Часть 4

Следующее утро началось не с тихого шепота в богороще, а с оглушительного, пронзительного крика, который, казалось, расколол сам воздух Винтерфелла. Крик ужаса, отчаяния и неверия, прокатившийся эхом по каменным стенам. Лилит, уже одетая, замерла у двери, сердце ее бешено заколотилось. Она выбежала в коридор и увидела, как мимо нее, с лицом, искаженным всепоглощающим ужасом, промчалась Кейтилин Старк. За ней бежали служанки и мейстер Лювин. — Что случилось? — спросила Лилит перепуганную горничную. — Лорд Бран... — девушка была бледна как полотно. — Он упал... с башни... Ледяная волна прокатилась по телу Лилит. Бран. Маленький, непоседливый мальчишка, который так любил лазать повсюду. Она побежала во внутренний двор, под Первой Башней. Там уже собралась толпа. Нед Старк стоял на коленях рядом с маленьким, безжизненным на вид телом своего сына. Его могучее тело содрогалось. Робб стоял рядом, его лицо было серым. Кейтилин, рыдая, прижала голову Брана к своей груди. Воздух был густ от горя. Лилит застыла на месте. Ее взгляд, блуждая по толпе, выхватил фигуру ее матери, королевы Серсеи. Та стояла чуть поодаль. И выражение ее лица поразило Лилит. На прекрасном, холодном лице не было ни капли шока или сострадания. Была лишь... настороженность. Глубокое, сосредоточенное напряжение. Ее губы были плотно сжаты, а в зеленых глазах читалась тревога. Не тревога за жизнь ребенка, а тревога за что-то иное. И тут в памяти Лилит всплыли обрывки наблюдений. Ее мать и дядя Джейме. Их странная, почти болезненная близость. Как они обменивались взглядами, полными тайных смыслов. Их общая неприязнь к Старкам. И вчерашний день. Она сама, возвращаясь с тренировки, мельком видела, как Джейме Ланнистер выходил из Первой Башны. Он шел быстро, оглядываясь, и на его обычно насмешливом лице было странное, озабоченное выражение. Мысли неслись вихрем, складываясь в ужасающую мозаику. А если Бран не просто упал? А если он что-то увидел? Ее взгляд снова нашел Серсею. Королева что-то тихо сказала стоявшему рядом Джейме. Златогривый рыцарь склонился к ней, его поза была защитной. Это был не вид опечаленных родственников. Это был вид заговорщиков. Лилит почувствовала, как ее тошнит. Она отвернулась и, шатаясь, пошла прочь. Она почти бежала, пока не уперлась в глухую стену у старой кузницы. Прислонившись лбом к холодному камню, она пыталась загнать обратно эти догадки. «Нет, — уговаривала она себя. — Это невозможно. Это лишь мои подозрения. Никаких доказательств». Но семя сомнения было посажено. В этот день весь Винтерфелл погрузился в траур. Брана перенесли в его покои. Пиршественный зал стоял пустой. Все разговоры велись шепотом. Лилит держалась в тени. Она избегала встреч с Роббом, не в силах вынести вида его страдания, усугубленного ее собственными мыслями. Она избегала и Джона. Мысль о их вчерашнем поцелуе сейчас казалась кощунственной. Во второй половине дня, бродя по пустынным коридорам, она случайно стала свидетельницей разговора матери и Джейме. Они стояли в нише окна, так близко, что их головы почти соприкасались. — ...должны были быть осторожнее, — шипела Серсея, и в ее голосе была ярость. — Глупый мальчишка! Он мог все разрушить! — Он ничего не увидел, — голос Джейме был спокоен, но напряжен. — А даже если и увидел, то теперь уже никому не расскажет. — Успокоиться? — Серсея фыркнула. — Нед Старк не дурак. И его жена... Они могут начать задавать вопросы. — Пусть задают. Что они могут доказать? Ничего. Лилит затаила дыхание, прижавшись к стене. «Глупый мальчишка». «Он мог все разрушить». «Теперь уже никому не расскажет». Каждое слово было отравленной стрелой. Но это все еще не было доказательством. Лишь слова, вырванные из контекста. Она услышала