Часть 6

Если час назад мне казалось, что немцы едят много, то почти к ночи я поняла: это была лишь разминка. Они ели так, будто у каждого внутри не желудок, а бездонная яма. В большой чугунной кастрюле что-то кипело с самого обеда и, кипело не переставая. Стоило кому-то опустошить миску, как он уже тянулся за добавкой, а повар, вспотевший и красный, снова и снова подбрасывал в бульон то картошку, то куски мяса, то какие-то обрывки теста. Всё из местного добра. Свои запасы береги, сволочи. Они жрали и жрали и в какой-то момент даже начали петь «Erika». И, конечно же пили. Ворчали, конечно, на местный самогон, но при этом исправно травились им, лишь бы было чем залить съеденное. Бутылки появлялись из ниоткуда и исчезали так же быстро. — Коль! — крикнули с одного из импровизированных столов. — Беги к хозяйке, скажи, ещё самогона! Я побежала. — Коль! — через минуту. — Принеси хлеба! Я приносила. — Коль, где кружки? Коль, где соль? Коль, живо! Я металась между столами, как привязанная к верёвке собака. В груди всё кипело от злости и усталости, но на лице я держала бесцветное, угодливое выражение. «Служи, служи, — говорила я себе. — Живой будешь». Надо мной натурально так смеялись, я же опускала глаза или пыталась неловко улыбаться, что вызывала лишь больше издёвок. В какой-то момент во двор с грохотом въехали грузовики. Из кузовов посыпались солдаты — пыльные, голодные и злые как собаки. Впереди них шли два незнакомых мне офицера. Как я позже узнала то были другие лейтенанты нашей роты. Они прошагали мимо столов, даже не взглянув на солдат. Первый — низенький, ниже меня ростом, округлый, будто его надули насосом. Живот у него гордо выпячивался вперёд, словно самостоятельная часть тела. Второй был полной противоположностью: среднего роста, худой, бледный, с седыми волосами и лицом, вытянутым в вечном недовольстве. Он мне напоминал человеческую аскариду. Они вернулись с прочёсывание леса в поисках партизан и виновников взрыва железнодорожных путей. Два взвода на это выделили, однако. Значит хотят всерьёз взяться за местное сопротивление. — В комендатуру, — бросил седой округлому. Оба скрылись в доме, где уже находились гауптман Штейн и оберлейтенант. Туда мне хода не было. Зато сюда, к столам, хлынула целая голодная арава. Я едва не проорала в голосину. — Еда есть? — Что, всё сожрали без нас? Веселье началось заново, только громче. Вдобавок новоприбывшие были вдвое злее и голоднее изначально присутствующих товарищей. Кто-то выбежал со двора с живыми, только что пойманными курицами. Птицы истошно кудахтали, хлопали крыльями, а солдаты весело смеялись над добычей. Я лишь с жалостью во взгляде провожала несчастных животных, которых держали верх ногами и демонстративно трясли. — Эй, Макс, держи! — попытались сунуть мне в руки одну из куриц, но я дернулась в сторону, — Отнеси на кухню! Никогда не могла держать в руках испугарных животных. Их страх, отчаяние и паника, будто передавались и мне. Кому-то это могла казаться изнеженностью, но я правда не могла смотреть как забивают животных. Пришлось придумать нелепую отговорку и убежать к другим довольно знакомым солдатам, к стол, где сидели Беккер, три «богатыря» и Герхард. — Коль, сюда! — позвал Беккер. — Ты глухой? — Никак нет, герр унтер-офицер. — Налей. Герхард ничего не говорил в отличии от других. Он сидел чуть в стороне, ел медленно, не жадничал, пил мало. Когда наши взгляды случайно встретились, мне показалось, что он изучает меня внимательнее остальных. — Эй, Коль, не зевай, — бросил Беккер. — Хлеба! — И себе возьми что-нибудь, совсем голодный ведь, — неожиданно сказал Герхард. — Сначала пусть