Часть 1.

Вечер опустился на особняк Домёдзи. Сквозь огромные окна комнаты Цукасы пробивался мягкий свет фонарей, отражаясь в хрустале и мраморе. Тишина стояла глухая — даже ветер не решался нарушить её. Цукаса сидел на диване, небрежно расстёгнув рубашку, опершись локтями о колени. На лице застыла усталость, не физическая — душевная. Он смотрел в пустоту, но внутри него бушевал шторм. Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Окавахара Шигеру — стройная, красивая, но с глазами, в которых уже давно не было того дерзкого блеска, что был при их первой встрече. — Цукаса… — её голос дрожал, — можно я войду? Цукаса поднял взгляд. — Ты уже вошла, Шигеру, — тихо сказал он. Она закрыла за собой дверь, подошла ближе, скрестив руки за спиной. — Ты всё время такой холодный. Даже сейчас, когда мы почти жених и невеста. Цукаса тяжело вздохнул и отвернулся. — Почти — ключевое слово. Шигеру подошла ближе, опустилась на колени перед ним. — Я старалась, Цукаса. Я правда старалась быть той, кого ты сможешь полюбить. Я не хуже Макино. Я… даже веселее, честнее. Почему? Почему она, а не я? Цукаса долго молчал, потом, наконец, поднялся. Подошёл к окну, глядя на ночной город. — Шигеру, ты замечательная. И, возможно, любой парень был бы счастлив быть с тобой. Но… — он повернулся к ней, и в его глазах сверкнула боль, — я не могу заставить себя любить кого-то другого. — Ты всё ещё думаешь о ней? — прошептала Шигеру. — Каждую чёртову минуту. Он провёл рукой по волосам, пытаясь скрыть, как сильно его трясёт. — Я пытался. Правда. Но Макино — это… это не просто девчонка, понимаешь? Она как… воздух. Если её нет, я не могу дышать. Шигеру поднялась, сделала несколько шагов к нему. — А я тогда кто, Цукаса? Что я для тебя? Цукаса опустил глаза. — Ты — человек, которому я причинил боль. И мне за это стыдно. Эти слова стали последней каплей. Шигеру вдруг шагнула вперёд, толкнула его в грудь. — Стыдно?! Только это? — крикнула она. — Мне больно! Я люблю тебя, глупый! Неужели ты не видишь?! Шигеру, отвернувшись спиной к Цукасе, подошла к окну, нервно сжимая подол лёгкого халата. Она снова повернулась к Цукасе — в её глазах читалась решимость, смешанная с отчаянием. Шигеру: — Почему, Цукаса?.. Почему я всё ещё чужая для тебя?.. Я ведь стараюсь… (слабо усмехается) Может, я просто должна заставить тебя полюбить меня? Цукаса поднял взгляд. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то вроде боли. Цукаса: — Шигеру… Шигеру (шагнув ближе): — Ты ведь даже не смотришь на меня… Ни разу по-настоящему не посмотрел! (голос срывается) Я красивая, я стараюсь быть рядом, я делаю всё, что от меня ждут! Но почему ты всё ещё… с ней? Он отвёл взгляд, тяжело вздохнул. Цукаса: — Потому что всё, что я делаю — это пытаюсь забыть её. Но… не могу. (посмотрел ей прямо в глаза) Я люблю только Макино. И даже если это причиняет тебе боль, я не стану лгать. Шигеру замирает. На секунду — только тишина и дыхание двух людей. Потом она резко подходит ближе, сжимая его за воротник. Шигеру (в отчаянии): — Тогда ненавидь меня! Сделай хоть что-нибудь, чтобы я не чувствовала себя так унизительно! Она дрожала, сдерживая слёзы, и всё же толкнула его в грудь. Цукаса не сопротивлялся — просто стоял, позволяя ей выплеснуть всё, что накопилось. Цукаса (тихо): — Если тебе станет легче — бей. Кричи. Ненавидь меня, если хочешь. (опускает голову) Но не заставляй меня притворяться. Шигеру замерла. Её руки дрожали, губы искривились от боли, и, наконец, она начала бить его кулаками в грудь — быстро, неровно, с отчаянной слабостью. Шигеру (сквозь слёзы): — Почему… Почему не я?.. С каждым ударом её движения становились мягче, слабее. И вскоре она просто опустила руки, уткнувшись лбом ему в плечо. Цукаса осторожно положил ладонь ей на спину. Он не говорил ничего — просто смотрел в одну точку, в потолок, словно пытался спрятать за этим взглядом всю боль. Цукаса (шепотом): — Прости, Шигеру. Ты не заслужила этого. Она тихо всхлипнула. Шигеру: — Знаешь… ты всё равно дурак. (улыбается сквозь слёзы) Но, наверное, именно за это Макино и любит тебя. Хорошо... я сдаюсь. Но пусть бережёт твоё сердце, слышишь? Оно ведь хрупкое, как бы ты ни строил из себя железного. И вышла из комнаты, оставив Цукасу одного — с пустотой, гулкой, как весь этот особняк. Он долго лежал, глядя в потолок, не мигая. И шепнул еле слышно: — Макино… где бы ты сейчас ни была… я всё равно выберу тебя.