шаги и отпрянула вглубь коридора. Серсея и Джейме разошлись, их лица снова были масками холодной учтивости. Простояв еще несколько минут, дрожа, Лилит наконец заставила себя двинуться с места. Ей нужно было увидеть Джона. Не чтобы рассказать ему о своих подозрениях — это было бы безответственно, бездоказательно и опасно для них обоих. Ей просто нужно было увидеть его. Услышать его голос. Убедиться, что в этом мире, полном внезапно сгустившейся тьмы, все еще есть что-то настоящее. Она ждала до глубокой ночи. Когда замок погрузился в тревожный сон, она накинула плащ и выскользнула из комнаты. На этот раз она шла в богорощу. К их месту. Он был уже там. Стоял у сердцедерева, его фигура в полумраке казалась особенно одинокой. Услышав ее шаги, он обернулся. Его лицо было изможденным. — Лилит, — его голос был безжизненным. — Не сегодня. Пожалуйста. Я не в состоянии... — Я знаю, — тихо сказала она, подходя ближе. — Я просто... я не могла остаться одна. Он посмотрел на нее, и в его глазах она увидела отражение собственной боли и растерянности. Горе Брана больно ударило по нему, по его семье, которая, несмотря ни на что, была и его семьей. — Как он? — спросила она, хотя уже знала ответ от служанок. — Есть какие-то вести? — Мейстер Лювин говорит, что он жив, но... — Джон сглотнул, с трудом подбирая слова. — Он не просыпается. Его душа... она ушла далеко. Может быть, слишком далеко. Лилит кивнула, чувствуя, как сжимается горло. Она хотела крикнуть ему о своих подозрениях, вывалить на него весь свой ужас. Но она сжала зубы. Нет доказательств. Лишь твоя паранойя. Не навязывай ему это. — Я видела, как Робб плакал, — тихо сказал Джон, глядя в темноту леса. — Я никогда не видел, чтобы он плакал. Даже когда мы были детьми. А леди Кейтилин... — он покачал головой. — Она как пустой сосуд. В ней ничего не осталось. — Я не знаю, что сказать, — прошептала Лилит. — Любые слова кажутся пустыми. — Они и есть пустые, — согласился он. — Ничто не поможет. Ничто не вернет его. Они стояли в тишине, и на этот раз их не связывала страсть, а объединяла общая грусть и чувство беспомощности перед лицом чужого горя. — Ты боишься? — вдруг спросила она, глядя на него. Он встретил ее взгляд. — Да. Боюсь. Боюсь, что он не проснется. Боюсь, что это навсегда изменит всех нас. Уже изменило. А я боюсь, что знаю причину, почему это произошло, — пронеслось в голове у Лилит, но она снова прогнала эту мыслю. — Держись, Джон, — сказала она вместо этого, делая шаг к нему. Он не ответил, но когда она обняла его, он не отстранился. Он просто стоял, и его молчаливая стойкость была ей опорой. Она прижалась щекой к его груди, чувствуя грубую ткань его плаща, и закрыла глаза. Здесь, в его объятиях, под взглядом древних богов, ужас отступал, сменяясь горьким, но необходимым утешением. Они не целовались в ту ночь. Не было в этом ни необходимости, ни желания. Они просто стояли, держась друг за друга, как два корабля в бушующем море, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в мире, который внезапно потерял всякую устойчивость. И когда они на рассвете расходились, Лилит унесла с собой не облегчение от рассказанного секрета, а тяжелое бремя единоличного знания. Знания, которое она не могла никому доверить. Знания, которое заставляло ее смотреть на свою мать и дядю с леденящим душу страхом и отвращением. И впервые она с ужасом подумала, что кровь, текущая в ее жилах, может быть отравлена тем же самым ядом — ядом лжи, высокомерия и готовности на все ради сохранения власти и тайн. Последующие дни в Винтерфелле напоминали жизнь в подвешенном состоянии. Замок, обычно полный жизни и шума, замер в тревожном, гнетущем молчании. Звуки смеха и музыки сменились шепотом и приглушенными