Часть 3

Их было двое и один из них, чуть по старше, с тёмными волосами и красным лицом, направил на меня винтовку и выкрикнул что-то на немецком — вроде «Stehen bleiben! Hände hoch!», что означает: Стоять! Руки вверх! Боженька, что происходит-то?Сознание плыло в пустоте, в голове звенело, будто кто-то бил по полосам старого радиоприёмника, пытаясь поймать волну, а тело ломило от боли во всевозможных местах. Я поторопилась подняться, под грозным лаем овчарки, но ноги подкосились, сапоги соскользнули по мокрой траве и я грохнулась обратно, ударившись головой об дерево. В глазах вспыхнули искры. Я ещё толком не успела вдохнуть, как солдаты взревели, перекрывая друг друга. Терпения им хватило ненадолго: один шаг и меня уже дёргают за шиворот, рывком ставя на ноги. Ну и изверги, хоть бы дали немного прийти в себя. — Двигайся быстрее! Куда руки тянешь, быстро поднял их вверх и заголову! Никуда я руки не тянула, но тем не менее, пришлось беспрекословно выполнить их приказ. Теперь, мы с фашистами недружно разглядывали друг друга, пытаясь анализировать ситуацию. Немцем это явно давалось проще, ибо переглянулись они так, будто уже всё решили для себя, у меня же мысли были один хуже другого. Не думаю, что сейчас передо мной разыгрывают сцену. Пора смотреть правде в глаза. А она такого, что я каким-то образом попала в аварию и оказалась в теле девушки из времени Великой Отечественной войны, да ещё и во вражеской территории. Если вчера, несмотря на все доказательства, сама мысль о смерти и перемещении в другое тело в другом времени, казалось безумием, то уже сегодня, увидевь наяву краснолицых вооружённых нацистов, я никак не могла отрицать очевидные факты. — Документы! Солдатская книжка! — потребовал первый, которому, видимо, надоело играть в гляделки. Какие документы? Нет, я конечно понимаю о каких именно документах идёт речь, скорее всего они просят показать им аусвайс, которого у меня нет, но «солдатская книжка» вызвала у меня недоумение? Я растерянно покачала головой. Солдат нахмурился, снял винтовку с предохранителя, и холодный щелчок отозвался где-то внутри меня, внуждая мозг работать в трое усерднее. — Без документов, да? Значит дезертир, — сказал он, обращаясь к другому, — ты знаешь, что это значит… Расстрел. В годы второй мировой войны за дезертирство в обоих сторонах фронта полагалась смертная казнь. Но какое отношение это имеет ко мне? Второй солдат, худощавый, с веснушками и густыми бровями, хмыкнул и прищурился, рассматривая меня с головы до ног и повернулся к своему старшему по званию товарищу: — Ганс, откуда ты вообще знаешь, что это наш солдат? Возможно, это русский, который убил одного из нас и украл униформу. И тут наконец до меня дошло о какой солдатской книжке идёт речь. Они приняли меня за солдата. За мальчика. Ну конечно, в таком виде разве различишь? Чумазое, исхудалое лицо, короткие волосы, мешковатая форма- да кто тут девушку увидит? Долго же до меня доходит. Попробую временно подыграть им. Главное говорить без акцента. В целом, без него я могла говорить, всё же не один год в Германии проживала, но в стрессе всегда вылезала эта противная интонация. Я начала прокручивать в голове фразы, которые могли дать мне хоть крошечную отсрочку, но ничего дельного придумать не успела. Худощавый солдат обошёл меня и с силой тыкал дулом винтовки прямо в позвоночник. Я зашипела от боли и начала сочинять какую-то нелепость, обращаясь к низкому, у которого погоны отличались от рядового. — Н-нет, герр унтер-офицер, — по правде говоря, я понятия не имела какого он звания, по шевронам ясно