Часть 5

Лейтенант так и остался стоять с лицом, на котором читалось полное неприятие действительности, пока он, вдруг, не рванул за гауптманом. Я же подскочила к окну и стала наблюдать за разворачивающейся сценой. Вайсманн догнал Штайна на улице и теперь они, судя по всему, выясняли отношения. Я так и до конца не смогла понять причину крайнего возмущения первого. Подумаешь на одного солдата больше, что здесь такого? Однака очевидно были нюансы, к которым меня не посвящали. Гауптман в конце-концов что-то раздражённо рявкнул лейтенанту из-за чего, тот выпрямился и щёлкнул каблуком. Штайн развернулся и направился к какому-то симпатичному дому. Наверное, его там расквартревали. Через минуту за мной вернулись и поманили рукой. Мы вышли в коридор. Вайсманн какое-то время шёл молча, с нервно-размашистым шагом, будто ещё пытаясь стряхнуть с себя остатки злости. Но постепенно дыхание у него выровнялось, плечи опустились. Когда мы вышли на улицу, он решил заговорить со мной. — Послушай, Коль, — сказал он наконец, — Ты хоть понимаешь, что мог бы стать одним из трупов найденных в эшелоне? Мальчишки вроде тебя сбегают, думают, что война — это игра в героя. А потом… — он коротко качнул головой. Я взглянула на него краем глаза. Он не сердился, скорее боялся за «юного идиота», которого сейчас тащит под своё крыло. Такая забота меня даже тронула. — Тебе семнадцать только исполнилось, — продолжил он мягче. — А я знаю, чем заканчивается фронт для малолетних. У тебя же вся жизнь ещё впереди, разве не лучше закончить школу и идти учиться в институт и в дальнейшем трудиться во благо тысячелетнего рейха? Про себя я невесело усмехнулась. Сдалась мне ваша бессмысленная война и ваш рейх. Уж поверьте будь моя воля, я бы со всех ног бежала с этого континента куда-нибудь в Канаду. А ещё лучше, если бы я вернулась в свой век. Но мне всё равно пришлось придерживаться образа фанатичного мальчика и стала с пеной у рта доказывать ему важность каждого юноша на фронте. Вайсманн отчего-то заскрепел зубами и резко развернулся ко мне. — Макс, скажи пожалуйста, ты знаешь кем ты сейчас являешься? Я растерялась, но подумав минутку выдала «правильный», как мне показалось, ответ. — С-Солдат? — Нет, конечно, — он на мои слова невесело усмехнулся — Ты - гражданское лицо в зоне боевых действий. А знаешь чем это является? — дождавшись моего неуверенного покачивание головой, он продолжил, — это сильнейшая нарушение дисциплины. И за гражданское лицо немецкого происхождения я отвечаю с головой. — Но ведь герр гауптман сказал, что через неделю-две оформит мне солдатскую книжку и я стану новобранцем… Видимо зря я это сказала, потому что лицо лейтенанта аж побагровало и он начал свою злую тераду: — Какая к чёрту солдатская книжка?! Никто не собирается его тебе оформлять, на это никто добро не даст! Он это сказал, чтобы мы от него отстали. Ведь ему-то какая разница, в случае, если жандармерия приедет с проверкой и обнаружит у нас мальчонка без документов и не числящегося в полку, но зато разгуливающего в форме Вермахта и с винтовкой на перевес, то герр фон Штайн всю ответственность на меня переложит, и тогда под военный трибунал пойду именно я! И он рискует моей головой, только из собственных представлений о «правильноц молодёжи» и чтобы удовлетворить свои высокие, патриотичные чувства аристократа, тем самым пренебрегая дисциплиной! Ладно, беру свои слова назад. Он не волнуется за «юнного идиота». Он печётся о своей шкуре. Что ж, справедливо, ведь я тоже пекусь о своей шкуре и поэтому в никакую Германию я не намерена поехать. Мне нужно в Москву или в любой другой город по ту сторону фронта, поэтому