Глава 2

Прошло, наверное, полчаса, может, чуть больше. За это время я успела осознать не так уж много. Шок не рассеялся, как это бывает в фильмах. Он просто затвердел внутри, превратившись в глухой звон, сквозь который не слышно собственных мыслей. Я шла, цепляясь руками за мокрые ветки и спотыкаясь о корни, пока дыхание не стало хриплым. Несколько раз падала в грязь и мох, не различая, где дорога, которой, по сути, не было. Иногда останавливалась, била себя по щеке или по плечу, надеясь проснуться, но всё оставалось таким же реальным. Воздух был густой и в нём витал лёгкий запах озона — верный признак недавнего дождя. Старые сандали были мокрыми ещё с самого начала, юбка же липла к коже, мешая ходить. Про мокрые чулки вообще молчу. Они настолько сковали движения, что в какой-то момент я присела прямо на землю и сняла их. Холод забирался под одежду, пробирая до дрожи. Как назло, ещё и холодный ветер дул со спины. Хотелось кричать и попробовать звать на помощь, но голос застревал где-то в горле, я услышала лишь низкий хрип и прокашлялась. Это подтолкнуло меня к мысли, что голос этой девчонки был чуть ниже, чем моё собственное и с небольшой хрипотцой. Вероятно, из-за тяжёлых условий жизни. Когда же лес наконец начал редеть, я уже почти не соображала, куда иду. Просто двигалась вперёд, туда, где между стволами проглядывал серый просвет. И только выйдя на открытое место, поняла — это железнодорожное полотно. Меня охватило чувство облегчения. Ну наконец-то признаки цивилизации! Две рельсовые линии, уходили в даль. Но вокруг не было ни одной живой души. Тишь была такая, будто весь мир затаился. Я пошла вдоль рельсов, не разбирая стороны. Логика подсказывала: железная дорога — значит, цивилизация где-то рядом. Оставалось только идти параллельно рельсам, а там бы и вышла к станции. И, возможно, удалось бы разобраться в происходящем. Я прижимала руки к груди, неспеша подтирая ладони друг о друга, пытаясь согреть стремительно леденящие пальцы. Но холод был настойчив, как и боль во всём теле. Если так посмотреть, то погода была благоприятной, но я очнулась только после дождя и в луже, соответственно вся мокрая. Вот и дрожала от каждого колыхание воздуха. Минут через двадцать ходьбы вдоль железной дороги, я почувствовала запах гари. Это заставило меня насторожиться, но идти я не перестала. Спустя всего минуты, впереди, сквозь деревья, показался с начала дым, затем и смутный силуэт — громоздкий, перекошенный. Сначала я не поняла, что это за объект. Но когда подошла ближе, сердце ударило сильнее. Я ахнула и заговорила чужим для меня голосом. — Да твою же душу! Это был поезд. Вернее, то, что от него осталось. Паровоз стоял на боку, чуть дальше развалились искорёженные вагоны. Двоих будто бы разорвало изнутри. От них тянулся чёрный дым, редкий, будто уже догорающий. Земля вокруг была изрыта, как после взрыва. Поезд, сойдя с пути, прополохал землю и разорвал рельсы. Пока не отремонтируют, пользоваться этой дорогой не предоставлялась возможной. Я остановилась, пытаясь восстановить в голове следовательность событий. Сход с рельсов? Но почему тогда такие воронки в земле, такие клочья обугленного металла? Один вагон будто просто разорвало пополам, как консервную банку. Нет, это не авария. Скорее взрыв. Точнее подрыв. Сердце заколотилось. Я сделала несколько шагов вперёд, осторожно, глядя под ноги. — Эй! — голос сорвался, почти не звучал. — Есть кто-нибудь? Тишина. Слышались только потрескивание железа, да редкие капли воды после дождя, падающие на землю из горячего металла. — Эй! — снова прокричала, но чуть громче. — Живые есть?.. Голос дрожал, но я не могла остановиться. Вдруг кто-то внутри застрял и ждёт помощи? Надо было хотя бы сосчитать количество пострадавших, чтобы сообщить в соответствующие органы, как только доберусь до населённого пункта. Я подошла ближе. Запах дыма и гари ударил сильнее, глаза защипало. Обошла