Глава 17 Ян/Ника

— Вы задержаны по обвинению в изнасиловании несовершеннолетней, — отчеканил молодой, и эти слова упали в тишину класса как раскалённый свинец. Я замер, ничего не понимая. В ушах зазвенело так сильно, что голос учительницы на заднем плане превратился в какой-то невнятный шум. Какое изнасилование? О чём они вообще говорят? Мозг просто отказывался обрабатывать это, буксуя на каждом слове. Внутри всё оборвалось и ухнуло куда-то в низ. Я стоял, пригвождённый к полу этим обвинением, и чувствовал, как по спине пополз липкий холод. — Что?.. — только и выдавил, голос был каким-то жалким и сорванным. В следующую секунду меня резко дёрнули, разворачивая спиной к классу. Лицо впечаталось в холодную поверхность парты, выбив воздух из лёгких. Прямо передо мной оказалась Ника, бледная и напуганная. Она приоткрыла рот, явно пытаясь вытолкнуть из себя хоть слово, но так и не смогла ничего сказать. Только не смотри на меня так. За спиной раздался резкий, сухой щелчок — холодное железо впилось в запястья, стягивая кожу. Наручники защёлкнулись, окончательно отрезая меня от нормального мира. В следующую секунду меня грубо подняли на ноги. — Телефон, рюкзак, — сказал старший, держа меня за наручники одной рукой. Младший сгрёб мои вещи со стола, как какой-то мусор. Ника сидела, словно застывшая, ручка выпала из пальцев и с глухим стуком покатилась по полу. Она смотрела на меня так, словно я сейчас исчезну или уже исчез. В её глазах был страх, и что-то ещё, чего я не мог понять. — Это какая-то ошибка... — глухо сказал я. — Закрой рот, — бросил старший, толкнув меня к выходу из класса. — А то ещё добавим сопротивление при задержании. Меня вели по коридору, немногочисленные школьники и учителя, которые вышли во время урока, расступались, рассматривая меня. Кто-то снимал на телефон, но я не видел лиц, всё плыло перед глазами. Коридоры мелькали грязными пятнами — лестница, вход, холодный воздух, который ударил в лицо. Мне не дали даже взять куртку, я был только в своей старой толстовке, и сырой, осенний холод сразу же пробрался под кожу. Меня грубо усадили на заднее сиденье полицейской машины. Дверь захлопнулась с тяжёлым, глухим звуком, отрезая меня от всего мира. На заднем сиденье было до боли неудобно, металл давил, руки затекли почти сразу же. Я дёрнулся, пытаясь устроиться хоть немного комфортнее, но стало только хуже, наручники врезались в кожу. Машина резко тронулась с места, отбросив меня назад так, что я ударился затылком о спинку, а в плечах вспыхнула острая боль. — Послушайте, майор, — прохрипел я, пытаясь встретиться взглядом с водителем в зеркале заднего вида. — Хоть скажите, куда мы едем? Какое изнасилование? Это же абсурд... — Придержи язык, парень, — зло ответил старший, даже не оборачиваясь. — В отделении тебе все подробно объяснят. Он повернулся к напарнику и, как ни в чем не бывало, продолжил прерванный мною разговор: — ...короче, я ему и говорю: если прокладку не поменяешь, двигатель сломается совсем. А он мне — "да я ещё сезон проезжу". Представляешь, Климов, какой он придурок? — Да ладно, Михалыч, таких полно. — ответил младший. — Ты лучше скажи, мы в субботу на рыбалку идём? Жена обещала отпустить, если забор докрашу. Я слушал их и чувствовал, как меня начинает трясти от этого проклятого безразличия. Моя жизнь только что разлетелась на осколки, а эти двое обсуждают рыбалку и запчасти для машины. Прикрыл глаза, стараясь успокоиться, но в голове крутилась только Ника, её пальцы, выронившие ручку, тот ужас в глазах... Она ведь только начала мне доверять, только начала понимать, что я не причиню ей вреда. А теперь её мужа увозят за изнасилование. Если она хоть на секунду поверит, что это правда... Если подумает, что я действительно кого-то... Кисти рук онемели, металл наручников врезался в кожу при каждой кочке, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило внутри. — Эй! — я снова подал голос, на этот раз громче. — У меня жена там осталась! Вы не имеете права просто так меня увезти, я ничего не сделал! — Слушай, "муж", — Михалыч резко затормозил на светофоре, и я уткнулся носом в переднее сиденье. — Ещё раз откроешь рот — я тебе его изолентой заклею. Наслышаны мы про твою "жену", на допросе расскажешь, как ты её "уговаривал". По всем признакам там чистая статья. — По каким, к чёрту, признакам?! — заорал я, теряя последние остатки самообладания. — Замолчи, — холодно бросил Климов, не поворачивая головы. — Приедем — узнаешь. Машина свернула в переулок, к серым стенам отделения. В животе все сжалось. Дверь распахнули, и меня буквально выкинули на асфальт. Колени обожгло болью, но они даже не дали нормально встать, схватили за шиворот и потащили в участок. — Шевелись, "герой-любовник", — Михалыч толкнул меня в спину так, что я чуть не влетел в дверной косяк. Сука. Я бывал здесь раньше. В основном за драки, но было и пару раз за хамство патрульным. Но тогда всё было по-другому: ну, посидел пару часов в обезьяннике, ну, выслушал нотации от участкового, получил пару затрещин и пошёл домой. Сейчас же на меня смотрели не как на шпану, а как на конченого ублюдка. — Сюда топай, Соколов, — буркнул майор, толкая меня в сторону дежурки. — Снимай ремень, вытаскивай шнурки. Быстрее! — скомандовал младший, когда меня завели в тесную каморку. — Вы что, совсем? Какого хера вы меня шмонаете? Я никого не трогал! — заорал я, и голос эхом бился об эти стены. — Заткнись! Ещё раз гавкнешь — добавлю препятствие следствию, и ты отсюда вообще не выйдешь, усёк? — капитан шагнул ко мне вплотную, обдав запахом несвежего обеда. — Раздевайся, я сказал. Я сопел от ярости, пальцы дрожали, пока выковыривал шнурки из кроссовок. Руки тряслись не от страха, в гробу я видал этих ментов, а от дикого, неконтролируемого бешенства. Они забрали всё: ключи от квартиры, помятую пачку сигарет, даже мелочь. Всё это полетело в пронумерованный, прозрачный пакет для вещдоков. После дежурке капитан повёл меня по узкому коридору, пропахшему хлоркой и дешёвым табаком. Толкнул меня в плечо, направляя в небольшую комнату. — О, старые знакомые, — лениво бросил криминалист, сидевший за столом, даже не подняв головы от кроссворда. — Соколов, ты ли это? Снова кулаками махал на проспекте? — Если бы, Петрович, — хмыкнул Климов, подталкивая меня к стене с ростомером. — Бери выше, у нас тут 131-я. В комнате мгновенно стало тихо. Петрович медленно отложил ручку, и его взгляд, до этого безразличный, стал колючим и брезгливым. Он посмотрел на меня так, словно я был кучей мусора, которую случайно занесло в его кабинет. — Встань к стене, — приказал он, и голос его стал стальным. — Пятки вместе, голову прямо. В объектив смотри. Я