шагами. Даже король Роберт, обычно такой громогласный, ходил по коридорам с понурой головой, его буйный нрав был укрощен горем друга. Для Лилит эти дни стали испытанием на прочность. Каждое утро она просыпалась с тяжелым камнем на душе — камнем подозрений, который она не могла ни с кем разделить. Она видела, как Робб, бледный и сосредоточенный, пытался нести бремя наследника, утешая мать и поддерживая отца. Видела, как Ария, обычно такая живая и непоседливая, стала тихой и замкнутой, ее глаза потеряли свой озорной блеск. И каждый раз, встречая взгляд своей матери или Джейме, Лилит чувствовала, как по ее спине пробегают ледяные мурашки. Она продолжила свои тайные утренние тренировки с Арией. Теперь они проходили в еще более мрачной атмосфере. Девочка занималась с удвоенной яростью, как будто пытаясь выплеснуть в движениях всю свою боль и страх. — Он проснется, да? — как-то утром выдохнула Ария, после того как у нее особенно хорошо получился сложный перекат. — Бран. Он же сильный. Он всегда забирался выше всех. Лилит, поправляя ее стойку, сжала губы. — Мейстер Лювин делает все, что может. А мы... мы должны быть сильными для него. — Я ненавижу эту башню, — прошептала Ария, бросая злой взгляд на темный силуэт Первой Башни, видневшийся над деревьями. — Я никогда больше не буду на нее забираться. Никогда. В этих словах был такой надрыв, что Лилит едва сдержала слезы. Она положила руку на плечо девочки. — Ты не виновата, Ария. Никто не виноват. Это... несчастный случай. Но даже произнося эти слова, она чувствовала себя лгуньей. Несчастный случай. Эта фраза отдавалась в ее ушах зловещим эхом, смешиваясь с голосом матери: «Глупый мальчишка! Он мог все разрушить!» Ее встречи с Джоном стали редкими и краткими. Они больше не целовались в лунных рощах. Вместо этого они украдкой обменивались взглядами в трапезной, или их пути на секунду пересекались в пустынных коридорах. Этого было достаточно. Взгляд его темных глаз, полный понимания и той же немой боли, был ей опорой. Он был единственным, кто знал ее настоящую, ту, что скрывалась за маской принцессы, и в эти дни маска стала невыносимо тяжелой. Однажды вечером, когда она возвращалась из богорощи после короткой, полной невысказанных слов встречи с Джоном, ее остановил Робб. Он выглядел уставшим до смерти. — Лилит, — сказал он, и его голос был хриплым от бессонных ночей. — Я хотел извиниться. — Передо мной? — удивилась она. — За что? — За... все это, — он сделал неопределенный жест рукой. — Ваш визит в Винтерфелл должен был быть праздником. А превратился в... в это. И наши... планы... — он запнулся, имея в виду их помолвку. — Я понимаю, что сейчас не до того. И я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанной... — Робб, — мягко прервала она его. — Не извиняйся. Никто не мог предвидеть того, что случилось. И я не чувствую себя обязанной. Я... я здесь. И я разделяю ваше горе. Он посмотрел на нее, и в его усталых глазах она увидела искреннюю благодарность. — Спасибо, — прошептал он. — Вы не представляете, как это для меня важно. В его словах не было страсти влюбленного, но была глубокая, теплая признательность союзника, человека, который оказался рядом в трудную минуту. И это тронуло ее больше, чем все его предыдущие учтивые ухаживания. В тот момент она почти возненавидела себя за свои тайные встречи с Джоном. Робб был таким честным, таким прямым. Он заслуживал лучшего, чем невеста, чье сердце принадлежало другому и чьи мысли были отравлены подозрениями против его собственной семьи. Решение, которое должно было изменить судьбу всего Винтерфелла, было объявлено в Главном зале. Король Роберт, его лицо омраченное горем и долгом, положил тяжелую руку на плечо Эддарда Старка. — Нед, мне