только то, что он не рядовой, но и не полноценный офицер — наверняка какой-нибудь сержант — Я не дезертир, клянусь! Я заблудился! Кажется я этим ещё больше разозлила немцев. Лицо длинного я не видела, но так называемого Ганса перекосило. Он сплюнул себе под ноги и грубо гаркнул: — Молчать, солдат! На трибунале разберутся с тобой, — и бросил с брезгливостью,— нашёлся заплутчик несчастный. Я скрипнула зубами от отчаяния. Идея притвориться солдатом изначально была провальной и я это понимала. И на что я надеялась? Но, как ни странно, какая-то смутная надежда не покидала меня и мне показалось, что надо надо дальше подыгрывать. Мне приказали сдать оружие, которого у меня, разумеется, не было, и за шкирку потащили вперёд. Оказалось, я вчера ночью почти добралась до дороги. Там стоял грузовик и два мотоциклов. Солдатов было человек десять, не больше. У одного на переносице сидели круглые очки, у другого не хватало пары зубов, зато смеялся громче всех, аж уши режет. Всматриваясь в них, я не нашла ни единого признака современности, что меня сильно огорчило. А вот что меня точно не огорчило, так это отсутствие знака с черепом на их пилотках. Ну хоть не СС, а Вермахт. Хотя разница не велика. Тем временем, мне связали руки за спиной и закинули в кузов грузовика, как мешок картошки. Спина ударилась о деревянный настил и воздух вышибло из лёгких. Я на них даже злиться не могу, настолько у меня всё болело и было страшно. Остальные солдаты уже вернулись и посматривали на меня недовольно–мол, кого это вы притащили? Тот самый худощавый и веснушчатый парень, который нашёл меня в лесу вместе с товарищем и псом, пояснил ситуацию: — Говорит, заблудился. Офицер решит, что с ним делать. На эти слова невесело откликнулся уже не молодой солдат с глубоким шрамом на подбородке. — Вот что будет, если таких юнцов отправлять на войну. В ответ на это ворчание, все промолчали, а затем резко сменили тему. Грузовик тронулся и мы подпрыгивали на кочках, трясло так, что казалось, мозги вот-вот вылетят через уши. Солдаты громко матерились, жалуясь на «diese verdammten russischen Straßen», и это стало первым подтверждением моих догадок. Значит, это восточный фронт. Значит, СССР. Осталось надеяться на то, что это где-то недалеко от Москвы, чтобы в случае побега у меня был шанс добраться до своих. Ещё с их разговоров поняла, что попалась к ним по очень глупой случайности. Как оказалось, эти немцы просто патрулировали окрестности, когда меня совершенно случайно унюхала немецкая овчарка. Надеяться на магию, которая вернёт меня обратно в моё время было бы довольно глупо. Поэтому, пока мы ехали и время было, я пыталась придумать разные истории, чтобы остаться на плаву: сказать, что меня обокрали? — не поверят. Сбежала из своей части? — расстреляют на месте. Я не мальчик, а переодетая девушка, нашедшая форму в взорванном поезде? — решат, что это я всё взорвала, и сразу в руки гестапо отдадут и тогда пиши пропало. В это время гитлеровские бойцы спорили, кто первый поедет в отпуск к семье, рассказывали сколько водки обменяли у крестьян, попутно критикуя русское пойло. В целом вели довольно мирные и бытовые беседы, почти забыв обо мне. И даже злое лицо веснушчатого сгладилось и стало более расслабленным в окружении своих товарищей. Если не обращать внимания на моё положение и на их форму, то они казались самыми обычными призывниками в обычное мирное время. Наверное, война с Советским народом ещё не сильно их потрепала. Всё-таки прошло всего два месяца, в течение которого они почти без сопротивления двигались к Москве, вот и