обломки сбоку, осторожно, пытаясь рассмотреть, нет ли тел… Я двинулась вдоль состава, стараясь не наступать на острые обломки и обходя перекрученные куски металла, из которых торчали рваные края. На одном из перевернувшихся вагонов я заметила чёрный крест с вытянутыми лучами и белой окантовкой. Символ был отчётливый, будто нарочно выставленный напоказ. Немецкий крест времён правления Третьего Рейха. Я остановилась и нахмурилась. Что за чушь? Может, это съёмки? Или какая-то реконструкция? Но мысль рассыпалась почти сразу. На многие километры вперёд тянулась глушь, ни камер, ни людей, ни дорог. Тишина нарушалась только редким шорохом листвы и слабым эхом моего собственного дыхания. Я сделала несколько шагов вперёд, и вдруг заметила что-то неподвижное среди травы. Темный силуэт неподвижно лежал, чуть в стороне от рельсов. Сердце ухнуло вниз. Это Человек. Я сорвалась с места и подбежала. — Эй! — почти выкрикнула, приседая рядом. — Слышите?.. Он не ответил. Лежал на спине, глаза полуприкрыты, губы синеватые. Мужчина, лет тридцати пяти, может, сорока. Лицо серое, под головой запеклась лужица крови. Я проверила пульс, но его не было. На самом деле, я и не рассчитывала нащупать его. Лужица под ним была весьма красноречива. Тело уже начало остывать. Я резко отпрянула и сжала рот ладонью. Самый настоящий мертвец. И, что пугало сильнее всего, на нём была форма. Военный мундир серого цвета потрепался в следствии взрыва. На пряжке поясного ремня красовался орёл со свастикой. — Господи… — выдохнула я, чувствуя, как по коже пробежал холодный ток. Это было невозможно. Настолько абсурдно, что даже мозг отказался это как-то объяснять. Может, костюм? Мысли о съемках не хотели покидать меня. Просто потому, что иначе происходящее я не могла объяснить. Но где? В лесу с настоящим трупом? Я наспех вспомнила короткую молитву, ту самую, что бабушка заставляла учить, когда я была ребёнком. Никогда не было верующим человеком, никогда не молилась, но сейчас, не думая, торопливо перекрестилась. — Прости… — прошептала я, глядя на мужчину. Сама не знаю за что просила прощения. Руки дрожали, но я всё же потянулась к его поясной сумке. Нужно было понять, кто он. Может, документ, телефон, хоть что-то. Внутри было только потрёпанный бумажный буклет. Военный билет, на немецком. И везде стаяла эта проклятая чёрная печать с орлом, держащий в лапах свастику. Я моргнула, перечитывая имя, цифры, ничего не понимая. Под пальцами чувствовалась старая такая бумага, шершавая, пожелтевшая. Гюнтер Мюллер, тысяча девятьсот шестой года рождения. Я это перечитывала раза десять, пыталась переварить полученную информацию. Это как? Это невозможно, учитывая, что сейчас две тысячи восемнадцатый год. Мужчине передо мной явно не сто с лишним лет. Я поспешно закрыла военный билет и положила на место. Сил больше не было участвовать в этом цирке, но убедиться в своих догадках было острой необходимостью. Пришлось ещё покапаться в вещах мёртвого человека. В поясной сумке ещё нашлось толстая плитка шоколада, немного бинта и медицинский жгут, а также потрёпанный календарь. Тоже с немецкими надписями. Я машинально пролистала страницы и застыла. Красным было обведено сегодняшнее число. Двадцать второе августа тысяча девятьсот сорок первого года. Ровно через два месяца с начала Великой Отечественной войны. Я уронила календарь и отпрянула, как от ожога. Значит, сорок первый год. Я выругалась отборной нецензурной лексикой. В голове всё поплыло, я стояла на коленях во влажной траве, возле мёртвого солдата Вермахта, возле поезда, которого быть не может. И вдруг стало страшно по-настоящему. И даже не от мертвеца перед моим лицом. От мысли, что, возможно, я — не там. И не тогда. А моё настоящее тело мертво. Возможно, сегодня я умерла. Верит в это совершенно не хотелось. Сюрреализм ситуации выбивало из колеи. Всё вокруг будто застыло в вязкой и отвратительной тишине. Я смотрела на