Глава седьмая.

Иван Иванович отправился в деревню крестьян, что отличалась благоустройством и порядком образцовым. Все люди русские здесь являли собой зрелище унылое и видом скорбным омраченные. — Простите, мне надобно свидеться с Анной, — произнес он. — Не ведомо ли вам, где ее отыскать? — Сия ли есть дочь Татьяны и сестра Ивана? — вопросил муж простой. — Она самая. — Она обретается в доме Михаила, — указал он путь. — Воистину же, ныне она не глаголет вовсе, словно воды в рот набрала. — Дай Бог, чтобы заговорила она, ибо без нее сих разбойников не покарать мне. — А вы, сударь, кто будете? — Я Иван Иванович Черноворонский, — представился он. — Мне поручено от вашего барина и губернатора отыскать негодяев сих. — То есть, вы мух ловить намерены? — спросил он с пренебрежением. — В каком смысле? Я не празден, — уверенно возразил он, не уразумев слов его. — Я лучше всякого немца тружусь. — Нет мне дела до немцев, но скажу тебе так: дела здесь скверные, и ответа на них не сыскать, разве что Бог карает нас за прегрешения наши. — Неужто? — Воистину, — подтвердил он. — Простите, а вы, собственно, кто? — Я Павел Афанасьевич, — отвечал он. — Прежде служил здесь врачом, и старший я среди всех в деревне, и ведаю все обо всех. — Не соблаговолите ли вы, Павел Афанасьевич, поведать мне что-либо о каждой смерти? — Извольте, — согласился он. — Только в дом войдем, ибо на холоде стоять неохота. — Да, изрядно. Они прошли вместе несколько шагов и вошли в дом, где Павел Афанасьевич был хозяином. Дом врачебный для крестьянина, Павла Афанасьевича, сущим дивом зодчества деревянного являлся. Бревенчатая клеть воздвигнута была из брёвен круглых и крепких, кои, аки стражи могучие, в венцы соединялись, основание кровле составляя. Кровля ж, на два ската аль на четыре учинённая, смотря по замыслу архитектора, от непогодья защищала и облик дому особый придавала. Основание клети древесным аль каменным быть могло — в зависимости от обычаев местности и достатка хозяина. Пол же либо землёю утоптан был, либо досками тщательно выструганными и отполированными настилался. В подклете, аки в тайных недрах земных, крестьяне припасы на зиму берегли — место надёжное для снеди сохранности. К клети пристраивались крыльцо да сени — места, где отдохнуть, посидеть и красотами окрестными насладиться можно было. Крыльцо завсегда местом встреч и бесед служило, сени же — переходом своеобразным меж улицей и хоромами тёплыми. Сердцевиной клети печь являлась — кормилица и заступница истинная. Она не токмо для обогрева служила, но и для стряпни, а в зимнюю стужу на ней почивали. Вдоль стен лавки крепкие тянулись, где вздремнуть али посидеть можно было, а над ними — полки, на коих утварь хранилась. Во стены вбивали колышки для одежд — решение удобное и практичное для хранения вещей. Главным же украшением клети иконы были — они придавали дому атмосферу святости и умиротворения особенную. Двор хозяйственный, к клети примыкавший, оазисом сущим для крестьянина являлся. Тут находились хлева, где скотина жила, конюшня для коня верного, сенник для сена запасов, сарай для инвентаря, баня для здравия и чистоты, колодец с водою ключевою да амбар для хранения урожая. Всё сие пространство функциональное составляло, где всякий элемент на месте своём находился и назначению своему служил. Он сел с хозяином, и тот начал свой рассказ. — Дело сие темное, — начал он. — Но ежели ты готов открыть правду, то потерять зуб тебе не страшно. — Мне ничего не страшно, — уверенно ответил тот. — Сие от незнания, но если желаешь помочь, внемли мне внимательно. — Я слушаю вас. — Первая кончина в деревне случилась в нашем роду, при обстоятельствах столь диковинных и ужасающих. Матушка моя готовилась в шестой раз познать радость материнства, исполненная упований и чаяний. Но в день злосчастный, рок судил иначе. Роды те были необычайны и странны зело. Сестрица моя явилась на свет не обычным порядком, но из чрева матери путем, природою для иного предназначенным. То было подобно тому, как птица малое чадо из яйца исторгает. Вместе с сестрицей моей, из матушки исторглось крови много и прочих естественных отправлений. Зрелище сие было ужасно и противно естеству. Обе, и сестрица моя, и матушка, в тот день преставились. — Сие правда? — для него это более походило на причудливые прозы Гоголя, нежели на реальность. — Да, истинно так, зуб даю, — заверил он. — Притом тогдашний врач рек, что ребенок вышел не сам, а будто бы его силой извлекли оттуда. — И что было далее? — Второе убийство произошло, когда мне было вдвое менее лет, чем тебе сейчас, — продолжал он. — Ольга представлялась той самой наречённой, коею