прижался спиной к холодной краске. — Лицо проще сделай, — рявкнул криминалист, доставая пошарпанную цифровую камеру. — Не на доску почёта снимаем. Анфас. Вспышка ослепила меня. Белое пятно на мгновение перекрыло реальность, скрывая рожи ментов и обшарпанные стены. — Направо повернись. Профиль давай. Плечи не горбь, — капитан подошёл ближе, грубо взял меня за подбородок и довернул голову до нужного угла. — Теперь сядешь надолго, герой. Щёлк. Вторая вспышка. — Налево. Я подчинился механически. Кроссовки без шнурков неприятно елозили по полу, а джинсы слегка соскальзывали. — Теперь пальцы, — Петрович кивнул на стол с черной подушкой. — Катай плотнее, чтобы каждый узор был виден. Не дай бог смажешь! Он с силой схватил мою правую руку, и прижал мой большой палец к чернилам, а потом грубо прокатил его по белому бланку. — Расслабь руку, Соколов, не сопротивляйся, — процедил криминалист, когда я непроизвольно дёрнулся от липкого холода краски. — Поздно уже дёргаться, раньше надо было думать. — Я никого не трогал, — выдохнул через стиснутые зубы. — Все вы так говорите, — Петрович закончил с правой рукой и потянулся за левой. — У нас тут целый архив таких "невинных". Хотелось вырвать руку, ударить по этому самодовольному лицу, но тело словно заледенело. Оставалось только смотреть в одну точку на облупившейся стене, пытаясь не сорваться на крик от собственного бессилия. — Вытирайся, — когда всё было кончено, он швырнул мне серую, вонючую тряпку. — И готовься, капитан Лебедев таких, как ты, особенно "любит". Я тёр руки так сильно, что кожа покраснела, но эта чёрная дрянь не хотела уходить, забиваясь под ногти. — Пошли, Соколов, — Климов схватив меня за плечо, вытолкнул из кабинета. Коридор тянулся бесконечной серой лентой, я шёл, вытирая ладони о джинсы, и не понимал: Какая несовершеннолетняя? Какое изнасилование? Я последние две недели от Ники ни на шаг не отходил. Сначала этот школьный лагерь в лесу, где я всё время был на виду, потом она переехала ко мне... Я каждую минуту проводил с ней. Кого я мог изнасиловать? Воздух?! — Слышь, — я попытался поймать взгляд капитана. — У вас ошибка. Я последнюю неделю двадцать четыре на семь с женой был, а до этого, меня даже в городе не было. Вы что, вообще не проверяете?! Он даже не обернулся, просто толкнул меня в спину, направляя к допросной. Тесная коробка без окон, два стула, намертво привинченных к полу, и массивный стол между ними. Климов рывком усадил меня, достал вторую пару наручников, продел один браслет через стальную скобу на столе, а второй защёлкнул прямо на цепи моих наручников. Получилось что-то вроде стального поводка. Теперь любое моё движение отзывалось резким лязгом металла, а звенья натягивались, не давая откинуться назад или поднять руки выше груди. Я был на привязи. — Сиди, жди. Следователь придёт ему всё это и расскажешь, — ухмыльнулся Климов и вышел, захлопнув дверь с таким грохотом, словно забивая гвоздь в мой гроб. Сука! Сука! В голове творился хаос, я никак не мог собрать мысли в кучу. Стены этой грёбаной конуры начинали давить, сжимая череп, а руки ныли от наручников. Я дёрнулся, проверяя границы дозволенного, и двойная цепь с противным лязгом ударила о металлическую дугу на столе. Звук вышел пустым и мёртвым, как всё здесь. Тишина в этой коробке давила на уши. Я сидел неподвижно, слушая собственное бешеное дыхание и боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не зазвенеть цепью. Пять минут? Десять? Время просто перестало существовать. Я мерил взглядом облупившиеся серые стены, два несчастных стула и сраный стол. Ни окон, ни часов, лишь зеркало почти во всю боковую стену. Пытался сосредоточиться на дыхании, но в голове набатом стучало только одно: Ника. Я хочу к Нике. Я вслушивался в звуки за дверью — шаги, приглушённые голоса, даже смех. Им там весело, блять, у них жизнь продолжается, а я сижу в этой яме, не понимая, за что. Тишина и это бесконечное ожидание, начали сводить с ума. Поднял голову и уставился в затемнённое зеркало на стене, прекрасно понимая, что там, за стеклом, сидят и смотрят, как меня ломает. — Эй! — мой голос в этой пустоте прозвучал до обидного жалко. — Дайте позвонить! В ответ — мёртвая тишина. Никто не пришёл. Ника ведь только-только начала мне доверять. Семь дней я ходил на цыпочках, боясь спугнуть её, пытался сделать так, чтобы она хоть раз улыбнулась не через силу. И что теперь? Если Сергей её уже обрабатывает? Ника ведь может поверить! После всего, что она пережила, она решит, что я такой же подонок, как и все остальные. Что я просто притворялся хорошим, а сам... — Ублюдки! — я со всей силы ударил кулаком по столу. Закрыл глаза, уткнувшись лбом в холодный металл, и пытаясь вспомнить запах Ники, её тихий голос, но вместо этого видел только её побледневшее лицо и выпавшую из рук ручку. Время превратилось в бесконечный серый туман. Сколько я здесь? Час? Два? Мозг, измотанный ожиданием, начал подкидывать картинки, одна хуже другой: клетка в зале суда, тюрьма, Ника, которую насильно ведут под венец с этим уродом Кириллом, пока она ищет меня глазами в толпе и не находит… А я сижу здесь, как привязанный пёс, ожидая, когда хозяева соизволят обо мне вспомнить. — Ника... — прошептал я ели слышно, зажмурившись. — Только не верь им. Умоляю, не верь. Я не такой…

***

Наконец дверь скрипнула, и в комнату вошёл мужчина. На вид лет сорок, в идеально отглаженной чёрной рубашке, пахнет дорогим парфюмом и какой-то кабинетной стерильностью. Он положил на стол тонкую, серую папку и сел напротив, внимательно разглядывая меня, как какой-то экспонат в музее. — Доброе утро, Ян Владимирович. Хотя правильнее сказать, добрый день, — голос у него был тихий, спокойный, даже какой-то вкрадчивый. — Меня зовут капитан юстиции Николай Лебедев. Я буду вести ваше дело. — Да какое, нахрен, дело? — я дёрнул руками, и металл наручников неприятно звякнул. — Вы меня из класса вывели, как террориста. Дайте позвонить. Я имею право на звонок, или у нас законы только для тех, кто в костюмчиках? Лебедев даже бровью не повёл, просто открыл папку, достал ручку и приготовился писать. — Позвоните позже, — холодно отрезал он. — Сейчас мне нужно подтвердить некоторые данные. Итак, назовите своё полное ФИО и дату рождения. — Соколов Ян Владимирович, шестнадцатое октября, две тысячи восьмого года. — Адрес проживания? — Улица девятого Января, дом двенадцать, квартира пятьдесят восемь. — И там же прописана ваша супруга, Соколова Вероника Сергеевна? В девичестве Киреева? При упоминании Ники сердце пропустило удар, но я постарался сохранить каменную рожу. — Да, — я сжал руки так, что ногти впились. — Мы поженились в прошлую субботу. У вас