Глава 6. Невысказанное

— Этот... этот Драгнил, — неожиданно неуверенно начал Лексус, и слова, казалось, застревали у него в горле, — Чем он тебе так нравится? Казалось, он и сам был ошеломлён этим внезапным, почти детским вопросом, сорвавшимся с его губ помимо воли. — Нацу? — осторожно уточнила девушка, слегка склонив голову. Дреяр кивнул. Нервно и дёргано, будто признаваясь в чём-то постыдном. — С чего ты вообще взял, что он мне нравится? — её голос прозвучал искренне недоуменно. — Ну, в смысле... мы друзья. Лучшие друзья. Больше ничего. Воздух на мосту сгустился, стал тяжёлым и почти осязаемым. Лексус замер, переваривая её слова, такие простые и такие сокрушительные. «Больше ничего». Эти два коротких слова прозвучали для него громче любого магического взрыва, обрушившись с невероятной силой. Вся его ярость, всё неистовство последних дней, эта буря, что привела к сегодняшнему побоищу, к сломанной мебели и чуть не разрушенной гильдии, вдруг оказались построены на зыбком песке неверного предположения. — Вчера... — он с трудом выдавил из себя, его взгляд упорно избегал её, уставившись на тёмную, неподвижную воду под мостом. — Вы были в ресторане. Вместе. — Я проиграла ему пари! — воскликнула Люси, и в её голосе, наконец, прорвалось накопившееся напряжение, превратившись в облегчённый, почти истеричный смешок. — Он хотел стейк! Огромный, размером с его голову, стейк! И я должна была за него заплатить! Лексус медленно, почти механически, перевёл на неё взгляд. Его глаза, ещё несколько минут назад пылавшие слепой яростью, теперь выражали лишь глубочайшее, полнейшее, обезоруживающее недоумение. Он выглядел так, будто его мир, выстроенный на уверенности в её романе с Драгнилом, только что рухнул, не оставив после себя ни камня на камне. — Пари? — переспросил он тупо, словно это было какое-то древнее, забытое магическое слово, смысла которого он не мог постичь. — Да! — она с силой выдохнула, и её плечи наконец-то расслабились, с них будто свалилась невидимая тяжесть. Всё это время она думала, что он злится из-за её слабости, из-за того, что она посмела помешать его драке, или ещё по какой-то непонятной причине... а он... он ревновал? К Нацу? Мысль была настолько абсурдной, нелепой и совершенно неожиданной, что ей захотелось и смеяться до слёз, и плакать от нахлынувшего облегчения. Он отвернулся, снова уставившись на воду. Его пальцы всё так же были вцеплены в холодный камень перил, но теперь скорее от смущения и растерянности, чем от слепой ярости. — Я... — он начал и резко замолчал, словно язык отказывался повиноваться. Что он мог сказать? Как озвучить эту немыслимую правду? «Я чуть не разнёс гильдию потому что думал, ты на свидании с другим»? Звучало как полное, беспросветное безумие. Безумие, на которое он оказался способен. Люси наблюдала за ним, и сердце её сжалось от странной, щемящей жалости, смешанной с чем-то тёплым и трепетным. Он выглядел... потерянным. Сбитым с толку, униженным собственной вспышкой. Таким же растерянным, как и она сама всего несколько минут назад. — Лексус, — тихо произнесла она, делая осторожный шаг ближе, сокращая дистанцию, что разделяла их миры. — Ты действительно из-за этого всё устроил? Он не ответил. Не смог. Но его молчание, напряжённая линия его спины, опущенная голова — всё это было красноречивее любых громких слов. Это было молчаливое, унизительное, но полное признание. Признание в том, что она, Люси Хартфилия, простая девушка с ключами, может довести до безумия Лексуса Дреяра, Убийцу Драконов, того, кого сама судьба, казалось, выковала из стали и молний. — Мы можем поговорить позже? — тихо сказала девушка, уже отворачиваясь и направляясь обратно к гильдии. — Приходи вечером. Надо ещё всё привести в божеский вид к возвращению мастера. И он действительно пришёл. Ровно вечером, когда сумерки окрасили улицы Магнолии в глубокие синие тона, он стоял на пороге её дома. Не взламывал дверь, не врывался через окно с грозовыми раскатами, а учтиво, почти несвойственно ему, постучал трижды. В его руке, зажатая в пальцах, была бутылка дорогого, тёмного вина — неуклюжая попытка мира, белый флаг, обёрнутый в бархатную этикетку. Люси открыла дверь, уже переодетая в пижаму. Она молча отступила, пропуская