Часть 5

Робб тяжело вздохнул. Он посмотрел на Лилит, и его взгляд был полон той же пустоты, что была и в ее душе. — Пойдем, — сказал он тихо. — Нам нужно… нам нужно как-то жить дальше. Они вернулись в Главный зал. Он казался огромным и пустым без шумной королевской свиты, без Эддарда Старка. Они сели за длинный стол, завтракали в почти полном молчании. Даже Теон Грейджой, обычно такой болтливый, был угрюм и молчалив. Леди Кейтилин почти не притрагивалась к еде, ее взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в пустоту, оставленную мужем и дочерьми. Лилит чувствовала себя чужеземкой, призраком в этом доме скорби. Ее собственное горе — по Джону, по утраченной свободе, по той жизни, что могла бы быть, — казалось таким эгоистичным на фоне их потерь. Она сидела, сжимая в руке кусок хлеба, и не могла заставить себя есть. После завтрака Робб удалился в кабинет отца — теперь уже свой кабинет — чтобы разбираться с бумагами, которые оставил ему Нед. Леди Кейтилин отправилась в часовню молиться. Лилит осталась одна. Она вышла в богорощу, но сегодня даже ее тишина не приносила утешения. Каждое дерево, каждый камень напоминали ей о Джоне. Это было пыткой. Она провела так несколько часов, бродя без цели, пока солнце не поднялось высоко в небе. Она думала о Джоне, о том, как он сейчас, куда идет. Думала об Арье и Сансе в Королевской Гавани. Думала о своей матери и о тех ужасных подозрениях, что грызли ее изнутри. Мир казался ей огромной, бездушной машиной, которая перемалывала судьбы людей, не спрашивая их согласия. Вернувшись в замок, она направилась в свои покои, но по пути услышала приглушенные голоса и быстрые шаги. Служанки и мейстер Лювин спешили по коридору в сторону покоев Брана. Лилит насторожилась. Неужели… стало хуже? Она последовала за ними, ее сердце снова забилось тревожно. У дверей в покои Брана уже собралось несколько человек. Леди Кейтилин, вызванная из часовни, стояла бледная, с расширенными от страха глазами. Робб, услышав суматоху, тоже вышел из кабинета. — Что случилось? — спросил он, его голос был резким от напряжения. — Я не знаю, мой лорд, — ответила одна из служанок, дрожа. — Мы просто… мы услышали звук. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась старая нянька, Ходор. Его простое лицо было искажено не то ужасом, не то изумлением. Он мычал что-то нечленораздельное, тыча пальцем в комнату. — Ходор! — строго сказал Робб. — Что там? Но Ходор только продолжал мычать и махать руками. Сердце Лилит упало. Неужели Бран…? Она не смела даже подумать. И тут из-за спины Ходора раздался слабый, хриплый, почти нечеловеческий звук. Но это был не крик боли. Это было слово. — Ма… ма… Время замерло. Леди Кейтилин застыла с открытым ртом, ее рука потянулась к горлу. Робб сделал шаг вперед, не веря своим ушам. — Бран? — прошептал он. В дверном проеме, опираясь на Ходора, стоял Бран. Он был бледен как смерть, исхудавший, его глаза были огромными и полными смятения в его осунувшемся лице. Но он стоял. Он был в сознании. — Мама? — снова прошептал он, его голос был слабым и сиплым от долгого неиспользования. Кейтилин Старк издала звук, средний между рыданием и смехом, и бросилась к сыну, обвивая его хрупкое тело руками, осыпая его лицо поцелуями и причитаниями. Робб подошел к ним, его лицо озарилось первым за много дней светом настоящей, чистой радости. Он опустился на колени перед братом, осторожно касаясь его руки, как будто боясь, что тот рассыплется. — Бран, — повторял он, и его голос срывался. — Бран, ты вернулся. Лилит стояла в стороне, наблюдая за этой сценой, и чувствовала, как по ее щекам текут слезы. Но на этот раз это были слезы облегчения. Чудо. После всех этих недель отчаяния и мрака — настоящее чудо. Маленький Бран проснулся. В последующие часы Винтерфелл, казалось, проснулся вместе с ним. Мрачная пелена, накрывшая замок, на мгновение рассеялась. Слуги шептались, передавая радостную весть, на лицах людей впервые за долгое время появились улыбки. Конечно, Бран был слаб, он с трудом говорил и почти ничего не помнил о своем падении. Мейстер Лювин запретил ему утомительные разговоры и велел отдыхать. Но он был жив. Он был в сознании. Лилит сидела в солнечной комнате, глядя в окно. Ее собственное горе никуда не делось, оно все так же тяжелым камнем лежало на душе. Но вид вернувшегося к жизни Брана, вид надежды на лице Робба и леди Кейтилин дал ей странную силу. Жизнь продолжалась. Она была жестокой и несправедливой, она отнимала самое дорогое, но она же иногда, вопреки всему, дарила чудеса. Вечером Робб нашел ее в библиотеке. