько проголодался. Поборов зевок и желание потереть глаза, Тима открыл проход в свой дом долгожданной еде.       Доставщик — с виду Тимин ровесник — больше походил на посланника смерти. Настолько бледных людей парень до сих пор не встречал. На фоне сероватой кожи шапка густых, вьющихся рыжих волос, казалась обжигающим взрывом. При такой-то неординарности картинки, неожиданнее всего оказалось наткнутся на зелено-карие глаза, полные укоризны.       Тима молча протянул ему пару купюр и взял коробку. Они обменялись кивками, и доставщик отправился восвояси. Под мелодию дверного скрипа в опустевшей голове тихонько прозвучало: «Я не хочу быть один. Не сейчас». Перспектива ужинать в компании собственных демонов не прельщала. Никто не гарантирует, что они не съедят своего хозяина живьем. Оценив свои мысли по шкале от «просто устал» до «начинающий неврастеник», Тима горько усмехнулся.       — Господи, когда я стал таким психованным?       Ему постоянно нужно было себе что-то доказывать, держать все под контролем, делать не как хотелось, а как нужно и как будет правильно. Выкинуть бы наконец какую-нибудь глупость и не думать о последствиях!       Парень распахнул дверь, и все еще держа картонную коробку в руках, выбежал на крыльцо. Окинув освещенную фонарями улицу взглядом, он тут же увидел удаляющуюся фигуру. Тима быстрым шагом двинулся в ее направлении, прокручивая в голове: «Насколько приглашать незнакомца в дом в девять вечера идиотизм? Надеюсь процентов на двести». Остановившись метрах в десяти, он окликнул его:       — Парень! Подожди, пожалуйста.       — Что-то не так с заказом? — устало отозвался тот.       — Прозвучит странно, но… как на счет пиццы?