Часть 2

      Тихое, хрустальное позвякивание колокольчика над дверью было единственным звуком, нарушавшим густую, медовую тишину предрассветного часа в лавке «Сны и Странности». Воздух здесь был плотным и насыщенным, пах старыми книгами, засушенными травами, пылью дальних дорог и едва уловимым, сладковатым ароматом чего-то, чего нельзя было найти в мире за ее стенами. Элайя, владелица лавки, не поднимая глаз от кропотливого разбора засушенных лунных трав, чьи лепестки мерцали призрачным серебром даже в тусклом свете лампы, уже знала, кто вошёл. Только один человек посещал её в этот призрачный час, когда граница между ночью и утром была тоньше паутины. В дверях, затененный косяком, стоял мужчина в длинном, промокшем от ночной влаги плаще. Его лицо, испещренное морщинами усталости, было серым и измождённым, а под глазами залегли тёмные, почти синячные тени бессонницы. Его звали Лео. Он молча, с движением, отточенным отчаянием, протянул горсть разношерстных монет. Его пальцы, обычно твердые и уверенные, теперь слегка, но предательски дрожали, выстукивая немой марш терзающей его тревоги. — Снова кошмар? — мягко спросила Элайя, ее голос был низким и бархатистым, словно вобравшим в себя тишину лавки. Она отложила пинцет и подошла к стене, уставленной причудливыми склянками, в которых клубились и переливались туманные субстанции всех оттенков сумерек. — Один и тот же, — его голос проскрипел, как ржавая петля. — Преследует уже неделю. Каждую ночь. Бесконечный коридор… и чудовище из теней, которое не разглядеть. Я бегу, сердце колотится о ребра, и вдруг… я спотыкаюсь. Падаю. И в самый миг, когда оно настигает, я просыпаюсь. В холодном поту. С ощущением, что я вот-вот умру.       Элайя кивнула, ее взгляд скользнул по знакомым склянкам. Она была одной из немногих, хранительницей забытого знания о истинной природе снов. Они не были просто случайными картинками, порожденными мозгом. Нет. Сны были особой реальностью, тонкой, эфемерной материей, которую ткали, лепили и направляли особые, невидимые для большинства существа — Онирики. Маленькие, полупрозрачные создания, похожие на причудливую помесь хамелеона и светлячка, наделенного искрой разума. Они питались чистыми эмоциями сновидцев, а в обмен плели из этой энергии причудливые миры снов. Бурная радость рождала яркие, феерические видения; тихая грусть — меланхоличные пейзажи; а страх, необузданный и дикий, — порождал кошмары. А уж какую именно эмоцию выбрать на «обед», решал сам Онирик, руководствуясь своей собственной, не всегда понятной людям логикой.       Она молча провела Лео в заднюю комнату, место, больше похожее на кабинет алхимика или обсерваторию. Здесь стояло единственное кресло, старое, кожанное, с откидной спинкой, напоминающее зубоврачебное, и пахло не травами, а озоном и статическим электричеством. Пока Лео, покорный и обессиленный, погружался в полудрёму под её монотонные, похожие на заклинание напевы, Элайя зажгла аромалампу с сандалом и миррой. Затем, с привычным движением, она надела свои особые очки — тяжеловатые, с медной оправой, в которую были вправлены линзы, выточенные из осколков падающих звёзд. Они позволяли видеть невидимое, проникать взглядом в самую ткань мира снов.       И комната преобразилась. Обычный воздух заискрился, заплелся тончайшими, мерцающими серебряными и золотыми нитями. Это была ткань сна, энергетический гобелен, который плелся прямо здесь и сейчас. И прямо над спящим Лео, в самом эпицентре этого сияния, копошилось небольшое существо с большими, фасеточными, как у мотылька, глазами. Его полупрозрачное тельце должно было переливаться всеми цветами радуги, мягко pulsating в такт эмоциям спящего. Но что-то было ужасно не так. Вместо того чтобы аккуратно, словно шелковую нить, собирать страх Лео и преобразовывать его в безопасный сюжет, существо вело себя как одержимое. Оно жадно, с судорожными спазмами, хватало целые, черные, колючие клубки тёмных нитей и, не перерабатывая, не очищая их, с силой вплетало обратно в формирующийся сон, делая кошмар ещё гуще, еще удушающее. Его собственное тельце потемнело, стало цвета застывшей грязи и покрылось мелкими, похожими на паутину трещинками, из которых сочилась липкая темнота. А в его больших глазах плясали отблески чужой, ненасытной паники, словно оно само стало пленником этого кошмара.       Элайя сжала губы. Это было заражение. Классический и опасный случай. Онирик, словно слабый организм, отравился неочищенным, диким, патологическим страхом. Возможно, перебрав эмоций у другого, глубоко травмированного сновидца, чьи собственные защитные барьеры были разрушены. Теперь бедное создание само стало источником заразы, генератором кошмара, не в силах остановиться, заколдованным в бесконечном цикле пожирания и извержения тьмы. — Тише, маленький, тише, — прошептала она, ее голос прозвучал как порыв свежего ветра в этом застоявшемся ужасе. Она осторожно, с бесконечной нежностью, протянула руку в сияющее, но больное энергетическое поле.       Существо, почувствовав вторжение, испуганно дёрнулось и зашипело, обнажив крошечные, но острые, как иглы, зубы. Оно больше не видело в ней целительницу и помощницу, а лишь очередную угрозу в своем искаженном мире. Элайя не отступила. Медленно, с хирургической точностью, она достала из складок своего платья маленький, идеально ограненный кристалл, наполненный мягким, успокаивающим, лунным светом — дистиллированной, чистейшей энергией безмятежного спокойствия. Онирик, привлечённый чистым, нетронутым сиянием, замер. Его судорожные движения прекратились. Тёмные, замутненные глаза расширились, уставившись на кристалл. И в их глубине, на одно драгоценное мгновение, мелькнул проблеск прежнего, ясного разума — тень того самого существа, чьим предназначением было дарить сны, а не кошмары.       Элайя поймала этот миг. Она была готова. Легким, почти невесомым движением, она коснулась кристаллом его лба, прямо между огромных глаз.       Раздался тихий, чистый звук, похожий на щелчок хрустального бокала. И тут же тёмная, липкая пелена, будто живая, стекает с существа, как грязь под струёй чистой воды. Его тельце снова стало прозрачным, сияющим, засветилось ровным, умиротворяющим голубоватым светом, словно летнее небо на рассвете. Оно издало слабый, похожий на вздох писк и устало, безвольно упало ей на ладонь, слабо вибрируя, словно моторчик засыпающего котенка. На кресле Лео вздохнул — глубоко, полной грудью, так, как не делал, наверное, всю неделю. Морщины на его лице разгладились, а в уголках губ появилось расслабленное, почти улыбающее выражение. Теперь его сон был под надёжной охраной исцеленного хранителя.       Элайя сняла очки. Реальность снова сомкнулась вокруг нее. В обычном мире над спящим мужчиной ничто не висело. Только пылинки, золотые и ленивые, танцевали в луче утреннего солнца, что наконец-то пробилось сквозь щели в ставнях и легло на пол теплым прямоугольником. Она улыбнулась, глядя на излеченное существо, которое теперь дремало, устроившись у неё на плече, словно маленький, светящийся нарост. Ещё один маленький, безымянный герой незрикого фронта был спасён. И ещё один человек, Лео, получит шанс увидеть в своих снах не только надвигающиеся тени, но и долгожданный, ясный свет. А она знала — скоро колокольчик над дверью позвонит снова, чтобы возвестить о новом пациенте, чьи сны требовали исцеления.