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел огонек, которого она не видела с тех пор, как все началось. — Он помнит отца, — тихо сказал Робб, садясь рядом. — Помнит Сансу и Арью. Сегодня утром он спросил о них. — Голос его дрогнул. — Ему пришлось сказать, что они уехали. Лилит кивнула, представляя себе эту горькую сцену.— А падение? Он помнит что-нибудь? Робб нахмурился. — Почти ничего. Говорит, что помнит, как лазил, и… потом темнота. Мейстер Лювин говорит, что это часто бывает после таких травм. Память может никогда не вернуться. Или он просто не хочет помнить, — промелькнула в голове у Лилит мысль, и ее снова пронзил ледяной холод. Если ее подозрения были верны, то возможно Бран подсознательно блокирует тот ужас, что увидел. Она посмотрела на Робба, горячо желая поделиться с ним своими страхами, но снова удержалась. Какие доказательства она могла предложить? Лишь догадки и подслушанный разговор. Это могло разрушить хрупкое спокойствие, что воцарилось в замке после пробуждения Брана. — Главное, что он жив, Робб, — сказала она вместо этого. — Все остальное… все остальное приложится. Он посмотрел на нее, и в его взгляде была благодарность. — Да. Главное — что он жив. — Он помолчал, затем добавил: — И ты здесь. Я… я не знаю, что бы я делал сегодня, если бы ты была в Королевской Гавани. Эти слова тронули ее. Они были простыми и искренними. В них не было страсти влюбленного, но была глубокая признательность партнера, человека, который оказался рядом в момент, когда рушился его мир. — Я рада, что осталась, — ответила она, и это была не вся правда, но и не ложь. Она была рада быть здесь, в Винтерфелле, несмотря на всю боль. Потому что здесь была ее доля ответственности. Здесь был Робб, который в ней нуждался. И здесь, где-то в глубине своей памяти, возможно, таилась страшная тайна, которую однажды предстоит раскрыть. А где-то далеко на севере шел по дороге человек, унесший с собой ее сердце. День, начавшийся с горького прощания и потерь, закончился лучом надежды. Бран проснулся. И пока он был жив, пока в Винтерфелле теплилась жизнь, была и надежда. Надежда на то, что даже в самых темных ночах находится место для чуда. И что сила, чтобы пережить потери, можно найти в самых неожиданных местах — в крепком рукопожатии, в разделенном молчании, в хрупкой улыбке очнувшегося ребенка. Жизнь в Винтерфелле после отъезда королевского каравана и пробуждения Брана обрела новый, странный ритм. Замок, лишившийся большей части своего населения, казался просторнее и тише, но эта тишина была обманчивой. Она была наполнена шепотом обязанностей, невысказанной скорби и тяжестью новых ролей, которые каждому пришлось на себя принять. Для Лилит эти дни стали временем медленного, порой мучительного врастания в ткань жизни семьи Старков. Она была больше не гостьей, а невестой наследника, будущей леди Винтерфелла, и это накладывало на нее определенные обязательства. Ее утро теперь часто начиналось с совместного завтрака с леди Кейтилин. Эти трапезы проходили в почтительном, но прохладном молчании. Кейтилин Старк была вежлива, но отстраненна. Ее горе по уехавшим дочерям и мужу, ее постоянная тревога за Брана создавали вокруг нее невидимый барьер. Лилит чувствовала себя чужеземкой, пытающейся найти общий язык с хранителем древних северных традиций. Они говорили о хозяйстве, о запасах на зиму, о предстоящих визитах вассалов. Это были деловые, лишенные тепла беседы. Лилит понимала, что доверие леди Старк нужно