претензии к моему браку? — Ну что вы, — Лебедев едва заметно улыбнулся, и от этой улыбки у меня по спине пробежал холодок. — Просто уточняю. Как давно вы знакомы с Вероникой? — Почти всю жизнь, — выдохнул я, хотя внутри всё сжималось от злости. — С первого класса вместе учимся. Что за тупые вопросы?! Вы меня за штамп в паспорте решили прикрыть? — Успокойтесь, Ян. Расскажите, где вы были на прошлой неделе, в ночь со среды на четверг? — Дома, — отрезал, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Один? — Лебедев смотрел на меня в упор. — С Никой. В четверг был медосмотр в школе, она волновалась, мы легли пораньше. — В среду вы спали с Вероникой в интимном плане? — Что, блять, за вопросы?! — Ответьте, — холодно осадил следователь, и в его голосе прорезался металл. — Да, — меня это бесило, но я не видел смысла врать, учитывая, что медосмотр уже был, и если потребуется, достать результаты не составит труда. Следователь замолчал. Тишина в комнате стала такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. — Ян Владимирович, — Лебедев вздохнул, сцепив пальцы в замок. — Сегодня утром Сергей Викторович Киреев подал заявление. В отношении его дочери, Вероники, было совершено преступление насильственного, сексуального характера. Мир вокруг меня просто перестал существовать, стены поплыли, а в ушах стоял звон. — Что?.. Какое преступление? На неё кто-то напал? Я дёрнулся так сильно, что наручники в очередной раз впились в кожу. В голове сразу всплыла рожа, этого ублюдка Кирилла... — Успокойтесь, Соколов, — вид у следователя был такой, будто он искренне расстроен моей бестолковостью. — В данном деле потерпевшей является ваша супруга, а подозреваемым — вы.  — Вы... вы чего несёте? — я нервно рассмеялся, но звук получился сорванным, больше похожим на кашель. — Какое изнасилование? Я её муж! Она вам никогда такого не скажет! — А ей и не нужно ничего говорить, — Лебедев сочувственно наклонил голову. — Потерпевшая в тяжёлом психологическом состоянии, она попросту не способна давать показания. Зато показания даёт её законный представитель, и господин Киреев утверждает, что ваш брак — это фикция, прикрытие, которым вы воспользовались, чтобы получить доступ к его дочери и... удовлетворить свои потребности. — Это ложь... — произнёс я, чувствуя, как внутри всё выгорает. — Ложь? — Лебедев вытащил из папки фотографии и разложил их веером передо мной. — Это вечер четверга, Соколов. Спустя почти сутки после того, как вы вступили в половую связь с Вероникой. Объясните, почему ваша жена сбегает к подруге, а вы идёте за ней по пятам, прячась в тенях? Я вгляделся в снимки. На них действительно была Ника, она о чём-то говорила с Лерой. А в десяти метрах за ними шёл я и Никита, но его на снимках не было. — Она просто захотела остаться у подруги, — выдавил, понимая, как глупо это звучит. — Я всего лишь убедился, что она в безопасности. — Просто захотела, — кивнул Лебедев, словно записывая это в невидимый блокнот. — Она не хотела возвращаться к тебе в квартиру, так? Пыталась скрыться у Леры? А ты преследовал её, оказывал психологическое давление, заставляя вернуться туда, где ты... — он сделал паузу, — ... уже однажды применил к ней насилие. Ника была в ужасе, она боялась тебя. Твой Никита, кстати, тоже там засветился, так что не советую врать. Соучастие пришить — раз плюнуть. Смотрел на фото и видел, как моя забота превращается в преследование. Для Лебедева не было никакой любви, только девчонка, которая совершила ошибку, и подонок, который вцепился в неё мёртвой хваткой и не давал дышать. Меня затрясло от осознания того, какую ловушку захлопнул этот ублюдок Киреев. Он всё просчитал. — Где Ника? — я поднял на следователя глаза, и в них уже не было страха, только глухая ненависть. — Где она? Дайте мне с ней поговорить! — Исключено, — отрезал Лебедев, убирая фотографии назад в папку. — Она признана потерпевшей, ты — подозреваемый. Любой контакт будет расценён как давление на свидетеля. Посиди пока, Ян, подумай. Чистосердечное признание — твой единственный шанс не уехать на максимальный срок, — только сейчас я заметил, что он перешёл на "ты". — Я имею право на звонок, — процедил сквозь зубы. — По закону. Лебедев пару секунд молча разглядывал меня, словно решая, стоит ли возиться. Наконец он встал, постучал по железной двери, она со скрипом открылась и показалась рожа Климова. — Отведите задержанного к телефону, —сказал Лебедев. Капитан молча достал ключ, отстегнул мои наручники от стальной дуги, и рывком поднял со стула, перехватив за локоть. Возле дежурки меня подтолкнули к настенному аппарату. — Давай, минута у тебя. И без фокусов, разговор пишется, — буркнул полицейский, вставая за спиной. Пальцы дрожали, так, что я трижды мазал мимо кнопок. Наконец пошли гудки. Никита взял на четвёртом, и мне в ухо сразу ударил дикий рёв бетономешалки. Сквозь этот шум едва слышал дыхание друга. — Алло, Никита, — голос дрогнул. — Слушай внимательно, я в центральном отделе. На меня сто тридцать первую вешают. Заявление написал Киреев... На том конце провода воцарилась гробовая тишина. — Ты чего несёшь? Ян, какая статья? — спросил Никита. — Реальная. Я… не знаю где она... Её забрали. Никит, пожалуйста... — Я понял... — голос друга стал пугающе серьёзным. — Понял, не переживай. Главное, Ян, не делай глупостей, и ничего не подписывай. Я найду адвоката. — Время вышло, — Климов нажал на рычаг, обрывая звонок, и потянул меня за наручники. — Шагай, — прохрипел он, толкая меня в спину. Мы шли по длинным, бесконечным коридорам, где воняло хлоркой, старой бумагой и чьим-то страхом. Меня вывели обратно к дежурной части. Климов постучал в окошко дежурному и передал папку с моим делом: — Всё, принимайте. Соколов, по сто тридцать первой. Дежурный за стеклом лениво кивнул, что-то черкнул в журнале и нажал кнопку вызова. Из тяжёлой стальной двери, ведущей в блок ИВС вышли двое хмурых парней в камуфляже. Один из них буквально втянул меня внутрь "спецблока". — Лицом к стене, — скомандовал он. Я повиновался. В этот раз обыск был жёстче, чем в дежурке. Когда он убедился, что я чист, раздался щелчок, и с меня наконец-то сняли наручники. Я машинально потёр красные, ноющие запястья. Здесь было тихо, ни суеты оперов, ни телефонных звонков. Только камеры наблюдения, привинченные к потолку через каждые три метра, и грязные серо-голубые стены. — Пятая камера, — буркнул конвоир, толкая меня. Мы остановились перед очередной решётчатой дверью. Лязг ключа, скрежет металла, и меня втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась с финальным, громогласным аккордом, отрезавшим меня от всего мира. Это была бетонная коробка три на четыре метра, один