Глава девятая.

Иван Иванович Черноворонский пробудился на своём ложе от несносного ощущения жара. Сердце его заколотилось пуще прежнего, и он ощутил, как чело покрывается испариной хладной. Глава отяжелела, а помыслы спутались воедино. Он со усилием приоткрыл очи, но свет, проникавший сквозь оконницу, поразил их, вынудив вновь сомкнуть. «Неладное что-то творится, – пронеслось в уме его. – Уж не занемог ли я?» Иван Иванович восхотел вспомнить события вчерашнего дня, но в памяти его всплывали лишь отрывки происшествий. Он ощутил изнеможение во всём теле своём и осознал, что воистину недуг его постиг. Он медленно сбросил с себя одеяло и опустил стопы на пол. Каждое движение давалось ему с великим трудом. Иван Иванович приблизился к зеркалу и воззрел на своё отражение. Лик его был бледен, а под очима залегли тени мертвенные. «Надобно что-то предпринять, – помыслил он. – Но что именно?» Знал он, что не след пребывать в постели, но и подъять себя не было сил. Иван Иванович решил, что первейшим делом испить снадобье, кои всегда хранились в его аптечке, а уж опосля решать, каковы будут дальнейшие действия. Дрожащими руками извлёк он пузырёк с пилюлями и запил их водою из стакана. Малость полегчало ему, но немощь всё ещё давала о себе знать. Иван Иванович, прибывший в деревню из Москвы с целью расследования таинственных злодеяний, сам оказался в бедственном положении. Все семейство Беловолоскиных, от мала до велика, с глубокой скорбью и тревогой взирало на него. Елена Беловолоскина неотлучно пребывала подле Ивана Ивановича, стремясь облегчить его страдания и возвратить к здравию. Три дня и три ночи семейство Беловолоскиных не смыкало очей, усердствуя в помощи Ивану Ивановичу. Состояние его было тягостным: помрачение рассудка, видения, смятение и беспокойство. Он не разумел происходящего, не узнавал никого из окружающих, забывал вещи элементарные. Елена видела, как Иван Иванович мечется по дому, невнятно бормочет, взывает о помощи. Порой он тщился вырваться и бежать, утверждая, что за ним следят. Она зрела, как дрожат его руки и ноги, как обильно льется с него пот и сколь дурно он спит. Аппетит у Ивана Ивановича пропал, а речь стала диковинной и нелогичной — он изрекал лишь отдельные слова или краткие фразы. Семейство Беловолоскиных прилагало все усилия, дабы облегчить состояние Ивана Ивановича. Они возлагали хладные компрессы на его чело и на места, где проходят крупные кровеносные сосуды. Ежели сие не помогало, то прикладывали пузырь со льдом. Давали ему обильное питье, ибо сие важно для нормального потоотделения. Старались создать для него прохладную и влажную среду, дабы ему было легче дышать и чувствовать себя лучше. А дабы снизить жар, надлежало дать Ивану Ивановичу аспирину. Сей спасительный препарат, помогающий не токмо от жара, но и от боли и воспаления, явившийся в продаже совсем недавно, в лето 1899 от Рождества Христова, явил свою действенность. Семейство Беловолоскиных уповало, что аспирин поможет Ивану Ивановичу справиться с недугом и возвратиться к жизни полноценной. И вот, по прошествии нескольких дней, Иван Иванович начал приходить в себя. Елена и все семейство воздохнули с облегчением. Они разумели, что впереди еще много трудностей, но были преисполнены решимости помочь Ивану Ивановичу и возвратить его к жизни полноценной. Едва лишь Иван Иванович Черноворонский пришёл в чувство, как Сергей, глава дворянского рода Беловолоскинских, решительно направился к нему. Лик его был исполнен серьёзности, а во взоре читалась непреклонная решимость. Он возымел намерение побеседовать с Иваном Ивановичем касательно своего расследования. — Иван Иванович, — начал Сергей, — я должен поведать вам нечто важное. Иван Иванович слабо кивнул, всё ещё пребывая в смятении после пережитого. Он изрёк, что ни за что не поверит тому, что ему предстоит услышать. Однако Сергей настоял на