я продолжила гнуть свою линию. — Герр оберлейтенант я всего лишь хочу помочь… — Если хочешь помочь отчизне, то скажи герр фон Штейну, что хочешь домой и позволь мне отвезти тебя до ближайшего города и передать в тыловую жандармерию, для дальнейшей отправки в Германию, — он устало перетёр переносицу и уже спокойнее сказал, — ну же мальчик, у нас тут и без тебя проблем навалом, сам же видишь. Иди домой и не мешай больше. Какая жандармерия? Нет-нет! На этот вариант точно не стоит соглашаться, поэтому надо было срочно что-то придумать. К счастью с фантазией у меня всё было хорошо. — Герр оберлейтенант, при всём уважении, но мне надо в Москву! — на его лице промелькнула удивление и я продолжила, пытаясь давить на жалость, — Я на могиле отца поклялся, что дойду до Москвы, что сам лично буду шагать перед Кремлём. Он у меня воевал ещё в первую мировую и всю жизнь до своей смерти жалел лишь об одном — о том, что мы не смогли взять Москву ещё тогда. Выслушав мой рассказ, его лицо смягчилось. И видимо поняв, что переубеждать меня бесполезно, лейтенант только вздохнул и покачал головой. Мы продолжили путь. Прошли мимо часовни, грузовиков и низеньких домиков. Я внимательно осматривалась, пока мы пересекали улицу. С того момента, как меня перевезли сюда, в деревне определённо что-то неуловимо изменилось. Я вспомнила, как доносились крики издали, пока я дремала в сарае дожидаясь решения офицеров. Но они вскоре стихли, поэтому я не сильно сконцентрировалась на этом. Теперь же пазл начала складываться и я поняла, что именно изменилось. Дело в том, что утром отовсюду слышались голоса местных и в целом они выглядели не шибком расстроенными из-за немецкой оккупации. Но сейчас ни с одного двора не доносились ни детские голоса, ни смеха, да и жителей гуляющих по улицам тоже мало было. Разве что паганные полицаи, которые то и дело кланялись так низко, будто стремились прошибить лоб об землю. Ну и конечно сами немцы мелькали то тут, то там целыми небольшими группами. Все жители либо попрятались, либо молча и с опущенными головами занимались своими делами трясясь из-за каждого шороха со стороны солдат. Что же это зверьё учудило всего за несколько часов? За такими размышлениями мы свернули улицу. Вайсманн кивнул подбородком в сторону большого кирпичного здания. — Казарма. Когда-то был домом культуры. Теперь здесь жильё для целой роты солдат. Целая рота на такую деревню?! Теперь мне стало ясно, почему я ощущала себя в муравейнике из нацистов. Деревня буквально задыхалась от их количества. А ведь это явно не все, по-любому часть из них сейчас рядом с взорванной железной дорогой. При таком количестве на вряд ли я выскользну незамеченной из деревни. Мы подошли к зданию и он толкнул тяжёлую деревянную дверь, на меня сразу выдохнуло тёплым плотным воздухом, пропитанным всем сразу: табаком, по́том, сырой формой, хлебом. Большой зал являлся бывшим актовый, но на месте сцены сделали штабное место, стульев же заменили ряды деревянных коек. У двери находилась стойка с винтовками. На стенах же весели пожелтевшие афиши довоенных советских концертов, которых фашисты даже не удосужились снять. Несколько немцев сидели на койках, пара чистила оружие. Молодой темноволосый солдат с смешно оттопыренными ушами и небольшой комплекцией тела играл в карты с чуть загорелым блондином с длинным носом. На дальней койке рыжеватый солдат с веснушками читал потрёпанную книжку, зажав её между коленями. При нашем появлении разговоры стихли и все поднялись. Оберлейтенант махнул рукой, показывая «вольно». Солдаты расслабились, но не стали садится, проявив уважение к старшему по званию. Я нервно сглотнула. Так