угол — холодный серый камень, от которого веяло могилой, а две другие — толстая ржавая решётка. В камере гулял сквозняк, из угла тянуло тошнотворной смесью мочи и рвоты. Подошёл к койке — ржавой железной раме с тощим, вонючим матрасом. Стоило мне сесть, как она издала такой пронзительный скрип, что зубы свело. Над головой горела лампа в защитной сетке. Яркая, слепящая, она не оставляла шанса даже зажмуриться и спрятаться в темноте собственных мыслей. Я обхватил голову руками. Сука... сука, как же так? Всё, о чем я мог думать — это мой короткий звонок Никите, сейчас вся моя жизнь зависела от него. Главное, чтобы он нашёл Нику раньше, чем этот ублюдок Киреев окончательно сломает её или увезёт куда-нибудь, где я её никогда не достану. Если бы я не послушал её тогда... Если бы нашёл другой способ подтвердить этот ёбаный брак... Теперь я здесь, а она в руках у монстра, который называет себя её отцом. Сергей наверняка покажет Нике протоколы, где мои слова перевёрнуты с ног на голову. Он заставит её поверить, что та ночь была моей грязной манипуляцией. Сделает так, чтобы Ника захотела вычеркнуть меня из жизни, чтобы она сама поставила подпись под обвинением, искренне веря, что я её использовал. — Ника... только не верь им, — почти беззвучно прошептал я в пустоту камеры, сжимая кулаки до белых костяшек. — Прошу...

~~~ Ника ~~~

История шла как обычно. Даты, имена, какие-то войны, которые давно закончились и не имели ко мне никакого отношения. Я сидела с Яном, и писала аккуратно, почти автоматически. Рука двигалась сама, строчки ложились ровно, привычно, заполняя белизну листа. Ян никогда не лез с разговорами во время учёбы, но я кожей чувствовала его присутствие. Чувствовала его плечо совсем близко, ловила краем глаза его мимолётные движения, когда он менял позу, заставляя старый стул едва слышно скрипеть. После вчерашнего вечера в боулинге он стал спокойнее, да и я тоже. Напряжение, которое скручивало внутренности в тугой узел с момента, как отец объявил о продаже меня Кириллу, наконец начало понемногу отпускать. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в класс вошли двое полицейских. Один — пожилой, с серым, бесконечно усталым лицом, и второй — более молодой, подтянутый, с холодным взглядом, который смотрел на нас всех так, будто мы были грязью на его ботинках. Учительница замолчала на полуслове, испуганно прижав руку к груди, а по классу мгновенно пронёсся шёпот, тут же переросший в гул. — Соколов Ян Владимирович! — голос полицейского прозвучал как выстрел. Ян медленно поднялся, его фигура казалась огромной на фоне притихшего класса. — Вы задержаны по обвинению в изнасиловании несовершеннолетней, — отчеканил молодой, направляясь к нашей парте. Мир вокруг схлопнулся до одной точки. Смысл слов доходил до меня какими-то обрывками, колючими и нереальными. Изнасилование? Несовершеннолетняя? Это не могло касаться Яна. Только не его — того, кто замирал от каждого моего вздоха, боясь коснуться лишний раз. Перед глазами поплыли серые пятна. — Что?.. — голос Яна сорвался, в нём не было агрессии, только оглушительная растерянность. Полицейские подошли вплотную, не давая ему опомниться. Один резко, по-хозяйски схватил Яна за плечо, второй — за руку, и в следующее мгновение его впечатали лицом в нашу парту. Глухой удар плоти о дерево отозвался болью в собственных мышцах. Ручка выпала из рук и покатилась по столу, с тихим стуком упав на пол. Я видела его лицо слишком близко, чтобы не заметить каждую чёрточку. Ян не сопротивлялся, и пока его взгляд, пустой и остекленевший, метался по поверхности парты, отчаянно пытаясь осознать, в какой момент нормальное утро превратилось в этот кошмар, ему заломили руки за спину. Щелчок наручников разрезал тишину. Для меня этот звук стал чертой, отделившей нашу короткую неделю спокойствия от новой бездны. Ян с трудом повернул голову, преодолевая давление чужих рук, и наши взгляды встретились, всего на секунду. Он смотрел на меня так, будто его прямо сейчас вели на казнь за грех, которого он не совершал, и в этом взгляде было столько отчаяния и боли, что мне захотелось просто перестать дышать. Яна грубо вздёрнули на ноги, развернули, и потащили к выходу из кабинета под взволнованные вздохи одноклассников. Он даже не сопротивлялся, не пытался вырваться или что-то доказать, просто шёл, подчиняясь толчкам в спину. Я неотрывно смотрела на его удаляющуюся фигуру, на знакомую серую толстовку и на эти проклятые наручники, которые тускло блестели на его запястьях за спиной. Дверь за ними захлопнулась с тяжёлым, глухим стуком. В классе на долю секунды повисла мёртвая тишина, которая тут же взорвалась гулом. Это был не сочувствующий шум, а хищный, возбуждённый шёпот людей, получивших бесплатное зрелище. Кто-то театрально ахал, кто-то уже строчил сообщения, торопясь первым слить "горячую новость", а я сидела неподвижно. Окружающая реальность стала ватной и липкой, а голоса одноклассников превратились в противный белый шум, от которого хотелось содрать с себя кожу. Учительница, чьё лицо застыло в маске выученного безразличия, несколько раз натужно откашлялась. Она выглядела так, будто её больше волновал сорванный план урока, чем то, что парня в наручниках только что вывели из её класса. — Тихо, класс, — произнесла она сухим, бесцветным голосом, который казался в эту минуту верхом кощунства. — Пожалуйста, успокоились, ничего не произошло, открываем тетради и продолжаем записывать тему урока. Я сидела, не шевелясь, уставившись в свою раскрытую тетрадь, где на недописанной строчке остался след от упавшей ручки. Мои руки дрожали так мелко и неукротимо, что я была вынуждена спрятать их под стол, вцепившись в собственные колени. Сердце колотилось с такой бешеной силой, что каждый удар отзывался острой, режущей болью где-то под рёбрами. В голове вихрем неслись вопросы, на которые у меня не было ответов. Что только что произошло? Куда увезли Яна? Должна ли я сейчас сорваться с места, и бежать вслед за ними? Кому звонить? Что мне делать? И среди всего этого хаоса вдруг всплыл самый страшный и удушающий вопрос, о котором я боялась даже думать: А вдруг то, что сказали полицейские, это правда? Нет. Нет. И ещё раз нет. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти до крови впились в ладони, возвращая мне крохи самообладания. Мы ведь знакомы с первого класса, да он задира, но не насильник! А с тех пор, как Ян узнал о моих проблемах, он был очень добрый и внимательный. Он бы не смог так поступить. Но реальность вокруг была беспощадна, эта школа, полиция, холодный металл наручников и слово "изнасилование", которое теперь будет липнуть к его имени несмываемым клеймом.