было заслужить, и это будет долгий путь. После завтрака она обычно навещала Брана. Мальчик был тенью самого себя. Его тело медленно восстанавливалось, но дух, казалось, был сломлен. Он мог часами лежать без движения, глядя в окно своими огромными, печальными глазами. Он почти не говорил о падении, а когда его спрашивали, на его лице появлялось выражение пустоты и замешательства. Лилит нашла свой способ общения с ним. Она не приставала к нему с расспросами. Она просто садилась рядом и читала ему вслух — старые северные легенды о героях Первых Людей, хроники Долгой Ночи. Иногда она рассказывала ему о Штормовом Пределе, о ревущем море и утесах, о которых он, выросший в глубине континента, мог только мечтать. В эти моменты в его глазах просыпался слабый интерес, и он ненадолго переставал смотреть в никуда. Она стала для него тихим гаванью, островком спокойствия в мире, который для него перевернулся. С Риконом, самым младшим, было проще. Ребенок, слишком маленький, чтобы полностью осознать масштаб потерь, тянулся к ней. Лилит, к своему удивлению, обнаружила в себе материнские инстинкты. Она играла с ним в простые игры, учила его буквам, и его беззаботный смех стал для нее редким и драгоценным лекарством от ее собственной тоски. Но главной опорой в этом новом мире для нее был Робб. Их отношения были сложным танцем двух людей, связанных долгом, но еще не нашедших дорогу к сердцам друг друга. Они проводили вместе много времени. Робб, как Правитель Севера при отце-регенте (хотя формально Эддард был еще жив, его отсутствие делало Робба полноправным хозяином), посвящал ее во все тонкости управления. Они объезжали окрестные земли, принимали мелких лордов, разбирали судебные тяжбы. Робб был терпеливым учителем. Он уважал ее ум и советовался с ней, что было необычно для мужчины его положения. Между ними росло взаимное уважение, глубокая привязанность, похожая на дружбу. Иногда, засидевшись допознад за картами или разговором у камина, Лилит ловила себя на мысли, что ей с ним легко. Он был надежным, честным, сильным. И каждый раз эта мысль вызывала в ней приступ жестокой вины перед Джоном, чей образ не тускнел, а, казалось, лишь заострялся в разлуке. Именно эта внутренняя буря, это напряжение между долгом и чувством, между маской принцессы и ее истинным «я», заставляло ее искать уединения. Ее тайные тренировки в богороще стали не просто привычкой, а насущной потребностью, спасением от удушья условностей. Она стала осторожнее, чем когда-либо. Выбирала самое глухое время — глубокую ночь или предрассветные часы, когда даже самые бдительные стражи на стенах клевали носами. Она пробиралась туда, как тень, ее темный плащ сливался с ночью. В кармане у нее всегда лежали те самые мешочки с песком. В богороще, под сенью древних деревьев, она сбрасывала с себя все. Она не была принцессой, невестой, дочерью Ланнистеров и Баратеонов. Она была просто Лилит. Ее тело, напряженное от долгого сидения и сдержанных манер, жаждало движения. Она отрабатывала стойки, удары, падения, движения, которые научила когда-то Арию. Пот лился с нее ручьями, смывая, как ей казалось, часть той лжи, в которой она была вынуждена жить. В эти моменты она чувствовала связь с отцом, с его необузданной, грубой силой. И с Джоном — с его молчаливой, стоической выдержкой. Здесь она была свободна. Однажды ночью, через несколько недель после отъезда всех, ее внутреннее напряжение достигло пика. День был особенно тяжелым: напряженный разговор с леди Кейтилин о протоколе, тревожные вести с Границы от Бенджена Старка (в которых, конечно, не было ни слова о Джоне), и постоянное, гнетущее чувство, что за ней наблюдают. Ей нужно было выплеснуть эту энергию, иначе она сойдет с ума. Она выскользнула из замка и почти побежала в богорощу. Ночь была безлунной и ветреной, ветер выл в ветвях, словно разделяя ее внутреннюю бурю. Добравшись до своей заветной поляны, она сбросила плащ и с яростью принялась за упражнения. Она била по воображаемым противникам, отрабатывала уклоны, ее дыхание