расслабились, ещё толком не повоевав. Ничего, скоро всё изменится. Наконец, дорога закончилась. Все начали выходить, а меня буквально вытолкнули наружу. Я упала, чуть не разбив нос. Солдаты хохотали, наблюдая за моими попытками встать, пока один из них не подхватил меня под руку, а другой за шиворот, то ли из жалости, то ли потеряв терпение. Я успела заметить, что мы оказались в деревне: низкие покосившиеся избы, бабы с вёдрами у колодца, ребятишки босиком, а чуть поодаль разгуливались солдаты, смеялись, играли в карты прямо у телеги. Кто-то жарил рыбу, а кто-то просто курил, откинувшись к забору. Казалось, будто войны и нет. Меня же, не церемонясь, потащили через пол деревни, пока не затолкали в какой-то двор, где стоял старый сарай. Солдат открыл дверь пинком и меня грубо подтолкнули и пнул сзади, из-за чего я влетела в сарай, чуть не врезавшись в противоположную стену. Дверь с грохотом захлопнулась. Через щель в стене пробивался тусклый свет. Я тяжело дышала, не в силах успокоить бешено стучащее сердце. Здесь пахло сеном и навозом. Не здесь я бы хотела дожидаться смерти. Нет, хотелось бы, конечно, не дожидаться его вовсе и что-то предпринять, но, к сожалению, туго завязанные за спиной руки и плотно закрытая дверь не давали мне даже шанса на побег. Поэтому пришлось, смиренно ожидать своей участи, усевшись на сене. Через пару часов, когда солнце уже поднялось почти в зенит, наверное, около одиннадцати, дверь сарая, наконец, распахнулась. На пороге стоял другой солдат, не тот, что утром. — Выходи! Быстро! Морщась от света, выбралась наружу. После душного полумрака сарая солнце ударило прямо в глаза и ослепило. Я зажмурилась и вдохнула полной грудью. Небо чистое, ни облачка. Мы шли по деревенской улице. Накренившиеся заборы, редкие курицы бегающие туда-сюда, пожухлые подсолнухи у крыльца. Ничего особенного, не считая гуляющих по улицам нацистов. Обычная славянская деревня. Остановились у двухэтажного каменного здания. Когда-то здесь, видимо, был сельхозотдел – кирпичная вывеска всё ещё держалась на одном гвозде, но надпись на нём был перечёркнут чёрной краской. Теперь на входе стояли часовые, внутри висел красный штандарт с чёрным крестом. Командатура. Канвоир толкнул меня вперёд, и мы вошли в помещение. Пол под сапогами скрипел, а в соседней комнате трещала рация на немецком, но я толком не успела расслышать о чём она говорит, когда меня впихнули в другой кабинет. Внутри у окна стоял офицер, попивая, судя по запаху, кофе. Я начала в наглую разглядывать его. Ему было не больше тридцати. У него мужественное, волевое лицо, нос с небольшой горбинкой и пронзительные глаза серего цвета. Тёмно русые волосы аккуратно зачёсаны вбок, форма же выглажена и накрахмаленна. Его фуражка с серебряным кантом лежало на столе рядом с стопкой документов. Он повернулся, когда конвоир щёлкнул каблуками. — Итак, это тот дезертир, о котором мне доложили? — произнёс он негромко, глядя на меня с лёгким недоумением. — Да, герр оберлейтенант, — солдат коротко кивнул. — Развяжи ему руки. Потом можешь идти. Тот исполнил приказ и исчез, оставив нас наедине. Я стояла, не зная, куда деть взгляд. Руки ныли от верёвок, я осторожно потёрла запястья. Значит он старший лейтенант. Офицер, не садясь, спросил: — Имя, рядовой. Я сглотнула и ответила то, что уже заранее придумала: — Максимилиан Коль, герр офицер. — Подразделение? Я открыла рот, затем закрыла и всё равно не смогла выдавить ни звука. Просто смотрела на него, беспомощно открывая и закрывая уста, как выброшенная на берег рыба. Ну не придумать же мне из головы целую