его внутрь. Воздух в квартире был другим — тёплым, уютным, пахнущим свежевымытым полом, воском от полированной мебели и тем самым, сводящим с ума, ароматом лавандового мыла, что намертво врезался в его память. Лексус молча протянул бутылку. Дорогое, выдержанное вино, отборный сорт. Жест был одновременно и извинением, и признанием поражения, и немым вопросом. — Спасибо, — тихо сказала Люси, принимая тяжёлое стекло. Их пальцы ненадолгу соприкоснулись — он почувствовал тёплую гладкость её кожи, она — прохладу его и лёгкую шероховатость от старых шрамов. Оба отдернули руку, будто коснулись раскалённого металла, и в воздухе снова повисло то самое невысказанное напряжение, что было на мосту. Она налила вино в два бокала, её движения были выверенными, но чуть скованными, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие, установившееся между ними. Он стоял посреди гостиной, неподвижный и неуместный, как грозовая туча в уютной коробке. Его мощная, подтянутая фигура, привыкшая к простору арен и полей боя, казалась чужеродной среди мягких кресел, кружевных салфеток и заставленных книгами полок, уходящих под потолок. — Садись, — мягко предложила она, указывая на диван с горой пёстрых подушек. Он опустился на самый край, держа спину идеально прямо, как будто на параде. Его пальцы сомкнулись вокруг ножки бокала с такой силой, что казалось, хрусталь вот-вот треснет. Она села напротив, в глубоком кресле, подобрав под себя ноги — жест, выдающий желание создать хотя бы иллюзию защищённости. Минуту, другую они молча пили вино, избегая прямых взглядов, изучая узоры на обоях, корешки книг, всё что угодно, только не друг друга. Тишина в комнате была густой, насыщенной невысказанным, но теперь в ней не было прежней враждебности. Она была наполнена вопросом, ожиданием и странным, щемящим предвкушением. — Я не ревновал, — вдруг отрубил Лексус, уставившись в темно-рубиновую глубину своего бокала, словно вино могло дать ему оправдание. Люси просто подняла на него брови, не произнося ни слова. Её молчание было красноречивее любого упрёка. — Ладно, — сдался он, с силой выдыхая, и его плечи, наконец, опустились, сбрасывая невидимую тяжесть. — Возможно, я повёл себя... иррационально. — Возможно? — она не удержалась, и в уголках её губ заплясала лёгкая, почти невесомая улыбка. Уголок его рта дёрнулся, отвечая на её вызывающую мягкость. —Не злоупотребляй своим положением, Хартфилия. — Я и не думаю, — она отпила вина, чувствуя, как тёплая, медовая смелость разливается по жилам. — Просто... в следующий раз, прежде чем устраивать апокалипсис в гильдии, можно просто спросить. Это сэкономит нам всем кучу денег на ремонте. Он медленно перевёл на неё взгляд. Серые глаза, теперь спокойные и ясные, изучали её лицо, задерживаясь на изгибе губ, на золотистой пряди волос, выскользнувшей и упавшей на плечо. — А если бы я спросил? — его голос стал тише, глубже, приобретя интимную, доверительную окраску. — Что бы ты ответила тогда? Люси почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Она опустила глаза, пытаясь скрыть зарождающуюся улыбку в бокале. —Я бы ответила, что Нацу — мой лучший друг. И что... — она сделала паузу, набираясь смелости, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — ...что мои вкусы лежат в совершенно другом направлении. Он замер. Воздух в комнате снова наэлектризовался, но на этот раз не от гнева или ярости, а от чего-то другого. От трепетной надежды. От напряжённого ожидания. — И в каком же? — он произнёс это почти шёпотом, отставив бокал в сторону и наклоняясь вперёд, сокращая дистанцию между ними. Люси посмотрела на него. Прямо. Открыто, не таясь. —В направлении высокомерных, невыносимых драконов, которые слишком много о себе мнят. Он не ответил. Не понадобилось. Он просто смотрел. И в его взгляде уже не было ни прежней ярости, ни раздражения. Было лишь глубокое, всепоглощающее понимание. И что-то ещё, тёплое и обещающее, от чего у Люси внутри всё сжалось и перехватило дыхание. Он медленно, почти церемонно, поднялся с дивана, сделал шаг вперёд и протянул к ней руку с открытой ладонью вверх, в немом, но красноречивом приглашении. И она, не раздумывая ни секунды, положила свою руку в его. — Останови меня, Хартфилия, — его