выпьет, — ответил за меня Беккер. — Не мужик что ль? Нет дядя, не мужик. Куда мне такое пойло выпить? Особенно на голодный желудок. Я осознавала как это может быть рискованно: пить никогда не умела и не любила, а учитывая степень пустоты в моём желудке, меня разнесёт с одного глотка. Сначала я попыталась вежливо отказаться, но мне быстро и невежливо напомнили о том, что нахожусь в армии, где слово вышестоящего — закон. Мне налили полстакана спиртного и немцы произнесли весёлые тосты. Про себя же я произнесла свой тост, уже на русском. «Чтобы у вас слезенка лопнула» — подумала и запрокинула стакан под одобрительные возгласы. Но я не смогла даже первый глоток протолкнуть внутрь. В итоге пришлось устраивать сценку, будто у меня непереносимость алкоголя. Впрочем, особо стараться не пришлось, от градуса напитка я действительно чуть не задохнулась и симитировала чуть ли не приступы эпилепсии. Мужчины за столом смотрели на меня с неприкрытым удивлением. Даже пожалели, по спине постучали и домашнего кефира налили. К сожалению, после этого они не отстали. На этот раз обратили внимание на мой неподобающий внешний вид заморыша и отправили вычиститься, попутно обозвав свиней. Благо, алкоголя больше не предлагали. Умывальник находился сбоку от дома культуры. Простейшая конструкция: деревянная стойка, наверху бочка с водой, снизу металлический носик с рычагом. Рядом висело старое зеркало, а земля вокруг давно превратилась в месиво из грязи и следов сапог. Я подошла ближе и посмотрела на себя. Оттуда на меня смотрел измождённый мальчишка. Худой, бледный, с разбитой бровью и ссадинами на лице. Губы побиты, волосы неаккуратно подстрижены и растрёпаны. Рост был средним, многие были выше меня, но были и солдаты пониже меня, к примеру тот же круглый лейтенант соседнего взвода. Так что по этому поводу я не волновалась. Однако, если прям хорошо приглядеться, то становится понятно к какому полу я принадлежу. Да и к тому же мне приходилось постоянно напрягать голос, что выматывало. Постояв пару минут перед зеркалом я пришла к очевидному выводу о том, что надо убираться отсюда как можно скорее. Меня может выдать любая мелочь. О последствиях своего обмана, узнай об этом немцы, я старалась не думать. Обнаружилась, что воды в бочке нет. Я раздражённо выдохнула и уже хотела отойти, когда заметила движение справа. У кривой калитки соседней избы, всего в паре тройке шагов, стоял мальчишка лет восьми или девяти. Худой, в поношенной рубахе. Он смотрел на меня внимательно, даже не мигая. Мы довольно долго переглядывались. Потом он резко встал и исчез во дворе. Через полминуты он вернулся с маленьким ведёрком в руках. Я сразу поняла, что там вода, и невольно обрадовалась. Однака мальчишка остановился у калитки, будто не решаясь сделать шаг, видемо, опасаясь комендантского часа. Оглянувшись и никого по близости не увидев, помахнула ему рукой, показывая, что можно подойти. В конце концов, я была «немцем», а его дом стоял в нескольких шагах. Он подошёл молча и начал лить воду в ладони. Я быстро умылась, стёрла грязь с лица, пригладила волосы и стряхнула пыль с воротника. — Спасибо, — сказала по-немецки и потянулась, чтобы погладить его по голове. Но он резко отпрянул и зло зыркнул на меня. Потом протянул руку ладонью вверх и уставился выжидающе. Надо же какой хитрый попался. — Деньги? — спросила и вывернула карманы, показывая, что они пусты. Он понял смысл, хотя слов не знал, и нахмурился. — Жрать дай, — сказал он по-русски грубо, будто был уверен, что я его не понимаю. — Еду. Он ткнул пальцем себе в рот. Я едва удержалась от усмешки и сделала вид, что поняла только по жесту. Но внутри стало