было тяжелым и прерывистым. Она так увлеклась, так погрузилась в свой катарсис, что не услышала приближающихся шагов. — Лилит? Голос заставил ее вздрогнуть и обернуться так резко, что она едва не потеряла равновесие. На краю поляны, его фигура едва различима в кромешной тьме, стоял Робб. На нем был простой дублет, без плаща, словно он вышел из замка спонтанно. Лилит замерла, сердце ее бешено колотилось, теперь уже от страха. Ее секрет был раскрыт. Самый главный секрет. — Робб, — выдохнула она, не в силах вымолвить больше ни слова. Он медленно подошел ближе. Его взгляд скользнул по ее вспотевшему лицу, по простой, удобной одежде, по мешочкам с песком, валявшимся у ее ног. — Я… я не мог уснуть, — тихо сказал он. — Пошел прогуляться. Услышал звуки. Подумал, может, дикий зверь… — Он не договорил, его глаза с любопытством и легким недоумением изучали ее. — Что ты здесь делаешь? Лилит почувствовала, как кровь приливает к ее лицу. Что она могла сказать? Что это уроки танцев? Он не дурак. — Я… я тренируюсь, — с трудом выдавила она, опуская взгляд. Она ждала осуждения, непонимания, гнева. Северяне, при всей их суровости, имели очень четкие представления о том, что подобает леди. Но Робб не рассердился. Он молча смотрел на нее еще мгновение, а затем тихо спросил: — Почему тайком? Его спокойный тон обезоружил ее. Она подняла на него взгляд. — Потому что… потому что этому не учат благородных дев. Потому что моя мать сочла бы это дикостью. Потому что… — ее голос дрогнул, — потому что иногда мне кажется, что я задохнусь, если еще хоть минуту буду сидеть с прямой спиной и улыбаться. Робб слушал, не перебивая. Потом его взгляд упал на мешочки. — А это для чего? — Чтобы руки были сильными, — объяснила она, чувствуя себя нелепо. — Хватка… это важно. К ее величайшему изумлению, Робб протянул руку. — Дай-ка. Она, не понимая, подала ему один из мешочков. Он сжал его несколько раз, оценивая вес. — Отец… отец как-то раз сказал, что твой отец в молодости мог одной рукой согнуть железный прут, — произнес он задумчиво. — Говорил, что в Роберте Баратеоне была сила бури. Эти слова неожиданно тронули Лилит до глубины души. Это была не критика, а попытка понять. — Он научил тебя? — спросил Робб, возвращая мешочек. — Нет. Старый оруженосец. Тайком. — Она сделала паузу, глядя на него. — Ты… ты не будешь меня отчитывать? Не расскажешь твоей матери? Робб покачал головой. В его глазах читалась не насмешка, а что-то вроде уважения. — Каждый в Винтерфелле ищет свой способ справляться с болью. Мать молится. Я работаю. Бран… Бран просто пытается выжить. А ты… — он кивнул на поляну, — ты дерешься с ветром. Кто я такой, чтобы осуждать тебя за это? Облегчение, хлынувшее на нее, было таким мощным, что у нее подкосились ноги. Она прислонилась к ближайшему дереву. — Спасибо, — прошептала она. — Но будь осторожна, — его голос снова стал серьезным. — Выходить одной ночью… это небезопасно. Даже в наших землях. Если уж тебе нужно… делай это, но убедись, что тебя никто не видит. И… — он запнулся, — если хочешь, я могу показать тебе пару приемов. Настоящих. Не только для укрепления хватки. Лилит смотрела на него с изумлением. Это было последнее, чего она ожидала. — Ты… ты бы стал учить меня? — Почему бы и нет? — он пожал плечами, и в углу его рта дрогнула тень улыбки. — Ты же будущая леди Винтерфелла. Говорят, жены лордов Севера в старину умели держать в руках не только иголку. На случай, если враг подойдет к стенам. — Он сделал паузу. — Но это будет наш секрет. Мать… она не поймет. В этот момент, стоя в темноте с человеком, который был ее женихом, но только что предложил стать ее сообщником в этом странном, запретном деле, Лилит почувствовала нечто новое. Это была не любовь, не страсть. Это было доверие. Глубокая, прочная связь, основанная на принятии ее истинного «я», со всеми ее странностями и бурями. — Хорошо, — кивнула она, и ее собственная улыбка на этот раз была искренней. — Наш секрет. Он кивнул в ответ, потом повернулся, чтобы уйти. — Не задерживайся