голос прозвучал приглушенно и в этих словах слышалась не просто просьба, а настоящая мольба, смешанная с отчаянием. Он говорил так, будто они стояли на краю пропасти, и одно ее слово могло либо остановить падение, либо обрушить их в бездну. Но Люси уже не боялась этой бездны. Путь назад был нужен тем, кто цеплялся за безопасность, а она сейчас чувствовала, что готова лететь — взлететь к небесам или разбиться о скалы. Любой исход был приемлем, если его рука будет держать ее. Он притянул ее еще ближе, заставив подняться с кресла, и его губы прикоснулись к нежной коже у основания ее шеи. Оно. Аромат лаванды, старых книг и чего-то неуловимо теплого, что было сутью самой Люси, — опьянял его. Боже, это рай? Даже если это ад, он готов был принять любые муки, лишь бы этот сладостный миг длился вечно. — Хартфилия, останови, — снова прошептал он, и его губы скользнули по ее коже, оставляя за собой сотни мурашек. Каждое слово было горячим дыханием, которое проникало под кожу и отзывалось гулом в ее висках. Но Люси лишь вскружила пальцы в его волосах, с легкой силой притягивая его лицо к своему. Ее карие глаза, лишенные страха, горели решимостью, смешанной с наивной, но оттого еще более искренней паникой. В этом взгляде была вся ее суть — хрупкая, но невероятно сильная. — Нет, — выдохнула она, ее голос дрогнул, но не от неуверенности, а от переполнявших чувств. И тогда он стёр последние сантиметры, отделявшие их миры. Его губы коснулись её с такой бережностью, словно прикасались к крылу бабочки — трепетно, почти невесомо. Это была не страсть, а вопрос, тихий шёпот, дающий ей полное право отступить. Но она не отступила. Застыла, глаза распахнуты от немого изумления, в них плескалась целая вселенная новых ощущений. Это было... тепло. Мягко. Совсем не так, как в её романах — ни бури, ни вихря. Лишь тихий, нарастающий трепет, поднимающийся из самой глубины души. — Ты... никогда? — прошептал он, и в его глазах случилось целое землетрясение — изумление, растерянность и какая-то внезапная, почти пугающая нежность. Люси молча покачала головой, не в силах издать ни звука. Щёки пылали, но смущение тонуло в море нового, ослепительного чувства. И тогда всё в нём перевернулось. Суровые черты смягчились, броня высокомерия рассыпалась в прах. Вся его ярость и холод растаяли, уступив место чему-то безмерно терпеливому и бережному. — Тогда... — он снова приблизился, и его прикосновение стало ещё нежнее, будто он боялся спугнуть самое прекрасное сновидение. — ...просто закрой глаза. Она послушно сомкнула веки, и весь мир внезапно сузился до одного лишь ощущения. До легкого, почти невесомого давления его губ. До того, как он медленно, с замирающей осторожностью водил ими по её, уча, показывая ритм, который она никогда прежде не знала. Она попыталась ответить — её движения были неуклюжими, робкими, словно первые шаги птенца. Носы их неловко столкнулись, и она смущённо фыркнула, чувствуя жар на своих щеках и себя полной, безнадёжной дурой. Но он не засмеялся. Не отпустил, не отстранился с насмешкой. Вместо этого он издал тихий, счастливый звук где-то глубоко в груди — похожий на рык, но мягкий, как мурлыканье, — и снова прикоснулся к её губам. На этот раз чуть увереннее, направляя, но не торопя, словно давая ей понять: здесь некуда спешить, здесь не над чем смеяться. И постепенно, очень медленно, её собственная неуклюжесть стала таять, как утренний иней под солнцем. Её губы начали отвечать ему — всё так же робко, но уже без страха. А на смену растерянности пришло новое, ослепительное чувство — чувство полного, безоговорочного доверия и настоящей ответной нежности, которая разливалась по её жилам тёплым мёдом. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, она не открывала глаза, прижимаясь лбом к его плечу, пряча своё пылающее лицо в складках его одежды. Сердце колотилось так громко, что, казалось, слышно по всей комнате. — Всё? — прошептала она, и её голос звучал маленьким и смущённым, словно голос ребёнка, который боится, что волшебство вот-вот закончится. Лексус рассмеялся. Не своим обычным резким, колким смехом, а тихим, тёплым, который она слышала впервые. В этом смехе не было ни капли насмешки — лишь безмерная, удивлённая нежность.