***

Как только учительница захлопнула журнал, я сгребла вещи в сумку и рванула к выходу, надеясь раствориться в толпе. Но на главном выходе меня ждал тупик. Охранник и завуч преградили мне путь, они развернули меня обратно, бесцеремонно и грубо, даже не слушая мои сбивчивые объяснения. Для них я теперь была "женой того самого преступника", проблемой, которую нужно держать под замком. Меня хватило ещё ровно на один бесконечный урок, в течение которого я не слышала ни единого слова, а на пятом я просто незаметно выскользнула из класса, заперлась в уборной первого этажа и, с трудом преодолев оконную раму, вылезла на улицу, после чего со всех ног рванула к трамвайной остановке. Куртку, которую предусмотрительно забрала из гардероба ещё пару часов назад, я так и не вернула, и теперь на ходу натянула её на плечи, даже не пытаясь застегнуть, бегом вылетая на открытое пространство, где осенний воздух оказался гораздо холоднее, чем я ожидала. Он был резким и каким-то по-особенному злым, бил мне в лицо, заставляя лёгкие гореть. Казалось, сама природа решила напомнить мне, насколько я беззащитна без Яна. На остановке было неправдоподобно, пугающе обычно. Люди лениво переговаривались, кто-то негромко смеялся, обсуждая планы на вечер, пожилая женщина ругала транспорт, а какой-то парень с аппетитом жевал булочку, шурша пакетом. От этого жуткого контраста меня затошнило. Весь мой мир только что разнесли в щепки, а для них это был обычный серый понедельник. Я стояла, вцепившись в телефон и уже в сотый раз лихорадочно листала список контактов, хотя прекрасно знала, что там нет никого, кто мог бы мне помочь. У меня не было номеров Кости, Вити, Ани или хотя бы Никиты — ещё вчера мы сидели все вместе в боулинге, ели пиццу, смеялись, и мне даже в голову не пришло, что мне может понадобиться их помощь. Я была уверена, что Ян теперь всегда будет рядом, и сам будет со всем разбираться... Палец завис над контактом "Папа". Одна мысль о звонке вызвала парализующий страх. Я тут же оттолкнула эту идею — звонить отцу сейчас было всё равно что добровольно зайти в клетку к зверю. Он бы только торжествовал. Трамвай подошёл к платформе с оглушительным визгом тормозов. Я забилась в самый угол полупустого вагона, прижавшись лбом к холодному мутному стеклу. В отражении на меня смотрело чужое лицо: бледное, с глазами, в которых застыло что-то среднее между невыплаканными слезами и пустотой. Мимо проплывали серые улицы, а в голове стучала одна и та же мысль: Ян сейчас где-то совсем один, в холодном отделе, окружённый чужими, враждебными людьми, которые ему не верят и не захотят верить, а я еду в нашу пустую квартиру и совершенно не понимаю, чем вообще могу ему помочь в этом кошмаре. Когда трамвай со скрежетом замер на остановке возле дома, я сначала даже не обратила внимания на две полицейские машины припаркованные прямо у нашего подъезда. Мой мозг, и без того перегруженный шоком, просто отказался связывать их со мной и Яном, словно это было бы уже слишком много для одного-единственного утра, превратившегося в кошмар. Осознала, что эти люди приехали именно к нам, лишь когда увидела приоткрытую дверь квартиры. Внутри нашего маленького убежища были посторонние люди, я отчётливо слышала грубые мужские голоса, тяжёлые шаги по линолеуму и резкий, невыносимый звук открывающихся ящиков. Переступила порог и замерла, потому что квартира — единственное место, которое я за эту неделю искренне привыкла считать безопасным — теперь выглядела чужой и осквернённой. Шкафы были распахнуты настежь, кто-то бесцеремонно рылся в комоде, в то время пока другой вытаскивал одежду из шкафа, и не глядя просто скидывал её в общую кучу на полу. — Что вы делаете?! — почти выкрикнула я, делая шаг вперёд, в этот хаос. На меня не обратили внимания, продолжая методично переворачивать вверх дном наш скромный быт. — Подождите, это… это мой дом, вы не имеете права… — голос сорвался на хрип. Меня трясло от гремучей смеси ярости и унижения. Видеть, как чужие руки грубо роются в наших вещах, было почти физически больно. От группы людей отделился мужчина лет пятидесяти — высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седыми волосами и тяжёлым, бесконечно уставшим лицом человека, который слишком долго проработал там, где чужая боль и разрушенные жизни давно стали привычной рутиной. На нём был накинут тёмный пиджак поверх рубашки, и держался он пугающе спокойно, почти холодно, словно всё происходящее было лишь скучной формальностью. — Соколова Вероника Сергеевна? — спросил он, глядя на меня в упор. Я лишь коротко кивнула. Горло пересохло, и я боялась, что если попробую заговорить, то просто расплачусь от бессилия. — Подполковник Следственного комитета, Михаил Сергеевич Орлов, — представился он, демонстрируя мне красное удостоверение быстрым, до автоматизма отработанным движением. — В вашей квартире проводится санкционированный обыск в рамках возбуждённого уголовного дела. Нам необходимо изъять все возможные улики, имеющие значение для следствия. Хотелось закричать, что всё это — одна большая, чудовищная ошибка, что Ян никогда бы никого не изнасиловал, что они не имеют права врываться сюда и топтать нашу жизнь своими грязными сапогами. Но слова застревали в горле, когда я видела, как наши вещи, превращаются в "материалы дела". Один из полицейских вытащил из комода стопку моего нижнего белья и начал перебирать его с тем же равнодушием, с каким перебирают дешёвые носки в магазине. Я резко отвернулась, сжав губы, чувствуя себя не просто беспомощной, а абсолютно раздетой перед этими людьми. Меня выставили напоказ, как неодушевлённую вещь, как безликое доказательство чьих-то грязных, извращённых фантазий. Обыск тянулся больше часа. — Вероника Сергеевна, вы должны проехать с нами в отдел для дачи официальных показаний, — произнёс Орлов тем же ровным, лишённым всяких эмоций официальным тоном, когда они наконец закончили потрошить каждый ящик. Не стала спорить, бесполезно устраивать сцены там, где они всё равно ничего не решают. Но главное, я должна увидеть Яна.