военную часть? Даже если назову существующую, он всё равно проверит и выяснит правду. Оберлейтенант, отложив чашку, внимательно наблюдал. По сжатым челюстям я поняла, что он злится. Надо было срочно поменять тему разговора. — Герр обер-лейтенант! Мне нужно на фронт! — выпалила я, выпрямившись, как на плацу. Он приподнял бровь. — И зачем, если не секрет? — Воевать, конечно! А зачем же ещё? — поспешно выдавила я, стараясь звучать уверенно. Офицер тяжело выдохнул, как человек, у которого просто закончились силы спорить с глупостью. — Сколько тебе лет, Коль? — Восемнадцать… Он прикрыл глаза ладонью, затем посмотрел на меня устало, почти с жалостью. — Кого ты пытаешься обмануть? Думаешь я слепой и не вижу сколько тебе? — Видимо слепой, раз парня от девушки не отличил, — Ты же ещё ребёнок! Вот оно как. Значит, он подумал, что я малолетний доброволец сбежавший из какого-нибудь гитлерюгенда? Вот он, мой спасительный билет! Притворюсь малолетним патриотом, а потом сбегу со всех ног в лес, к партизанам. Подавив в себя зародившиеся крылья надежды, от своего гениального, на первый взгляд, плана, я виновата опустила голову. — Прошу прощения… Мне семнадцать исполнилось в прошлом месяце. Не взяли в армию. Он сердито покачал головой. — И как так вышло, что ты сейчас здесь оказался? Я торопливо, сбиваясь, рассказала легенду, которая нарисовалась в голове прямо сейчас. — Я отдал последние деньги, чтобы попасть на фронт. Заплатил одному солдату, чтобы тот посадил меня на поезд до фронта и дал форму. Офицер мгновенно побагровел. — Ты с ума сошёл, парень?! Думаешь, у тебя девять жизней, как у кошки? Если тебя не взяли, значит, на то была причина! Думаешь, Вермахт не справится без детей? — голос стал громче, — Ещё и заплатил какому-то недоумку! Я стояла, едва удерживая слёзы. Они подступали, не потому, что мне было стыдно перед этим офицером, а от громкости с которым он меня отчитывал. Голова трещала от боли. Но правда в его словах было: действительно, в зеркале я, наверное, выглядела как заморыш, а не как солдат. Накричавшись, он шагнул ближе. — Как его звали? Я замешкалась, потом произнесла имя, которая всплыла у меня перед глазами. То самое, что было в документе погибшего у поезда. Да простит меня Гюнтер Мюллер, за клевету. Что-то дрогнуло внутри. Не правильно это — оклеветать умершего. Он записал, не отрывая взгляда. — И что ты тогда делал в этом лесу? До фронта ведь ещё далеко. Я вдохнула и начала говорить сбивчиво, но правдоподобно: о том, как на поезд напали партизаны, как всё загорелось, как я едва успела выскочить, как бежала сквозь лес. Оружия не было, документов не осталось, якобы, всё осталось в сошедшем с рельс поезде, а бедный Максимилиан просто бежал, от место засады, пока не свалился от усталости в лесу у дороги. Когда я произнесла слово «партизаны», он резко поднял голову. Чем больше лейтенант слушал, тем шире становились его глаза. — Об этом надо было говорить в первую очередь! — Он стукнул кулаком по столу и выскочил на ноги. — Где именно это произошло? Я попыталась описать, как могла. Он слушал внимательно, потом вдруг изменился в лице. — Солдат! Выведите его! — выкрикнул он. Меня снова схватили под локти, потащили к выходу. Я оглянулась — офицер уже выбегал из кабинета, быстро натягивая фуражку. На мгновение я осталась стоять в коридоре, ослеплённая солнцем из окна. Хотелось выдохнуть, но не получалось. Меня снова схватили под локти и повели к выходу. А офицер уже выбежал на улицу, спеша собрать людей. Я понимала, что это только начало. Он вернётся. И тогда разговор будет совсем другим.