том, чтобы тот выслушал его. — К слову, вам следует возблагодарить моих крестьян за спасение вашей жизни, — произнёс Сергей. — Ибо сии люди извлекли вас из лесной чащи и избавили от неминуемой гибели. А теперь будьте любезны поведать правду мне. Иван Иванович в изумлении вскинул брови. — Что? — переспросил он. — Не разумею, о чём вы толкуете. Но Сергей был непреклонен. Иван Иванович Черноворонский, с трепетом в голосе, внимал дворянину Сергею о горестных страницах минувших лет их края. Очи его были исполнены глубокой скорби и смятения, когда он повествовал о том, как предки нынешних обитателей губернии учинили жестокую расправу над старообрядцами из-за златой наживы. — Сии страстотерпцы были умерщвлены, дабы ваш род смог обрести безраздельную власть над провинцией, — изрёк Иван Иванович. — Вообразите токмо, сии мужи, ваши дальние предки, погубили неповинных ради обогащения. Воспрепятствовать алкали они старообрядцам в обретении златых сокровищ. Страшно вообразить, что творилось в оны времена. Сергей внимал ему, и по хребту его пробегал хлад. Он разумел, что сия быль — не просто повествование о былом, но предостережение о грядущем. Сии события, аки тенью покрытые, могли ожить в любой час. — Их души алчут отмщенья, — повторил Иван Иванович. — Не успокоятся они, покуда не восторжествует справедливость. Они рекли вам всем кончину в исходе февраля и мае сего года. Речения Черноворонского повисли в воздухе, словно туча грозная и мрачная, предвещая недоброе. Сергею мнилось, будто ощущает он на себе чей-то взор пристальный из прошлого. Он ощутил, что повесть сия выходит за рамки обычного сказания о минувших днях и несет в себе угрозу сокрытую. Сердце его забилось учащенно, а по коже побежали мурашки. Сергей пребывал в смятении. Услышанному он не внимал, ум отказывался постичь сие. Взор его померк, а разум обуяли думы сумбурные. Он был повергнут в кресло, зря в пустоту, тщетно пытаясь совладать с отрывочными истинами. Минувшие дни нахлынули подобно волне прибрежной: странствия его в губернии дальней, люди неведомые, происшествия таинственные. Прежде то мнилось ему призрачным и небывалым, ныне же созрело понимание о взаимосвязи всего сущего. Сердце его трепетало в груди неистово. Он ощутил, как хлад пробежал по хребту его. Обстоятельства сии становились тем горше и опаснее. Пришло осознание, что в деянии этом замешаны силы, о коих он и помыслить не смел. Но в тот же час ощутил Сергей, что долг его — во всем разобраться. Не пристало ему коснеть в бездействии, ожидая, пока судьба сама свершит свой приговор. Надлежит действовать, дабы оградить себя и ближних своих. Должен он отыскать ответы на вопросы сии, пусть даже то будет стоить ему жизни. Сергей поднялся и начал мерять шагами горницу. Взор его был сосредоточен, а лик преисполнен серьезности. Ведал он, что испытания ждут его впереди, но был готов встретить их лицом к лицу. Был он готов бороться за жизнь свою и за жизни тех, кто дорог ему. Сергей внезапно преисполнился сомнений, кои были порождены тягостными воспоминаниями. Он ощутил, как нутро его снедается обидой и гневом. В слухе его вновь зазвучали слова Ивана, словно кинжалом вонзившиеся в душу. Иван изрекал нелепицы, коих смысл был неведом никому, но каждое слово терзало Сергея, аки удар плетью. Особую ярость вызвали в нём хулы на родителей его. Вспомнились ему речи отца Иванова о старообрядцах, и сколь много было в них желчи и злобы. Сергей не мог поверить, что Иван способен был изречь подобное. Сердце его заколотилось пуще прежнего, а руки сотрясались от гнева. Он принял решение высказать всё, что у него на душе накипело. Приблизившись к Ивану Ивановичу Черноворонскому, Сергей объявил, что если оный не принесёт извинений, то, как только Сергей восстановит силы, вызовет его на дуэль. Лик Ивана Ивановича вытянулся от изумления. – Дуэль? Но то было в веке минувшем, не так ли? – вопросил