нужен ты. Ты будешь моей Десницей. Без тебя в этой змеиной яме я не справлюсь. — Он помолчал, глядя на бледное лицо друга. — И я заберу твоих дочерей. Санса будет обручена с моим Джоффри, как и договорились. А младшая... пусть поживет при дворе, найдет себе подходящую партию. Лилит, стоявшая рядом с Роббом, увидела, как тот напрягся. Она сама почувствовала удар в сердце. Эддард — Десница? Санса и Арья уезжают? Это означало, что Винтерфелл лишится своего господина и двух его дочерей. И это означало, что она, Лилит, останется здесь. Одна. Невеста Робба, который теперь должен был стать Правителем Винтерфелла вместо отца. Взгляд Неда Старка был тяжелым, полным внутренней борьбы. Он смотрел на Кейтилин, на Робба, на пустой стул, где всегда сидел Бран. — Твоя воля — закон, Ваше Величество, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала безмерная усталость. — Я исполню свой долг. В следующие дни замок превратился в муравейник. Готовились к отъезду короля, нового Десницы и юных Старков. Лилит наблюдала за этим, чувствуя себя одновременно и участницей, и посторонней. Ее собственная судьба была решена — она оставалась. Но это решение теперь отягощалось новой реальностью. Ее прощание с Арьей было особенно горьким. Девочка вцепилась в нее в слезах. — Я не хочу уезжать! Я хочу остаться с тобой! Я хочу учиться! Лилит, присев на корточки, обняла ее. — Ты будешь учиться, — прошептала она ей на ухо так, чтобы никто не слышал. — Там, в Королевской Гавани, другие учителя. Наблюдай. Запоминай. Держи свой деревянный меч наготове. И помни — какой бы далекой я ни была, я всегда буду твоим союзником. Ария всхлипнула и кивнула, сжимая в кармане маленький заточенный камень — подарок Лилит на память. С Сансой прощание было более сдержанным. Девочка сияла от счастья, предвкушая жизнь при дворе и брак с прекрасным принцем. Лилит пожелала ей удачи, зная, что та даже не подозревает, в какой змеиный клубок отправляется. Но самая тяжелая часть была впереди. Отъезд королевского каравана совпадал с другим, менее помпезным, но не менее значимым — уходом отряда на Стену во главе с Бендженом Старком. Среди новобранцев Ночного Дозора был и Джон Сноу. Тени сгущались над Винтерфеллом, окрашивая гранитные стены в глубокие синие тона. Воздух был наполнен горькой свежестью предстоящей разлуки. Завтра королевский караван увезет Эддарда Старка, Сансу и Арью в Королевскую Гавань, а на рассвете Бенджен Старк поведет свой отряд на Стену. И Джон Сноу будет среди них. Лилит стояла у окна своих покоев, глядя на последние проблески заката. Ее сердце было тяжелым свинцом. Все было решено, судьбы назначены. Она — невеста Робба, будущая леди Винтерфелла. Он — новобранец Ночного Дозора, обреченный на вечный холод. Но одна мысль гнала кровь быстрее: они договорились о встрече. Последней. Она накинула темный, неприметный плащ и, как тень, выскользнула из покоев. Замок был погружен в тревожную полудрему, все были заняты последними сборами. Она знала, куда идти — в самую глухую часть богорощи, к старому, полуразрушенному охотничьему домику, который они однажды случайно обнаружили вместе. Он уже был там. Стоял, прислонившись к грубой каменной стене домика, его фигура вырисовывалась в сгущающихся сумерках. Увидев ее, он выпрямился. Ни слова не было сказано. Они просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде был целый океан невысказанной боли, тоски и прощания. — Я боялся, что ты не придешь, — наконец нарушил молчание Джон. Его голос был низким и немного хриплым. — Я обещала, — просто ответила Лилит, останавливаясь в двух шагах от него. Близко, но все еще недостаточно, чтобы коснуться. — Завтра... — он начал и замолчал, не в силах договорить. — Знаю, — она