необычно находиться в мужской казаре, да ещё и во вражеской. Необычно и очень страшно. — Солдаты, внимание, — сказал Вайсманн и начал меня представлять, — Максимилиан Коль, отныне ваш Hilfsfreiwilliger Рыжеватый парень, который до этого книгу читал, аж присвистнул. Но он тут же потупил взгляд, получив предостерегающий взгляд своего командира за излишнюю вольность. Но не прошло и пяти секунд, как задор вернулся к нему. — Где вы откопали такого малыша, герр оберлейтенант? — Отчего-то заблистевшие глаза этих ребят, меня очень насторожили и заставили подобраться. — Там же, где и ваш мозг, Франке, — раздражённо отрезал Вайсманн. Карточный брюнет, судя по нашивкам ефрейтор, удивлённо пробормотал. — Я думал, вы с штаба вернулись, а вы ребёнка к нам привели… — Он хоть оружие умеет держать? — тут же встрял блондинистый с прищуром, до этого сидевший рядом с ним, — Какой-то щупленький. — Вот сами и выясните Хайн, — ответил Вайсманн, хотя очевидно сам задавался тем же вопросом — Где фельдфебель? — Наверное, опять на облака засмотрелся, — усмехнулся так называемый Хайн. — Или стихи пишет. Наш романтик. — Романтик… — Вайсманна перекатил челюсть. — Бестолочь он, а не романтик. Ладно. Раз его нет — пойдём другим путём. Он махнул рукой мужчине, который до этого молча проверял затвор своего карабина. Надо же, его я даже не заметила. Это был мужчина лет так сорокапяти, может чуть старше. Крепкий, но низковатый, с небольшим пузом, мясистым лицом и с уже седеющими волосами, особенно в височной части. Глядел он ровно, почти не удивлённый нашим появлением, в отличии от своих более молодых товарищей. — Беккер! Иди сюда. Мужчина, подчиняясь приказу, сделал два шага вперёд. — Теперь он твой птенец, — сказал Вайсманн, указав на меня. — Объясни ему бытовые вещи. Научи дисциплине в кратчайшие сроки и не жалей, дисциплина в моём взводе должна быть железной! Это относится и к вашему фельдфебелю, передайте ему, что если он до окончания ужина не заявится ко мне, то я его отправлю в штрафбат. — Он скоро объявится герр оберлейтенант Вайсманн, наверное у него дело появилось оттого и отсутствует! Тут же попытался, видимо, прикрыть старшего товарища ефрейтор, которого я уже мысленно окрестила «ушастым» за уши. Впрочем, на его слова наш старший лейтенант махнул рукой, чуть ли не закатив глаза. — Я не сомневаюсь в этом, Шульц. — он устало отмахнулся — Ах да, Беккер, достань для паренька всё необходимое из склада запасов и расквартируй его. Одним словом займись им. Я зайду позже. И ушёл. Беккер уставился на меня, как будто оценивая - надолго ли я тут. Вздохнул. — Ну что ж, друг мой. Я пожалуй пойду достану тебе нужные вещи и найду место для тебя, — он извиняюще улыбнулся, — в казарме нет ни одного свободного угла. Людей набрали больше, чем вмещает здание — пришлось расселять по домам по несколько человек. Он чуть наклонил голову. — Хотя, если честно… тебе повезло. Спать среди ста двадцати парней — удовольствие так себе. Да уж, я в этом не сомневаюсь. Он рассмеялся и на его лбу и в уголках глаз образовались глубокие морщины. Когда Беккер вышел по моему делу, троица сразу словно ожила. Я даже не успела сделать шага к двери, как рыжий Франк с ухмылкой ткнул мне в плечо: — Эй, Макс, принеси-ка мне воды. — И мне кружку, — подхватил Шульц — А я ботинки сейчас чистить хотел… почисти за меня, а? — лениво добавил Хайн, явно получая удовольствие. Я растерялась, в груди поднималось раздражение, но пришлось вспомнить, что «Максимилиан Коль» — мальчишка-новобранец, никем ещё не признанный. Поэтому молча повернулась и побежала выполнять поручения. Только внутри кипело. Ну и "братья" по оружию... Так