он, едва не задохнувшись. Голос его дрожал, очи же расширились от несказанного удивления. Сергей ответствовал твёрдо и решительно: – Здесь мои правила, и Вам надлежит им следовать. Затем он оборотился и удалился, оставив Ивана Ивановича в смятении и с тяжким бременем на сердце. Сергей чувствовал, что поступил по чести, но осознавал, что сей разговор может иметь последствия. Однако он был готов принять их, дабы защитить свою честь и достоинство. Весть о вызове на дуэль, коий бросил Сергий, глава рода Беловолоскиных, вмиг облетела окрестности, повергнув всех в смятение. Изумление объяло всякого, ибо никто не ожидал от Сергия столь отчаянного поступка. В особенности, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, сие казалось немыслимым. Немощный Иоанн Иоаннович Черноворонский, о коем шла речь, был ведом всякому и каждому. Имя его произносили с почтением и трепетом. Никто не мог постичь, что могло послужить причиной столь прискорбного столкновения. Однако известие о том, что Черноворонский не токмо исцелился, но и дуэль состоится в скором времени, лишь умножило всеобщее недоумение и тревогу. Люди судачили об этом вполголоса, пересказывая друг другу подробности, кои казались им особливо невероятными. В воздухе разлилось напряжение, и всяк ощущал, как оно нарастает. В каждом дворе, в каждом доме люди обсуждали происшедшее, строили догадки и предположения. Напряжение было столь велико, что даже птицы, казалось, затихли, словно почуяв, что грядет нечто нешуточное. Жены ахали и воздевали руки к небу, мужи скорбно хмурились и задумчиво поглаживали усы. Дети, внемля отрывкам бесед взрослых, с любопытством и страхом взирали на родителей, пытаясь уразуметь, что же происходит. Но покамест все могли токмо одно — ждать и гадать, что же последует. Напряжение росло, и никто не мог оставаться равнодушным к сей ситуации. Люди перешептывались, обменивались тревожными взорами, и в каждом глазу читалось: «Что же станется?» И токмо Елена Сергеевна возымела намерение отвратить сию дуэль. — Батюшка, молю, не чините сего! — взывала Елена, и глас ея трепетал от слез горючих. — Не разумеете Вы, что глаголете, ибо Иван в горячке пребывает, не владеет собою! Сергей Петрович стоял, брови содвинув, и лик его был суров и напряжен. — Я внимаю каждому слову его, — отрезал он. — И не стану внимать уговорам твоим. Дуэли быть. Елена всплеснула руками в отчаянии великом: — Но это же безумие сущее! Не должны Вы сего творити! Сергей Петрович схватил дщерь за руку, и очи его метали громы и молнии гнева: — Коли противиться воле моей будешь, — произнес он сквозь зубы стиснутые, — отправлю тя в обитель святую, дабы смирила ты нрав свой. Елена в ярости великой сорвала с себя крест нательный и бросила оный к ногам отчим, и лик её исказился от скорби и гнева неукротимого: — Не буду христианкой боле, аще не откажетесь от поединка сего богомерзкого! — возопила она. Сие столь поразило Сергея Петровича, что он отпрянул, аки от удара внезапного. Он воззрел на неё, аки на супостата, а не яко отец на дщерь свою возлюбленную. Схватив её за руку, вверг Елену в горницу её, затворив дверь на запор, невзирая на мольбы её истошные. В горнице Елены воцарилась тишь тягостная. Она силилась унять смятение душевное и осмыслить произошедшее. В уме её роились думы о том, како можно изменить ход событий и уберечь отца от поступка необдуманного. Но тщетны были пока все её помыслы. — Батюшка... батюшка... — шептала она, прижимая руки к груди девичьей. — Что же мне деяти? Како спасти тя? Како спасти его? Она ощущала себя преданной и непонятой. В миг сей Елена возненавидела себя за то, что стала причиною такового напряжения и раздора в семье. Елена разумела, что поступок её был необдуманным и импульсивным, но не могла она примириться с решением отчим. Слезы горькие струились по щекам её, и ощущала она себя одинокой в сем кошмаре.