прошептала. — Не говори. Давай... давай просто представим, что этой ночи не будет конца. Что завтра не наступит. Он горько усмехнулся. — Ты думаешь, это поможет? — Нет, — честно призналась она. — Но это все, что у нас есть. Они вошли внутрь домика. Было темно, пахло пылью, прелыми листьями и старой древесиной. Лунный свет, просачивавшийся сквозь щели в стенах, выхватывал из мрака их лица. Они сели на грубую деревянную скамью, плечом к плечу, и начали говорить. Обо всем и ни о чем. О первом дне, когда она приехала в Винтерфелл. О их встречах в богороще. О тихих разговорах, когда они открывали друг другу свои души. Они избегали тем о будущем, о Роббе, о Стене. Они просто вспоминали. И с каждым воспоминанием боль в груди становилась острее, а неизбежность разлуки — невыносимее. — Помнишь, как ты учил Арию драться, а я за вами подглядывала? — с слабой улыбкой спросила Лилит. — Помню, — уголки его губ дрогнули. — А помнишь, как ты в первый раз показала мне те самые мешочки с песком? Я тогда подумал, что ты самая удивительная женщина на свете. Принцесса, которая тайно тренируется, как солдат. — А я подумала, что ты единственный, кто не смотрит на меня как на диковинку или политический актив, — тихо сказала она. Они снова замолчали. Тишина была густой, наполненной биением их сердец. Лилит чувствовала тепло его плеча через ткань плаща. Она смотрела на его профиль, освещенный лунным светом, и знала, что никогда больше не увидит его таким — близким, живым, ее. — Джон, — прошептала она, и ее голос дрогнул. Он повернулся к ней. Его темные глаза в полумраке казались бездонными, полными той же агонии, что разрывала и ее изнутри. — Лилит, — он произнес ее имя как молитву и как проклятие. Она подняла руку и коснулась его щеки. Его кожа была горячей под ее холодными пальцами. Он замер, его дыхание перехватило. — Я не хочу прощаться, — выдохнула она, и слезы наконец потекли по ее щекам. — Я не могу. — Мы должны, — его голос был прерывистым. Он покрыл ее руку своей, прижимая ее ладонь к своей щеке. — Ради Робба. Ради нашей чести. Ради... нашего долга. — К черту долг! — страстно прошептала она. — К черту честь! На одну эту ночь. Подари мне эту ночь, Джон. Подари мне одно воспоминание, которое я смогу пронести через всю оставшуюся жизнь. Одну правду в мире лжи. Он смотрел на нее, и она видела, как рушатся последние защитные стены в его глазах. Видела борьбу, боль и, наконец, полную, безоговорочную капитуляцию. Он не сказал ни слова. Он просто наклонился. Их губы встретились. Этот поцелуй был не таким, как прежде. Не нежным и не робким. Не страстным и не яростным. Это был поцелуй-прощание. Поцелуй, в котором была вся горечь мира, вся боль неизбежной разлуки и вся отчаянная, безнадежная любовь, которой им было отказано. Это был поцелуй, который говорил обо всем, что они не смогут сказать, о всех годах, которые им не суждено провести вместе, о всех мечтах, которые никогда не сбудутся. Лилит вцепилась пальцами в его волосы, прижимаясь к нему, стараясь впитать в себя каждое ощущение — вкус его губ, запах его кожи, твердость его мышц под ее руками. Она плакала, и ее слезы смешивались с их поцелуем, делая его соленым, как море, разделявшее их будущее. Джон держал ее так крепко, словно хотел сломать, обнимал так сильно, словно пытался вдавить в себя, чтобы взять с собой. Его поцелуй был и мольбой, и прощением, и обещанием, и отречением. Когда им наконец пришлось оторваться, чтобы перевести дух, они остались стоять, прижавшись лбами друг к другу, их дыхание сплеталось в такт. — Я буду любить тебя всегда, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Даже на краю света. Даже в вечном холоде. Всегда. — А мое сердце навсегда останется с тобой, — ответила