допоздна, Лилит. Завтра нас ждут дела. Она смотрела, как он уходит, и в ее душе наступило неожиданное умиротворение. Ее тайна была раскрыта, но она не была осуждена. Она была понята. И в этом понимании, предложенном суровым северным наследником, она нашла еще один, маленький островок дома в этом новом, сложном мире, который отныне был ее судьбой. Возможно, ее будущее с Роббом Старком не будет похоже на песни, но оно могло быть построено на чести, уважении и таких вот странных, неожиданных союзах. И пока что этого было достаточно. Отношения Лилит и Робба после той ночи в богороще перешли на качественно новый уровень. Между ними возникла тайная связь, не романтическая, но глубокая и прочная — связь сообщников. Теперь их взгляды, пересекаясь за обеденным столом или во время совещания с управителями, говорили о многом: «Я видел тебя настоящей». «Я принял тебя такой». Это знание стало их общим щитом против давления условностей. Их тайные тренировки стали регулярными. Робб, как и обещал, оказался терпеливым и знающим учителем. Он не просто показывал ей приемы; он объяснял анатомию движений, физику удара, тактику. Он учил ее не просто драться, а думать как воин. — Сила — это не главное, — говорил он однажды вечером, поправляя ее хватку на деревянном тренировочном кинжале. — Главное — баланс. Умение переносить вес. Видеть слабые места в доспехах. Твой рост и легкость — твое преимущество. Ты можешь быть быстрее многих мужчин. Лилит ловила каждое его слово. Она обнаружила, что ее тайные детские уроки были лишь бледной тенью настоящего боевого искусства, которое открывал для нее Робб. Он учил ее фехтовать не как мужчину, с грубой силой, а используя ее естественные данные — гибкость, скорость, низкий центр тяжести. Он показал ей, как использовать в бою подол платья, чтобы запутать противника, как бросать горсть земли или снега в лицо, как бить в незащищенные доспехами места — подмышки, пах, горло. Во время этих тренировок они много говорили. Не как жених и невеста, а как два солдата, делящихся опытом. Робб рассказывал ей о повадках горных кланов, о тактике железнорожденных, о слабых и сильных сторонах разных видов оружия. Лилит, в свою очередь, делилась наблюдениями о южных лордах, которых она знала с детства, об их амбициях, страхах, о том, как они ведут себя под давлением. Постепенно ее интеграция в жизнь Винтерфелла становилась все глубже. Леди Кейтилин, хоть и оставалась сдержанной, начала доверять ей мелкие, но важные хозяйственные вопросы. Однажды утром она попросила Лилит помочь с организацией раздачи шерстяных одеял и продовольствия семьям из ближайших деревень, чьи запасы пострадали от ранних заморозков. Лилит взялась за дело с рвением, которое удивило даже ее саму. Она лично проверяла качество товаров, сверяла списки, беседовала с фермерами. Она видела в их глазах не только нужду, но и надежду, и понимала, что от ее решений теперь зависят реальные жизни. Это была иная сила — не физическая, а сила ответственности, и она оказалась не менее захватывающей. Во время одной из таких поездок в сопровождении Робба и небольшого отряда гвардейцев, их группа столкнулась с бандой мародеров — отщепенцев из числа горных кланов, грабивших обозы. Столкновение было коротким и яростным. Лилит, сидя на лошади, увидела, как один из разбойников, прорвавшись сквозь строй гвардейцев, устремился к Роббу с топором. Не думая, действуя на чистом инстинкте, она выхватила из ножен у седла легкую алебарду одного из стражников — оружие, с которым Робб учил ее обращаться всего несколько дней назад. Резким, точным движением она подцепила древком алебарды ногу нападавшего, когда тот замахнулся. Разбойник с грохотом рухнул на землю, и его тут же обезоружили гвардейцы. Все произошло так быстро, что многие даже не поняли, что случилось. Но Робб видел. Когда угроза миновала, он подъехал к ней. Его лицо было серьезным, но в глазах горели не гнев, а одобрение. — Быстро, — сказал он коротко. — И эффективно. Я горжусь тобой. Эти слова значили для нее больше, чем все