надлежало мне обвенчаться. Пребывали мы вместе, строили планы на грядущее, и не сомневался я, что жизнь наша будет преисполнена счастья. Но судьба судила иначе, и не привелось мне изречь те заветные слова, дабы наречь её своею супругой. Всё совершилось при обстоятельствах престранных. Память моя хранит, как удалилась она в лес, словно взыскуя уединения и покоя душевного. Не постигал я, что могло приключиться, и снедаем был тревогою за неё. Вскоре узрел я её. Возлежала она на земле, и окрест алела кровь. Примчался я к ней, начал сотрясать, пытаясь вернуть к чувствам, но тщетно. Вопросил я её, для чего она так поступила, но в ответ услышал лишь незнание. Взор её был пуст, в нём не было ответа. Потеряла она крови премного, и не смог я ей помочь. То было ужасно. Не мог я уверовать, что всё происходит наяву. Столь живая она была, столь яркая, и вот ныне она предо мною, и в очах её — одна лишь пустота. Так и не узнал я, что же стряслось. Отчего начала терзать она дерево ногою своею, доколе кровь не пролилась? Что могло подтолкнуть её к решению таковому? Вопросы остались без ответов, а я остался с болью и чувством вины. — За что вы вините себя? — Я виню себя в том, что не спас ее, — сказал он. — Не пришел раньше, и из-за сего она погибла. — Примите мои глубочайшие соболезнования, — произнес Иван Иванович. — Благодарствую, добрый человек, — отвечал он хмуро. — Ладно, продолжим. Зимою, в один из тех лютых дней, когда окрест всё снежным покровом объято, приключилось прискорбное происшествие. Друг мой Степан, вельми известный пристрастием к празднествам и напиткам крепким, вновь очутился в средоточии внимания, но отнюдь не по случаю радостному. Мы все собрались на торжество, дабы время препровождение весело учинить, но в некий момент Степана обнаружить не представлялось возможным. Искали мы его повсюду: в хоромах, во дворе, у знакомых, но нигде и следа не сыскали. И токмо исхода времени некоего тело его в лесном пруду обрели. Никто не мог уразуметь, как и почему он там очутился. В состоянии нетрезвом до пруда добрался — вот и всё, что изречь возможно. Никто не ведал, како содеялось сие, и никто вообразить не мог, како таковое приключиться могло. — А все смерти здесь связаны с лесом? — Иван Иванович Черноворонский в рассказах Павла Афанасьевича подметил деталь повторяющуюся. — Не считая кончины матери моей и недавнего происшествия, то да, все кончины связаны у нас с лесом. — А что еще у вас здесь творится? — Да всякое станется! То кто-то не может ничего вспомнить, то крыша в доме провалилась, то люди начинают с ума сходить от голода, хотя сами сыты по горло. Но я не думаю, что сие как-то связано с тем, что порой происходит. Просто надобно жить так и более ничего. — А можете ли вы рассказать что-нибудь про смерть Григория Беловолоскинского? — спросил он, опасаясь такой же реакции, как и у семьи Беловолоскинской. — Жаль молодца, — произнес он. — Вот все, что в силах я сказать. — А поподробнее не соблаговолите? — Да, извольте подождать, — произнес он. — Пребывал некогда отрок преславный, Григорием нареченный. Зело разумен и любознателен был он, и все окрест ликовали, зря успехи его. Но в седьмой год от роду приключилась с ним история дивная и горестная. Отверг Гришенька язык родимый, русский, и разуметь оный престал. Начал издавать звуки странные, аки птичьи трели. Родители в отчаянии пребывали, не разумея, что с сыном их творится. Тщетно пытались они вернуть его к жизни обычной. Седмицу целую длилось сие поведение странное. Отрок, словно забыв все, что ведал, жил в мире своем, где лишь птичьи гласы звучали. Ужас объял родителей, не ведали они, что и делать. Взывали к нему, просили одуматься, но все без пользы. Наконец, в день седьмой случилось нечто, чего никто предвидеть не мог. Исчез Григорий. Три дня долгих искали его, и обрели наконец. Но поздно было — отрок мертв лежал. Враны терзали тело его. Обнаружена бысть близ тела записка, на языке французском писанная. В ней говорилось, что Григорьюшка птицей взлететь восхотел. Никто так и не постиг, что сие значило, но все уверены были, что произошло нечто ужасное и непоправимое. — Какой ужас! — воскликнул он в смятении. — И то еще не все. После погребения его птицы учинили нам месть лютую, нападая в течение целого года, доколе не утихли. — Не соблаговолите ли проводить меня в лес сей? — вопросил он. — Кажется мне, тамо сокрыты ответы на все терзающие нас вопросы. — Простите, но страшусь я. Ведаю, «Волков бояться — в лес не ходить», но поистине все тамо ходить страшатся. — В таком случае, отправлюсь я один. — Да пребудет с Вами Господь, Иван Иванович Черноворонский.