она, сжимая в кулаке складку его плаща. — Никакой титул, никакой брак, никакая стена не смогут этого изменить. Он снова поцеловал ее, быстрее, отчаяннее, как будто боялся, что рассвет наступит раньше времени. Потом мягко высвободился из ее объятий. — Мне нужно идти, — сказал он, и его голос снова стал твердым, каким он должен был быть для человека, идущего на Стену. Она кивнула, не в силах говорить. Он посмотрел на нее в последний раз, его взгляд был полон такой любви и такой боли, что она почувствовала, как ее сердце разрывается на части. Потом он развернулся и вышел из домика, растворившись в ночи. Лилит осталась одна в темноте, все еще чувствуя на губах жгучий след его поцелуя. Она упала на колени и, наконец, позволила себе тихо, безнадежно рыдать. Она знала, что это действительно конец. Но у нее теперь было это — прощальный поцелуй, который будет греть ее в долгие, холодные годы, что ждали ее впереди в стенах Винтерфелла. И память о любви, которая была такой же настоящей и горькой, как полынь, и такой же вечной, как лед на Стене. На следующее утро у ворот Винтерфелла царило двойное прощание. С одной стороны выстраивался королевский караван — богатые повозки, сверкающие доспехи гвардейцев, развевающиеся знамена. Роберт, Серсея, Джоффри, Мирселла и Тирион уже заняли свои места. Рядом с королевской семьей стоял Эддард Старк в дорожной одежде, его лицо было каменной маской. Санса, сияющая в новом платье, с нетерпением смотрела на Джоффри. Арья, бледная и хмурая, за спиной отца сжимала в руке тот самый камень. С другой стороны, у скромных ворот для слуг, собрался маленький, мрачный отряд. Бенджен Старк, несколько братьев Ночного Дозора в черном и группа новобранцев. Среди них, с непроницаемым лицом, стоял Джон. Он смотрел не на уезжающих родственников, а куда-то вдаль, на северную дорогу. Лилит стояла на ступенях Главного зала рядом с Роббом и леди Кейтилин. Она чувствовала, как рука Робба лежит на ее локте — жест поддержки и притязания одновременно. Она была его теперь. Частью Винтерфелла, который он должен был защищать. Королевский караван тронулся первым. Лилит встретилась взглядом с Серсеей. Королева холодно кивнула, ее взгляд говорил: «Не подведи нас». Затем ее глаза на мгновение скользнули по Джону, и в них мелькнуло что-то неуловимое — презрение? облегчение? — прежде чем она отвернулась. Повозка с Эддардом, Сансой и Арьей двинулась следом. Арья, высунувшись из окна, смотрела на Лилит, и ее взгляд был полон немого вопроса и тоски. И наконец, когда пыль от королевского каравана еще не улеглась, заскрипели колеса повозки Бенджена Старка. Отряд черных братьев двинулся на север. Лилит не могла отвести глаз от прямой спины Джона. Он не обернулся. Ни разу. Когда последний всадник скрылся из виду, наступила оглушительная тишина. Винтерфелл опустел. Остались лишь Робб, ставший Правителем Севера, его мать, погруженная в свое горе, маленький Бран в коме, маленький Рикон, не понимающий происходящего, Теон Грейджой... и она. Лилит Баратеон. Невеста Правителя Севера. Робб тяжело вздохнул. Его рука все еще лежала на ее руке. — Они уехали, — произнес он тихо, и в его голосе прозвучала тяжесть ответственности, которая теперь легла на его плечи. — Теперь только мы. Лилит посмотрела на него, затем на опустевшие ворота, за которыми остались ее прошлое, ее любовь и часть ее души. Потом она перевела взгляд на суровые стены Винтерфелла, на Робба, на леди Кейтилин. Это был ее дом теперь. Ее судьба. И ей предстояло научиться жить в нем с сердцем, разорванным между долгом и потерянной любовью, и с тайной, которая могла сжечь ее изнутри. Она сделала глубокий вдох холодного северного воздуха. — Да, — ответила она так же тихо. — Теперь только мы.