***

В отделе меня повели по бесконечно длинному, узкому коридору, и завели в небольшую комнату. Серый стол, два жёстких стула, и камера в углу, безразлично фиксирующая каждое моё движение. Напротив села следователь, Ирина Фёдоровна Акулова. Она открыла папку и, не глядя на меня, начала задавать вопросы. Сначала стандартные, почти механические: — Соколова Вероника Сергеевна? Шестнадцать лет? Учитесь в десятом "А"? Проживаете на улице девятого Января? Я кивала, подтверждая очевидное. А потом она перешла к главному. Голос Акуловой стал мягче, вкрадчивее, и от этой фальшивой заботы мне захотелось содрать с себя кожу. — Вероника, расскажите про ваш брак с Яном Соколовым. Кто был инициатором? — она приподняла бровь, крутя в пальцах ручку. — Это было наше общее решение, — ответила, глядя ей в глаза, стараясь чтобы голос не дрогнул, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Инициатива ведь исходила от Соколова? Он давил на вас? Может быть, угрожал? — она подалась вперёд, вглядываясь в моё лицо. — Говорил, что, если вы не распишетесь, он что-то сделает с вами? — Нет. Я люблю своего мужа, — я произнесла это чётко, чеканя каждое слово. Ложь далась легче, чем ожидала. Следователь недовольно поджала губы. Она ждала, что я сломаюсь, ждала слёз, жалоб на Яна и признаний в том, что меня заставили. Ирина хотела видеть во мне жертву, но я не собиралась доставлять ей такого удовольствия. — Давайте поговорим о ночи со среды на четверг, — её взгляд стал приторно-сочувствующим. — Вы понимаете, что в силу вашего возраста согласие не всегда является юридическим фактом? Было ли вам больно? Вы просили его остановиться? Были ли с его стороны применены физические методы… воздействия? Слушала этот бред, и внутри меня поднималась холодная, колючая ярость. Ирина препарировала нашу единственную ночь, превращая её в сценарий для дешёвого криминального чтива. Она искала грязь там, где Ян проявлял почти болезненную нежность. — Нам потребуются доказательства, Вероника, — вставил второй полицейский, стоявший у двери, и смотрящий на меня как на сломанную куклу. — Нужно провести судебно-медицинский осмотр. Экспертиза должна зафиксировать все повреждения, даже если вы считаете, что их нет. Весь этот фарс с обыском, допросом и "заботой" был выстроен так, чтобы я сама, своими показаниями, затянула петлю на шее Яна. Резко отодвинув стул, я встала, чувствуя, как по венам разливается ледяной гнев. Его металлический скрежет о пол прозвучал в тишине комнаты как выстрел. — Что здесь происходит? — мой голос прозвучал ровно, но в нём было столько стали, что следователь замерла с открытым ртом. — На каком основании вы допрашиваете меня в таком ключе? Где мой муж? Они переглянулись. В этом быстром, вороватом взгляде было всё: и приказ сверху, и понимание того, что я не "послушная девочка, которую надо лишь направить". — Ян Владимирович Соколов задержан и находится в изоляторе временного содержания, — официально, без тени сочувствия произнесла следователь, захлопывая папку. — Против него возбуждено уголовное дело по статье за изнасилование несовершеннолетней. А вы, Вероника Сергеевна, согласно закону и заявлению вашего законного представителя — господина Киреева — являетесь потерпевшей стороной. Поймите, мы на вашей стороне. Мы защищаем вас от насильника. — Насильника? — я горько усмехнулась. — Вы защищаете интересы моего отца, а не мои. Ян меня не насиловал! — Это решит суд и результаты экспертизы, — отрезала она, поднимаясь с места. — А пока — готовьтесь к осмотру. Процедура обязательна. Меня вывели из душного кабинета, и попросили подождать у дежурного поста, пока они собирали какие-то бумаги. Я стояла, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике лицемерия. Метрах в десяти, у поста охраны, увидела отца и Кирилла. Папа был собран, как всегда, в своём безупречно сшитом пальто, которое выглядело здесь вызывающе чужеродным. На его лице застыло то самое выражение, которое я знала с детства: ледяная уверенность человека, который всё держит в своих руках. Кирилл стоял рядом, слишком близко. Он смотрел на меня с омерзительным превосходством, будто я была вещью, которую на время украли, но теперь вернули на законное место. Во мне что-то щёлкнуло, словно натянутая струна лопнула. — Ты… — подойдя к ним начала я. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?! Ты ему жизнь ломаешь! Я кричала, но это не было истерикой, лишь чистый, обжигающий гнев, который питал меня энергией. Гнев за все те моменты, когда за меня решали, навязывали мне чужие правила и объясняли, как будет лучше для дочери Сергея Киреева. Они заговорили почти хором, слаженно, как по сценарию. — Вероника, он манипулятор, — процедил отец, делая шаг ко мне и пытаясь задавить своим авторитетом. — Ты запуталась дочка, это классический случай стокгольмского синдрома! — Тебе просто промыли голову, Вероника, — вторил ему Кирилл, и в его глазах, несмотря на напускную тревогу, блестело грязное торжество. — Вернись домой. Мы признаем брак фиктивным, и на твоей репутации это не отразится. А если будешь паинькой, — отец наклонился ниже, и его шёпот опалил мне ухо, — Так и быть, я прикажу выпустить твоего уголовника. Подумай о нём, если не хочешь думать о себе. — Мы сейчас всё уладим, и ты поедешь домой, в безопасность, — Кирилл, решив, что я сломлена, по-хозяйски схватил меня за руку. Его пальцы впились в моё запястье так сильно, точно я уже была его. Это стало последней каплей. Я не думала, просто ударила его, со всей силы, вложив в этот удар всё, что накопилось: страх за Яна, злость, и унижение от обыска. Мои ногти скребанули по его щеке, тут же оставив длинные красные царапины. В полицейском участке повисла оглушительная, гробовая тишина. Все замерли, глядя на "тихую девочку", которая только что посмела огрызнуться на тех, кто держит этот город за горло. — Не смей прикасаться ко мне, — прошипела я, глядя Кириллу прямо в глаза, и в этот момент была готова драться до последнего вдоха. Тишину прорезал знакомый голос: — Ника. Резко обернувшись, увидела Никиту, стоящего в паре метрах, и смотрящего на меня с тревогой. Я окончательно вырвала руку из хватки Кирилла, чувствуя, как кожа на