комплименты, которые она когда-либо слышала. Это было признание ее ценности не как принцессы или невесты, а как соратницы. С Браном ее связь также крепла. Мальчик понемногу возвращался к жизни. Он начал больше говорить, хотя о падении по-прежнему молчал. Лилит, видя его тоску по прежней активности, принесла ему однажды длинный, прочный шест. — Ты не можешь ходить, — сказала она прямо, глядя ему в глаза. — Пока. Но это не значит, что ты не можешь двигаться. Мейстер Лювин говорит, что твои руки сильные. Она показала ему несколько простых упражнений с шестом, чтобы укрепить плечевой пояс и руки. Сначала Бран смотрел на шест с недоверием, но потом, из любопытства, попробовал. Вскоре эти упражнения стали его ежедневным ритуалом. Он не мог лазить по стенам, но он мог бороться с тяжестью и инерцией в своих четырех стенах. И в этой борьбе к нему возвращалась тень его былой силы воли. Однажды вечером, когда Лилит читала ему о короле-ночи, он неожиданно прервал ее. — Мне снились… вороны, — тихо сказал он. — Огромное дерево. И… трехглазый ворон. Лилит насторожилась. Это был первый намек на что-то, связанное с его комой. — Трехглазый? — переспросила она осторожно. — Он звал меня, — прошептал Бран, и в его глазах стояла туманная тоска. — Лететь. Но я не мог. Я был сломан. Лилит не знала, что сказать. Были ли это просто сны, порожденные травмой и рассказами о старых богах? Или нечто большее? Она вспомнила слова мейстера Лювина о том, что после такой травмы разум может творить странные вещи. Она просто взяла его руку и крепко сжала. — Ты здесь, Бран. Ты в безопасности. Тем временем их тайные тренировки с Роббом становились все более изощренными. Он начал приносить ей настоящий, хоть и легкий, стальной кинжал. — Дерево обманывает, — сказал он. — Оно легче и прощает ошибки. Сталь — нет. Она научит тебя уважать острие. Он учил ее не только атаковать, но и защищаться. Как парировать удары, как использовать окружающую среду — деревья, валуны, неровности земли. В одной из таких схваток, парируя его удар, Лилит поскользнулась на мокрых от росы листьях и упала. Робб мгновенно опустился рядом, его лицо выражало тревогу. — Все в порядке? — спросил он, помогая ей подняться. Она кивнула, потирая ушибленный локоть, и вдруг они оба рассмеялись. Это был простой, легкий смех, рожденный общим делом и взаимопониманием. В этот момент, глядя на его улыбающееся лицо в лунном свете, Лилит с острой ясностью осознала, что между ними зародилось нечто настоящее. Это была не та всепоглощающая, буйная страсть, что связывала ее с Джоном. Это было нечто более теплое, более устойчивое — глубокое уважение, дружба и странная, возникшая в тайне близость. Она все еще любила Джона. Его образ по-прежнему приходил к ней по ночам, заставляя сердце сжиматься от тоски. Но эта боль постепенно становилась частью ее, как шрам, который уже не болит, но всегда напоминает о ране. А рядом, в суровой реальности Винтерфелла, росло нечто новое — жизнь, которую она не выбирала, но которую училась делать своей. Однажды Робб, отложив в сторону тренировочные мечи, серьезно посмотрел на нее. — Через месяц в Винтерфелл приедут лорды из Белой Гавани и с Западных холмов, — сказал он. — Им нужно представить свою будущую леди. Они будут оценивать тебя. Многие до сих пор видят в тебе южанку, дочь Ланнистеров. — Что ты предлагаешь? — спросила Лилит, чувствуя знакомый укол тревоги. — Я предлагаю показать им не изнеженную принцессу, — его губы тронула улыбка. — А женщину, которая может постоять за Винтерфелл. Не рыцаря, конечно. Но они должны увидеть в тебе силу. Не только ума, но и духа. Ту силу, которую я вижу. И Лилит поняла, что ее тайные тренировки, ее стремление быть сильной, которое она так долго скрывала, могло стать не ее слабостью, а ее оружием. Оружием в новой битве — за уважение Северных лордов, за место под этим суровым небом, за право называть Винтерфелл своим домом. И глядя на Робба, на его уверенную позу и ясный взгляд, она знала, что сражаться в этой битве она будет не одна.