продолжалось почти полчаса. Уже все в взводе знали, что у них появился малолетний «новобранец». Пока остальным раздавали ужин, всех «новеньких» — то есть меня одного — накрывали поручениями. Система импровизированной сталой была проста: возле длинной стойки стоял повар, красномордый полный мужик, который то и дело орал на меня требуя принести то того, то сего, раздавал горячее — что-то вроде похлёбки, густой, пахнущей капустой и чем-то мясным. Кто-то приносил дополнительно хлеб, кто-то харчи, полученные у местных. У каждого, похоже, был свой ежедневный паёк, но горячее полагалось по очереди. Солдаты гурьбой сидели на скамьях, кто-то на ящиках, кто-то прямо на земле. Я бегала между ними, как собачонок, разнося кружки, подбирая ложки, оттаскивая ведро с отходами. Меня несколько раз даже за самогоном последи в соседний дом. К счастью при видя человека в немецкой форме, соседи делающие самогон всё поняли и без слов протянули мне три трёхлитровые бутылки алкоголя. Вот сейчас и бегала с бутылками в руках и всем наливала. А троица только хохотала. Когда бутылки опустели, а солдатня повеселела, я тихо отошла в сторону. От запаха слюнки текли, но я не решалась попросить еды у кого-то, так что просто присела на бревно глотая слюни. Наивно думала, что теперь могу присесть, раз никто больше не зовёт. Но тут уже знакомое мне троица поманила меня рукой. Стоило подойти, как Франке вскинул руку: — Эй, Макс! У нас к тебе важное объявление. Хайн пожал плечами с самым честным видом начал объявлять. — Мы тут решили: раз ты наш брат по оружию с званием ниже всех присутствующих… — …значит, теперь ты наша шестёрка, — закончил Шульц, хитро улыбаясь. Я растеряна похлопала ресницами и невольно подумала, что уже им являлась, даже без этого «торжественного» объявления. — Ничего страшного, — добавил Франке, хлопнув меня по плечу. — Все через это проходили. Ну… почти все. Мы например нет, но это уже кому как повезёт. Он подмигнул мне и высокомерно пожал плечами. Они не выглядели злыми. Скорее довольными, как коты, наевшееся сметаны. Довольные скотты. — Привыкай, Макс, — подмигнул Хайн. — У каждого взвода должен быть тот, кому можно поручить чистку сапог. Я глубоко, очень тихо вздохнула. Шестёрка. Отлично. Будь я действительно солдатом, то уже давно бы полезла кулаками и врезала бы по их наглым рожам. А так ничего, денёк потерпеть можно, все равно не собираюсь здесь задерживаться. Между тем, этот Беккер принёс мне ранец «со всем необходимым» как он сказал. А ещё он вручил мне оружие. Правда не заряженную, да и патронов давать он не спешил. Сказал, чтобы я насила его, чтобы привыкать и местных если что устрашать. И приказал беречь, как зеницу ока. Дальше отпустил меня на все четыре стороны и я побежала дальше прислуживать немцам. Когда к ужину подтянулись ещё двое, видимо, тоже любители «подгонять новеньких», мне в руки сунули два пустых металлических ведра. — Макс, к колодцу! Быстро! На углу деревни за большим дубом, не перепутаешь! Я попыталась удержать рвущуюся наружу досаду от усталости и голода, прислонила выданное оружие к большому ящику с патронами и, перекинув ведра, пошла к двери. На улице уже серело, вечер в этих местах наступал быстро. Я, пыхтя и тихо ругая всех на свете, брела через деревню. Чем ближе к краю — тем тише было вокруг. Наконец увидела деревянный, скрипучий колодец. Набрав воды в ведра, вдруг заметила, что вокруг никого не было. Только ветер, травы, да дальняя линия деревьев. Одним словом окраина. Сейчас или никогда. Я поставила ведра, подалась вперёд и рванула в сторону леса. Сердце стучало в ушах, ветки хлестали по одежде. Я пробежала минуту, может