запястье горит от его прикосновения, и почти бегом бросилась к Никите. Он был единственным мостиком к Яну. — Ника, ты в порядке? — он поймал мой взгляд, лицо было напряжённым, а кулаки сжаты. — Нормально, Никит... Я не знаю... — я задыхалась, слова путались. — Я не знаю, где Ян. Они не дают мне его увидеть. Они несут какой-то бред, говорят, что он... что он меня изнасиловал. Но это ложь, Никита, я твержу им это, а они смотрят сквозь меня! Никита выругался сквозь зубы, метнув яростный взгляд в сторону моего отца, который всё ещё стоял у поста охраны, поправляя пальто. — Суки... — процедил он. — Меня к нему тоже не пускают, Ник. Говорят, не положено, он в ИВС, под следствием. Наш, и без того короткий разговор грубо прервала Акулова. Она подошла резко, шурша папками, и её лицо не выражало абсолютно ничего — просто функция, просто винтик в машине моего отца. — Соколова, идёмте. Время не ждёт, — бросила она, бесцеремонно хватая меня за локоть и увлекая к выходу на улицу. — Куда вы её ведёте?! — Никита шагнул следом, преграждая ей путь. — На медицинское освидетельствование, — Акулова даже не замедлила шаг, буквально выталкивая меня через тяжёлые двери отдела. — Какой адрес? — не унимался Никита, следуя за нами по пятам до самой машины. Акулова тяжело вздохнула, но всё же назвала адрес. — Пролетарская, четырнадцать. Там государственная экспертиза. — Ника, я заберу тебя! — крикнул он мне вслед. — Буду ждать у входа! Меня затолкали в патрульную машину, по дороге смотрела в окно на проплывающий мимо вечерний город, и казалось, что еду на собственную казнь. Мы остановились у старого, обшарпанного здания с облупившейся лепниной. Внутри было пугающе тихо, и каждый стук каблуков Акуловой по кафельному полу отзывался долгим, гулким эхом в бесконечных коридорах. Следователь завела меня в просторный кабинет, пахнущий спиртом и хлоркой. В центре стояло гинекологическое кресло, на которое я старалась не смотреть — от одного его вида по спине пробежал мороз. — Вот потерпевшая, и направление, — Ирина сухо передала бумаги врачу, высокому мужчине в безупречном белом халате. — Я буду в коридоре. Как закончите — позовите. Дверь закрылась с тяжёлым щелчком. Я осталась один на один с врачом и медсестрой. Тишина в кабинете стала невыносимой, чувствовала себя загнанным зверьком, которого сейчас будут препарировать. — Раздевайся, — буднично сказал врач, натягивая латексные перчатки. — Нам нужно всё зафиксировать. Синяки, повреждения, следы борьбы... — Не было никакой борьбы, — прошептала я, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза. — Почему вы мне не верите? Медсестра только вздохнула, поправляя пелёнку на кресле, но промолчала. В их мире правда была в бумажках, а не в моих словах. Я начала раздеваться, медленно стягивая вещи, пока не осталась только в лифчике, трусах и носках. Холодный воздух кабинета мгновенно лип к коже, а яркость ламп под потолком казалась слепящей, выставляющей напоказ каждый мой изъян, каждую дрожь. Когда врач повернулся, его взгляд был абсолютно лишён эмоций, он смотрел на меня как на биологический объект. — Снимай всё, — коротко бросил он, поправляя инструменты на металлическом лотке. Дрожащими руками я сняла остатки одежды. Пальцы не слушались, путались в ткани, но я заставила себя это сделать. Через несколько секунд я уже стояла совершенно голая. Мне хотелось исчезнуть, провалиться сквозь пол, но я просто замерла, обхватив себя руками в жалкой попытке прикрыться. Врач подошёл ближе, его шаги гулко отдавались в моей голове. — Повернись спиной, — скомандовал он. Я подчинилась, чувствуя его оценивающий взгляд. — Следов волочения, кровоподтёков и ссадин на спине не обнаружено, — сухо продиктовал он медсестре, и та тут же заскрипела ручкой по бумаге. Затем он снова встал передо мной и перешёл к осмотру груди. Видя, как я мёртвой хваткой вцепилась в собственные плечи, он недовольно поморщился: — Убери руки, мне нужно видеть всё, чтобы зафиксировать отсутствие или наличие повреждений. Не мешай осмотру, Вероника. Меня трясло так сильно, что зубы начали выбивать дробь, но я была вынуждена опустить руки по швам. Медсестра на фоне, стараясь говорить "успокаивающим" тоном, только подливала масла в огонь: — Ну-ну, тише, девочка. Теперь ты в безопасности. Больше этот монстр к тебе не прикоснётся, мы тебя защитим, полиция во всём разберётся. Монстр? Они называют Яна монстром, даже не зная его. Внутри меня всё кричало от несправедливости. Ян был единственным, кто спрашивал моего согласие, кто останавливался каждый раз, когда я вздрагивала. А сейчас этот человек в белом халате, прикрываясь законом, делал то, на что я не давала никакого права. Врач начал прощупывать мою грудь, затем живот. Его пальцы в латексе были ледяными и жёсткими. Я просто стояла, глядя в одну точку на белой стене, боясь пошевелиться или даже вздохнуть. Горькая ирония жгла изнутри: первым мужчиной, увидевшим меня полностью обнажённой, стал даже не мой фиктивный муж, а совершенно чужой человек. Я вспомнила нашу среду. Ян тогда даже свет не включал, чтобы я не так сильно стеснялась, он практически не смотрел на меня, и хватило одной просьбы, что бы он не раздевал меня, стараясь сохранить остатки моего достоинства. А здесь моё достоинство просто растоптали, превратив моё тело в "улики". Чувствовала себя грязнее, чем когда-либо в жизни. Когда врач закончил осматривать мою грудь, он молча протянул руку к столу и взял профессиональную камеру, а медсестра, словно по команде, достала из лотка металлическую линейку. Я почувствовала, как холодный металл прижался к моей коже на плече, и непроизвольно дёрнулась, пытаясь отстраниться от этого ледяного прикосновения. — Не дёргайся, — бросил врач, настраивая фокус. — Нам нужно зафиксировать абсолютно все повреждения. Любая мелочь пойдёт в протокол. — Это просто синяк… я ударилась на танцах в пятницу, — голос дрожал от подступающих слёз и бессилия. — Это не Ян. Он тут ни при чём. Но меня никто не слушал. Мои слова тонули в стерильной тишине кабинета, как в вате. Медсестра лишь жалостливо вздохнула, погладив меня по руке свободной ладонью, и от этого сочувствия стало ещё хуже. Она смотрела на меня как на