неприятно. У меня действительно не было ничего. Более того, я чувствовала, что сама держусь из последних сил: слегка кружилась голова, в животе неприятно тянуло от голода. Я попробовала объяснить жестами, что у меня нет еды. Он не двинулся с места и продолжал стоять с протянутой рукой, глядя прямо на меня. Видимо совсем отчаянный, раз так нагло липнет к немецкому солдату. Голодный, наверное. И родня у него тоже голодная. А эти свиньи там с утра жрут и всё не нажрутся, пока голодный народ заглядывает им в рот. Мне стало неловко. Вдруг, сзади раздались шаги. Мальчишка дёрнулся бежать, но споткнулся и растянулся на земле. К нам подошёл Вайсманн младший. В руках у него был поднос, а на нём еда. Ну, как поднос — деревянная разрезная доска. Я сразу увидела еду, и у меня закружилась голова от одного взгляда: чёрный хлеб, варёный картофель, кусок колбасы и тушёная капуста. А самой жирной на доске была плитка настоящего шоколада! Я почувствовала, как слюна начала наполнять рот. — Я принёс тебе еду, — сказал он спокойно. — Подумал, что ты не вернёшься к столу. Он был прав. Я не собиралась. Герхард перевёл взгляд на мальчика. — А это что за компания? — Он принёс воду, герр фельдфебель, — ответила я, осторожно загородив мальчишку собой. — Помог умыться. Уловив мой жест он уже хотел что-то сказать, но я не дала ему. Загоревшись появившейся идеей, почти не думая, выхватила поднос из его рук и опустила его на уровень глаз мальчишки. — Бери одно, — сказала я и показала пальцем. Ничего из нашего диалога ребёнок, разумеется, не понял и сидел на земле настороженно поглядывая на нас. Но жест, быстро понял и не стал долго раздумывать. Схватил хлеб, колбасу и плитку шоколада, прижал к груди и мгновенно исчез во дворе. Герхард хмыкнул и покачал головой. — Добрый ты, Макс. За кружку воды половину пайка отдал, — проважая мальчонка взглядом добавил: — Смелый пацан. Наглый тоже. — Простите, — тихо промямлила я. — Да брось, пустяки, — отмахнулся он и кивнул на ящик у стены. — Садись, пока не свалился. Я села и начала жадно есть. В тарелке осталась только тёплая картошка и капуста. Хлеба не было. Колбасы тоже. И пустота от отсутствия шоколада ощущалась почему-то особенно остро, хотя дело было вовсе не в сладком. Перед глазами всё ещё стояли худые руки мальчишки и то, как он схватил еду и убежал, даже не оглянувшись. Я жевала и думала о том, что будет дальше. О зиме. О том, как быстро в таких местах исчезает всё, что можно съесть. И как первыми страдают дети. Герхард молчал. Он сидел рядом, вытянув ноги, курил и смотрел куда-то в сторону тёмных домов. Потом, не глядя на меня, спросил: — Из-за шоколада грустишь? Я на секунду замялась, потом кивнула. Что мне ему ещё сказать? Что они, сволочи, отбирают еду у людей, оттого и грушу? — Да. Но ему, наверное, нужнее. Он тихо усмехнулся и стряхнул пепел. Почуял так и мой осуждающий взгляд. — Сейчас конец лета, — начал он терпеливо ни то объяснять, ни то оправдываться, — Урожай уже почти собрали, у людей заготовки, а крупнорогатый скот мы не отобрали. Природа пока кормит всех, в лесах полно грибов, ягод и прочего добра. От голода не помрут, не переживай так. Я посмотрела на него недоверчиво. Природа-мать щедро даёт свои плоды, с этим не поспоришь, но вот загвоздка в том, что ваши же солдаты отбирают всё, что съестное — хотела было сказать, но прикусила язык. И всё же не сдержалась: — Тогда почему он так… — Потому что осмелел, — перебил он. — Обычно местные у наших ничего не просят. Немецкий паёк дают только за дело. Просто так никто не смеет, — задумчиво сверлив меня взглядом он пренебрежительно улыбнулся — А чтобы за полведра воды