две, и выскочила в поле. Точнее, на большую распаханную поляну с рядами аккуратно сложенных рулонов соломы. И прямо у края, почти сливаясь цветом со всем этим золотистым пейзажем, лежал человек. Солдат. Он даже не поднял головы, только лениво жевал солому. Не одну, как в кино, а штук три-четыре сразу. Я невольно подумала: «Придурок что ли…» Оружие у него покоилось на груди. Одна рука было за головой, другой он держал какую-то книгу. Светлые волосы так сливались с соломой, что я сперва решила, что это просто тюк лежит. Я застыла у деревьев, как каменная. С одной стороны почувствовала облегчение, что он меня пока не увидел. С другой — удушливое разочарование: ну конечно… даже тут немец. И что теперь делать? Дальше или может назад, пока не поздно? Я стояла целую минуту, как истукан. Может больше. Наконец сделала шаг назад, готовясь тихо отойти. И тут он улыбнулся, даже не взглянув в мою сторону. — Не хватит ли уже пялиться? — прогремело его спокойным, низким, почти ленивым басом. Я вздрогнула так, будто меня ударили. Смущение вспыхнуло мгновенно прям до ушей. И я, не придумав ничего лучше, просто развернулась и побежала обратно. Но за спиной тут же послышалось резкое: — Эй! И я почувствовала тяжёлые и быстрые шаги уже прямо за мной. Едва добежала до маленького леска, разделявшего поле и деревню, как споткнулась в полутьме о корень и покатилась кубарем вниз прямо в кусты. Мир дернулся, земля ударила в бок и в тот же миг чья-то сильная рука ухватила меня за шкирку. Меня резко подняли, поставили на ноги и развернули. Я подняла глаза. Передо мной стоял высокий юноша почти на голову выше меня, широкоплечий и крепкий. Светлые волосы были чуть темнее соломы, но всё равно очень светлыми. Глаза — невероятно яркие, голубые, с немного опущенным внешним уголком, из-за чего взгляд казался почти добрым. Нос прямой, скулы были резкими и туго обтянутыми светлой, местами чуть загорелой от солнца кожей. У него шевроны на рукаве были другими, да и головной убор тоже отличал его от рядового состава. Значит… — Надо же, — протянул он, разглядывая меня сверху вниз. — Думал, кто-то из местных девиц за мной шляется. А тут… — он прищурился вопросительно, — кто ты вообще такой? Я машинально выпрямилась, вытянулась почти по стойке «смирно» и выпалила: — Максимилиан Коль. Новобранец. — Новобранец? — Он вскинул бровь. — Никаких новобранцев привозить не должны были. И если бы привезли - я бы об этом точно знал. Я в этот момент, как по щелчку, вспомнила разговор в казарме. Тот самый фельдфебель, которого весь день искали и ругали за отсутствие. И я почему-то резко, будто меня забрало раздражение за весь день, отрезала: — Вы бы знали, герр фельдфебель, если бы выполняли свои обязанности. Оберлейтенант Вайсманн вас искал сегодня. Если пойдёте к нему, он всё объяснит. Он удивлённо моргнул. А потом смущённо засмеялся, почесав затылок, видимо, наконец осознав, что провинился перед начальством. — Ах вот оно что… — он шагнул ближе, протягивая руку. — Герхард Вайсманн. Я замерла. — Вайсманн?.. Так вы… Он кивнул: — Да. Оберлейтенант — мой старший брат, если ты об этом. Так вот откуда у него такое бесстрашное беспечность — брат командир. Значит ни в какой штрафбат его не отправят. По крайней мере за такое вольность точно нет. Вот он и не волнуется по этому поводу . Идя обратно к деревне, я украдкой наблюдала за Герхардом. Ну да… мягкий, спокойный тон, полусонная манера… ясно, почему его старший брат строгий и раздражённый — с таким младшим братом-фельдфебелем точно нервов не напасёшься. Но потом я вспомнила, как быстро он меня догнал. Как выдернул из кустов, будто ему всю жизнь приходится ловить