сломанную вещь, которую нужно починить. Каждая вспышка камеры на мгновение ослепляла, оставляя перед глазами плывущие пятна. Я и не думала, что на моём теле так много отметин, но им был нужен каждый след, каждая крошечная точка, даже те синяки, которые уже практически сошли и стали почти невидимыми. Они фотографировали мои плечи, бёдра, ключицы, превращая мою кожу в карту "преступления", которого не было. Я стояла голая под этим прицелом объектива и понимала: для них каждый этот след — это очередное доказательство вины Яна. — Достаточно, присядь здесь, — врач указал на высокую кушетку. Одеться мне не разрешили. Пока медсестра перетягивала моё предплечье жгутом, чтобы взять кровь из вены, врач подошёл со специальным набором инструментов. Взяв мою свободную руку и начал выковыривать всё содержимое из-под моих ногтей, аккуратно складывая частички в пронумерованные пробирки. Это было физически неприятно. Я сидела, глядя на то, как игла входит в вену, а с другой стороны чужой мужчина копается под моими ногтями в поисках ДНК Яна. В этот момент окончательно поняла масштаб катастрофы. Мой отец не просто хотел забрать меня — он решил методично, по закону, уничтожить Яна моими же руками, моим же телом. Я закрыла глаза, вспоминая Яна — не того "монстра", о котором все твердили, а того парня, который вчера в боулинге счищал мне с кусочка пиццы лук, просто потому что запомнил, что я его не люблю. — Проходи на кресло, — произнёс врач, указывая на гинекологическое кресло в центре комнаты. — Сейчас проведём осмотр на наличие микротравм и возьмём мазки. Сев так, как требовалось, я замерла, сжав пальцы на поручнях до белизны в суставах. Врач совершенно спокойно, профессионально и от этого ещё более пугающе развёл мои ноги шире, чтобы обеспечить себе полный обзор для осмотра. Медсестра встала чуть сбоку, держа планшет наготове, и сосредоточенно записывала каждое слово, которое он ронял в тишину кабинета. Я вздрогнула от первого холодного касания металла. Врач начал методично, не пропуская ни миллиметра, осматривать каждый участок моей промежности под ярким светом медицинской лампы. Когда он нашёл то, что искал, в его голосе была сухая констатация факта: — Девственная плева разорвана, — сообщил он, и ручка медсестры заскрипела. — Имеются множественные мелкие разрывы слизистой, стадия активного заживления. Срок давности повреждений соответствует заявленному периоду среда-четверг. Смотрела в белый потолок, где в светильнике билась какая-то случайная муха, и изо всех сил старалась сдержать слёзы от этого выжигающего унижения. Но неприятные, ощущения от того, как он продолжал копошиться у меня между ног, беря мазки для экспертизы, всё равно не давали забыться. — Всё, можешь одеваться, — бросил врач, отвернувшись к столу и маркируя пробирки. Сползла с кресла, чувствуя себя пустой оболочкой. Пока я трясущимися руками натягивала одежду, медсестра приоткрыла дверь, и позвала Акулову, которая всё это время ждала в коридоре. Следователь тут же вошла в кабинет, её шаги по кафелю звучали слишком громко. Она подошла ко мне вплотную и протянула планшет с бумагой и ручку, требуя моей подписи. — Что это? — я едва узнала свой голос, он был бесцветным и надломленным. Я была вымотана до предела, но внутри ещё теплился остаток здравого смысла: я не имею права подписывать всё подряд, ведь они могли подсунуть мне любой приговор для Яна. — Описание осмотра, — скучающим тоном пояснила Акулова, постукивая ногтем по листу. — И твоя подпись под протоколом изъятия биоматериала. Просто подтверждение, что все эти процедуры тебе действительно провели. Заставила себя пробежаться глазами по тексту. Строчки плыли, медицинские термины казались абракадаброй, но не увидев ничего по мимо названий процедур, я всё-таки поставила подпись. Пару пунктов я так и не поняла до конца, но в тот момент мне казалось, что это уже не важно, у них и так было всё, чего они хотели. Медсестра подошла ближе и мягко коснулась моего плеча, пока я натягивала куртку. Я вздрогнула от этого жеста, но сил оттолкнуть уже не было. — Ну всё, деточка, ты не переживай, — прошептала она, поправляя мой воротник. — С такими как этот Соколов, за решёткой не сюсюкаются. У мужиков там свои законы на этот счёт. За тебя там отомстят сполна, помяни моё слово. Вернётся оттуда, если вообще вернётся, уже другим человеком. Так что справедливость будет, милая. Внутри всё заледенело. Я смотрела на её доброе, слегка морщинистое лицо и понимала, что она только что пожелала Яну смерти, или чего похуже. И она действительно считала, что я хочу того же...

***

Выйдя на улицу, я содрогнулась от резкого порыва ветра. Осенний воздух, ставший за это время почти ледяным, ударил в лицо, заставляя лёгкие гореть. Чуть в стороне, у железного забора, увидела Никиту. Он нервно курил, вглядываясь в окна больницы, но, как только я показалась в дверях, мгновенно выкинул сигарету и почти бегом бросился ко мне. Я замерла на верхней ступеньке лестницы, чувствуя, как силы окончательно покидают моё тело. — Ник, ты как? — спросил Никита, вглядываясь мне в лицо, в его глазах было столько искреннего беспокойства, что это стало последней каплей. Я честно хотела выдавить из себя привычное "всё нормально", хотела сказать, что справлюсь, но слова комом застряли в горле. В следующую секунду ноги просто перестали меня держать — осела на грязные бетонные ступеньки и разрыдалась, сгибаясь пополам, пряча лицо в ладонях. Я плакала в голос, навзрыд, выплёскивая всё то унижение, которое испытала там, внутри, под латексными перчатками чужого мужчины. Мне было так невыносимо больно и плохо, как не было никогда. Никита тут же сел рядом, и осторожно, будто боясь сломать, приобнял меня за плечи. Он что-то шептал, пытался успокоить и понять, что именно они со мной сделали, но я не могла вымолвить ни слова. Меня колотило крупной дрожью, я лишь сильнее сжималась в комок, пытаясь спрятаться от этого мира, который так планомерно и жестоко меня уничтожал. В голове пульсировала только одна мысль: они использовали моё тело против единственного человека, который не считал меня вещью. И я не знала, как теперь смотреть Яну в глаза, если я когда-нибудь его увижу.