неподвижное тело у своих коленей и не могла решить — мне посидеть поплакаться или бежать? Нужно было что-то делать, иначе я просто сойду с ума. В какой-то момент в голову пришла отчаянная мысль, что надо переодеться. Взять одежду с мёртвого солдата, забрать вещи, которые ему уже не пригодятся, и идти дальше. Вечерело и погода становилось хуже, грязные, мокрые одежды всё ещё липли и жутко раздражали. Мозоли ными, а обувь только сильнее натирала. Терпеть это уже не было сил. Да и далеко я не уйду с такими недоброкачественными сандалиями. Но я тут же отдёрнула себя. Нельзя, ибо это уже мародёрство. Даже если всё вокруг сошло с ума, то всё равно нельзя. Лучше попытаться пролезть внутрь уцелевших вагонов. Может, там остались какие-то вещи, еда, ткань, что угодно. В таком виде — грязная, в мокрых тряпках — меня и в деревню не пустят. Разве что собаки загрызут у ворот. Хлюпая шагами, я подошла к дальнему вагону — тот, кажется, меньше всего пострадал. Осторожно просунула руку между погнутыми металлическими прутьями, подтянулась, стараясь не дышать слишком громко. Запах стоял тошнотворный. Внутри было темно и тесно. Воздух был густым и с привкусом ржавчины. Повсюду беспорядочно валялись мешки, ящики, свёртки. Я подняла один из мешков. Точнее, это был вещмешок. Внутри оказались брезентовые куртки, аккуратно сложенные, почти новые. Порыскав ещё нескольких мешков, я собрала неплохой комплект. Пальцы дрожали, когда я расправивала найденную одежду, которая более-менее подходило по размеру. И сапоги мне удалось найти. Видимо, чьи-то запасные. Форма Вермахта в моём сознании ассоциировалась с чем-то отвратительным. Но она была сухая и чистая. Я колебалась около минуты. Потом выдохнула, чувствуя, как зубы стучат от холода. Выбора нет. Дрожащими руками стянула с себя мокрые тряпки и отбросила их в сторону. Сняла платок. Кожа покрылась мурашками от ледяного воздуха. Надевать чужую нательную рубашку было противно, но другого выбора не было. Я натянула её, потом штаны, куртку, застегнула ремень, подтянула подтяжки. Рукава оказались длинными, их я закатала до запястий. Сапоги великоваты, но тоже держались. Я бы могла ещё взять плитку шоколада у этого Гюнтера, но мне совесть бы не позволила есть еду отобранного у покойника. Поэтому, из его вещей я не тронула ровным счётом ничего. Нашла небольшое зеркальце и поднесла к лицу. Может быть, личная вещь кого-то из солдат. В отражении всё та же незнакомая девчонка, совсем ещё юная, лет восемнадцати-девятнадцати, не более. Короткие, взъерошенные светлые волосы, острые черты лица, рассечённая бровь, разбитая губа, грязь на щеке и ссадина под подбородком. Прогадала лишь с цветом глаз. На отражение мутной воды, мне казалось, будто глаза голубые или серые, а они оказались зелёными. Стерла грязь краем старой одежды и уставилась на себя. Я могла бы быть вполне красивой, если бы не эта болезненная бледность кожи, обескровленные губы и излишняя худоба. Раны и ссадины тоже не добавляли изящества, как и неаккуратные, по-мальчишески подстриженные волосы. Да уж… красавицей точно не назовёшь. По крайней мере в таком виде. Откормить бы эту девочку как следует, да полечить, нарядить и волосы отрастить и будет куколкой. Было странно смотреть в зеркало и видеть там не своё привычное лицо, а чужое. Моя настоящая внешность совсем не походила на эту — разве что тонкие черты лица, форма носа, да светлая кожа были схожи. Всё остальное отличалось. Мои натуральные волосы были каштановые, почти рыжие, глаза же светло-карие. И выглядела в свои двадцать два года излишней худобой не страдала. А лицо в отражении казалось младше, будто девчонке едва исполнилось девятнадцать. Разве что с телосложением повезло: оно было почти таким же, как у меня. Средний рост, может, чуть выше, чем мой родной. Но тело было худее, болезненно худое. И тело было такой не от природы, а от явного дефицита в питании. Под мешковатой формой