таких беглецов, как я. Нет, не дурак. И реакция отличная. Просто производит впечатление расслабленного идиота. Мы подошли к колодцу. Он облокотился на край, поглядывая на меня сверху вниз. — И что ты, Коль, тут делал? — спросил он, словно невзначай. У меня в горле пересохло, ибо ответа ещё не успела придумать. А придумать что-то срочно надо было. Поэтому я вскинула руку в сторону леса, чуть влево, и выдала первое, что пришло в голову: — Я увидел, что туда кто-то побежал. Девушка кажется. И подумал – а вдруг партизанка? Хотел проверить… Герхард уставился на меня с выпученными глазами, моргнул — один раз, второй. — Девушка? Там? — он ткнул пальцем в указанную мной сторону. — Там речка. Женщины стирают бельё. Ты что, серьёзно думал, что партизаны сюда сунутся? Здесь почти двести солдат. В окрестности километров на пять уж точно ни один из них носа не покажет. Так что можешь об этом не беспокоиться. У меня внутри всё оборвалось. Двести? И женщин спокойно выпускают к реке? Это значит, что периметр у них железобетонный, а я в ловушке. Наклонившись, я взяла вёдра и попыталась их поднять. Получилось с трудом. Герхард вдруг резко нахмурился, будто что-то вспомнил. — Коль… — его голос стал ниже. — А где твоё оружие? Тебе ведь его выдали? Я дернулась. — Я… оставил его у казармы. Меня отправили за водой, и… Он странно ухмыльнулся, не то насмешливо, не то неприятно многозначительно. Потом наклонился и легко выхватил одно из тяжёлых ведер, будто оно пустое. — Пойдём, «герр партизаноловец». Я почувствовала себя школьницей, которую ругают каждый кому не лень и это меня раздражало. Мы молчали всю дорогу обратно. От этого становилось только хуже. У импровизированной столовой раздавался привычный вечерний гомон. Там уже сидела «золотая троица» — Франк, Хайн и Шульц. — Эй, Герхард! — окликнули они, гогоча. Фельдфебель поставил ведро на землю, всё с той же кривоватой ухмылкой. Потом обернулся: — Беккер! Беккер вынырнул из толпы мгновенно, как будто только и ждал. Герхард выразительно кивнул на меня и ушёл к своим, вытягиваясь на лавке, будто наблюдение за представлением. Беккер подошёл ко мне медленно, нахмурив свои тёмные брови с сединой. — Я не понял, — протянул он ледяным тоном. Я в панике огляделась, пытаясь понять, что не так. Форма? Вид? Ну да, мешковатая. Но неужели заметили?.. — Герр Беккер, я… Он схватил меня за ухо. Я завизжала от неожиданности и почувствовала как краснеют щёки от унижения и вспыхнувшей боли. — Ты, идиот, — процедил он, наклоняясь, — оставил. Своё. Оружие. — Я… меня послали— — Меня не волнует, кто тебя куда послал! — рявкнул он, всё ещё держа меня за ухо так, что слёзы выступили. — Оружие не оставляют! Даже если идёшь срать, Коль! За спиной раздался хохот. — Ох, новенькому достанется! — Мы уже настрадались, теперь твоя очередь! — Ну давай, Макс, крепись! Я сжала зубы, не смея повернуть головы. И тут Герхард, лениво, почти весело, добавил: — И кстати… он ещё и без оружия побежал за «партизанкой», как ему показалось. Так, между прочим. Громогласный рёв смеха взорвался вокруг. У меня волосы на затылке встали дыбом и я покраснела ещё гуще, став всеобщим объектом насмешок. Беккер медленно отпустил моё ухо — но не отступил, нависая надо мной так, что я ощущала горького запах табака. — Ты совсем идиот? — процедил он. Я стыдлово зажала голову в плечи и, видимо, сжалившись надо мной, он добавил: — иди и не делай больше глупостей. Почему-то мне вспомнилось момент из Библии, где Иисус сказал «иди и не греши больше» Троица продолжала гоготать, четвёртый, то есть наш фельдфебель добавил: — Эх, Коль, ну держись. Да провалитесь вы все со своим «держись»!