солдата так обобрали, я вижу впервые. Я задумалась и спросила: — А почему со мной посмел? Герхард повернулся ко мне корпусом и в шутливом задумчивости прошёлся по мне взглядом. Я уже приготовилась к чему-то неприятному и опередила его: — У меня что, лицо глупое? Он рассмеялся и отвернулся. Видимо и правда глупое. — Глупое, — подтвердил он. Повисла тишина и через некоторое время он выдал, — И доброе. И глаза такие же. Ребёнок это почувствовал. И не прогадал. Я отвела взгляд, чувствуя, как почему-то теплеет лицо и решила перевести разговор в другое русло. — А шоколад… его каждый день дают? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, конечно, — ответил он сразу. — Это не из пайка. Немой вопрос отразился на моём лице. Откуда же тогда? Шоколад же был дефицитным продуктом. — Это было моё, — добавил он. — Я отдал. — Зачем? — искренне негодовала я. Он пожал плечами и затянулся. — Мне всё рассказали про тебя и твою историю. Подумал, что ты напуган и решил немного поднять настроение новому товарищу по оружию. Хотя признаться, ты держишься хорошо, не все могут так спокойно пережить нападение партизан и принять смерть товарищей. Ясно, пожалель значит. Несколько секунд молчала, не зная, что сказать, а потом тихо сказала: — Спасибо. — Не за что. Я доела молча. Потом он поднялся и махнул рукой в сторону столовой. — Уже поздно. Пойдём, пристрою тебя куда-нибудь. Вопрос с ночлегом всё ещё был актуален. Ложиться спать с толпой мужчин, да к тому же фашистсов я была категорически не намерена, поэтому попыталась выбить себе место в дали от немцев. — Герр фельдфебель, разрешите обратиться. Я могу остаться в том чулане, где меня держали днём. Мне подойдёт. Он нахмурился. — В чулане? Ты что, с ума сошёл, Коль? — Я уже открыла рот, но Герхард меня опередил. — Не пойдёт. Это не место для ночёвки. Пойдешь ко мне. Я резко повернулась к нему. — Простите? — У меня отдельная изба, — продолжил он так, будто вопрос уже решён. — Я фельдфебель. Комната одна, в соседнем живёт семья, но места хватит. Так будет проще и безопаснее. — Но я… — Это не обсуждается, — отрезал он строго. — В казарме тебе делать нечего, там и так негде ходить. Возразить я не смела, лишь благодарно кивнула. Очевидно Вайсманн младший руководствовался не только благими намерениями. Приглядеть значит решили за мной. Почему-то я была уверена в том, что это приказ оберлейтенанта. — Вот и договорились. Коль, не создавай себе проблем в первый же день. Так, практически без моего согласия, всё и решилось. Мы шли по деревне уже в сумерках. Дом Герхарда стоял чуть в стороне. Низкий и деревянный, впрочем как и все остальные дома этого поселения. Дверь нам открыла пухлая женщина лет пятидесяти, с туго стянутым платком. Увидев Герхарда бабуся тут же заискивающе улыбнулась. — Ой, герр офицер, — засуетилась она. — Проходите, проходите. Чаго ж стоите-то как не родненькие! Шо на дверях стоят. Говорила она на мясцовай гаворцы с фрикативным «г», с мягким «ч» и с характерным аканьем. Следуя примеру фельдфебеля, я не стала разуваться, хотя изначально собиралась и даже наклонилась, чтобы стянуть ботинки, как меня отдернул сам Вайсманн. В итоге мы прямо в обуви прошли внутрь небольшой горницы. Там у стены стоял молодой мужчина лет двадцать.