на несколько размеров больше, невозможно было различить женские изгибы тела. — Ну вот, фройляйн Фюрер, поздравляю, теперь ты почти истинная арийка! — пробормотала я сквозь зубы и нервно усмехнулась. Я цокнула языком и резко отложила зеркальце. Видеть себя в отражении не было сил. Ну, что это вообще за полудохлый кролик в зимнюю пору? Ещё и в фашистской форме! Закрыв лицо рукой, я с силой пнула стоящий рядом мешок тяжёлой, массивной подошвой сапога. Мысли путались. Если календарь не соврал, то сейчас август сорок первого. Предположительно восточный фронт. В это время немецкие войска должны двигаться к Москве. А этот поезд… Он не с оружием и не с новобранцами. Слишком маленький состав, да и взорван был только передние вагоны с немцами. Будь это новобранцами, то взрыв был бы мощнее, а трупов больше. Скорее снабжение, форма, продовольствия или какие-нибудь другие бытовые вещи. Должно быть, попали под партизан. Партизаны. Сердце забилось чаще. Если тут есть партизаны — значит, где-то рядом свои. Главное не нарваться на немцев. Не объяснишь ведь им откуда на тебя их форма и зачем. Повесят на ближайшем сучке. А форму сниму потом, как только партизан найду или к красной армии прорвусь, если, конечно, нахожусь на территории СССР и при этом не в глубоком тылу. Своим как-нибудь обясню то, почему я нарядилась как фашист. Главное выжить. Я хотела было заглянуть в соседний вагон, но стоило только подойти ближе, как меня чуть не вырвало. Там было трупов пять. Обугленные, с искажёнными лицами. Кто-то застрял в двери, кто-то лежал поперёк пола. Я отпрянула, зажала рот рукой. — Нет… нет, только не это… Пусть фашисты сами своих вытаскивают… — прошептала я и бросилась прочь. Бежала, пока не закончились силы. В тяжёлых сопагах было тяжело бежать, но во всяком случае, это намного лучше, чем прежняя обувь. Лес снова сомкнулся надо мной. Отдышавшись, я пошла дальше пробираясь сквозь деревья в неизвестном направлении. Я шла не в ту сторону откуда пришла, а в противоположную. Желудок болезненно сводило. В какой-то момент, живот сильно заурчал и я почувствовала изжогу. Казалось, будто от голода желудок прилипла к спине, но на удивление есть совсем не хотелось. Аппетита не было. Зато жажда меня мучала всё сильнее и сильнее с самого начала моего пробуждения. Долгое время я шла, потом, когда начало темнеть, плелась, потом, с наступлением полной темноты, просто упала у дерева. Трава под ним была мокрая и, кажется, я села на грибы, но уже было всё равно. Сил не хватило передвинуться в другую сторону. Я обняла колени, спрятала лицо в ладонях и зарыдала, как дитё малое. — Да за что?.. — прошептала я сама себе. Слёзы жгли глаза. Хотелось домой. Хотелось проснуться, выпить кофе, и чтобы всё это исчезло. Но ничего не исчезало. Я свернулась клубком, прижалась к коре, чувствуя, как её шероховатость впивается в кожу. Мир вокруг растворился, и я провалилась в рваный, мутный сон — с криками, огнём и звоном металла в ушах. Во сне я пыталась кричать, но голоса не была, пыталась бежать, но ноги не двигались. Закончилось всё, когда в один момент, я провалилась в тёмное пространство. Проснулась уже от холода. Что-то влажное коснулось щеки. Я дернулась, но не сразу открыла глаза — просто не могла. А потом услышала тяжёлое дыхание и даже почувствовала на своей щеке. Оно была совсем рядом. Уже тогда учуяла беду, но открывать глаза всё ещё не решалась. Но всё же пришлось раскрыть веки, когда что-то липкое капнула мне на лицо. Стоило мне это сделать, как я тут же увидела нависающую над моим лицом собаку. Немецкая овчарка с большой, чёрной мордой и с пеной у пасти. Я вскрикнула и отшатнулась. Сразу несколько гортанных и злых голосов, стремительно приблизились ко мне, топая армейскими ботинками. И послышалась резкая немецкая речь с не самой дружелюбной интонацией. Вскоре надо мной возвысились хмурые солдаты немецкой армии с направленными на меня винтовками.