Я сразу приметила ремень с немецкой пряжкой и уверенную, будто гордую, осанку. Тут в глаза бросилось белая повязка на предплечье. Палицай, значит коллаборационисты. Что ж, ожидаемо, такие были везде. — Это мой новый солдат, — сказал Герхард. — Он останется здесь, подготовьте место в моей комнате. Слова были сказаны на немецком и женщина хлопая глазами повернулась к сыну, которого назвала Гришей, и спросила, чего желает герр офицер. Гриша худо-бедно знал немецкий и по жестом понял чего от них хотят. — Тут, это, мать… Он своего товарища привёл и, кажись, хочет чтобы ты ему матрас постелила. — Конечно, конечно, — закивала женщина, обернувшись на нас. — Нам честь. Мы вдвоём уселись у не большего обеденного стола и хозяйка угостила нас чаем с вареньем, хлебом и маслом, прежде чем идти выполнять поручения. Женщина суетилась слишком рьяно, сын всё время косился на Герхарда, ловя каждое его слово. Отчего-то эти люди мне совсем не нравились, особенно Григор. Я вздрогнула, когда, вдруг Герхард выкрикнул «schneller» в адрес болтающих сына с матерью. Полицай тут же отошёл и поспешил на помощь к своей матери. С тех пор как мы вошли в дом, лицо Вайсманна стало значительно суровее, даже меня нервировало. В молчании мы продолжили уплетать угашение. — Утром тут было иначе, — наконец не выдержала я и спросила, когда мы остались почти одни. — Люди были… смелее? Герхард отложил чашку и откинулся на стуле. — После того, что случилось, никто не будет смелым. Доселе мы лишком многое позволяли жителям этой деревни, но отныне так не будет. — Из-за поезда? — Догадалась я и он кивнул. — Когда привезли тела, гауптман собрал всю деревню. Он был очень зол и решил показать кто здесь хозяин, — повисла тяжёлая пауза, он подтянулся за пачкой сигарет и закурил, — По уставу должны были повесить пару человек для наглядности. Я оторопела и в недоумении уставилась прямо в его голубые глаза. Внутри всё перевернулось от осознания того, что кого-то могли повесить из-за моих необдуманных слов. — Но… — затянулся он, пока я пыталась выровнять дыхание. — Не повесили. — Не повесили? — Нет. Брат отговорил. Сказал, что деревня ни при чём, что партизаны пришлые. Рихард послушал. Неохотно, но послушал. Иногда Вольфрид открывает в себе удивительный дар к переубеждению. Значит его зовут Вольфрид. Невольно подумалась, что оберлейтенант Вайсманн куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. И что Герхард, тоже может оказаться совсем не тем человеком, каким кажется на первый взгляд, всё же он так обыденно рассуждает об несостоявшемся казни невинных. Ещё чуть-чуть подумав, он добавил: — Однако, мы устроили проверку домов местных жителей. Нам было приказано забрать большую часть запасов сельчан и всё, что может быть помелезен немецким солдатам. Партизан там не нашли, но провизии собрали неплохую. Одним словом ограбили. И еду отобрали. Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго и пристально. Он поднял взгляд. — Что? — Ничего, — быстро ответила я, опуская взгляд. Он усмехнулся. — Ты смотришь, как будто хочешь что-то сказать. — Просто… А вы бы хотели, чтобы демонстративная казнь мирных жителей состоялась? — он выгнул брови и я замялась, встретившись с его изумёным и малость растеряным взглядом, — До этого Вы так рассуждали, будто бы хотели, чтобы они нас боялись и я подумал… — Нет. — довольно резко перебили меня. Он встал и зашагал в комнату, — Пошли уже, подъём будет довольно рано. Я поспешила за ним. Комната была маленькая с одной кроватью у стены и готовым матрасом на противоположной стороне. Он разложил форму, спокойно снял китель и остался в нательной рубашке. Я отвернулась, сделав вид, что мне нужно поправить ремень. Раздеться перед ним не могла, поэтому сняла только сапоги, легла на матрас и залезла под одеяло, закутавшись с головой. Сердце громко стучало. — Не бойся, — сказал он уже в темноте. — Я храплю редко. — Я не боюсь, — зачем-то ответила я, и это было неправдой. Я лежала, смотрела в темноту и думала о том, как убраться отсюда незамеченной и главное куда.