Часть 3

      Мир для Маши сузился до размеров комнаты. Не просто комнаты, а некоего герметичного саркофага, где воздух был спертым и густым, словно сироп. Вернее, даже не всей комнаты, а того пространства между замусоренной кроватью и потолком, которое она изучала часами, лежа в неподвижном оцепенении. Бежевая, когда-то, наверное, белая штукатурка была испещрена сетью трещин, складывавшихся в причудливые и абсолютно неуютные узоры. Она знала их все наизусть, как карту собственного небытия: вот здесь, у люстры, извивался дракон с обломанным крылом; чуть левее — расплывчатые очертания карты несуществующего, никем не посещаемого острова; а прямо над изголовьем, в месте, где сходились две трещины, угадывалось чьё-то вечно грустное, одноглазое лицо, ставшее её немым собеседником.       Тихий, но настойчивый писк будильника на тумбочке она услышала в семь утра. Сейчас же стрелки показывали без двадцати три. Она проснулась тогда, с первыми лучами, пробивавшимися сквозь щели в шторах, и с тех пор лежала, ощущая, как тяжёлая, вязкая и липкая смола медленно, но неотвратимо наполняет её изнутри, вытесняя всё живое. Каждая, даже самая простая мысль, давалась с нечеловеческим усилием, будто её приходилось тащить на себе сквозь густой, заболоченный бурелом. «Встать. Нужно встать, поесть, принять душ. Люди делают это каждый день». Но между самой мыслью, её осознанием и физическим действием лежала непроходимая, зияющая пропасть, заполненная ватой, свинцом и ледяным безволием.       Она медленно, с трудом, как глубоководное животное, совершающее неестественное для себя движение на суше, перевернулась на бок. Простыня была холодной и мятой. Свет из окна, даже приглушенный плотными портьерами цвета выцветшей хаки, резал воспалённые, невыспавшиеся глаза. Он был не живительным, а навязчивым, агрессивным, он безжалостно подчёркивал серость и пыль, осевшую толстым слоем на всех предметах, на книжных полках, на рамке с фотографией, где она смеялась с растрёпанными на ветру волосами. Теперь эта улыбка казалась маской, надетой кем-то другим. На прикроватном столе стояла кружка с недопитым чаем, на поверхности которого плавала радужная, маслянистая плёнка. Вчерашняя. Или позавчерашняя? А может, и вовсе с прошлой недели. Время потеряло свою линейность, свои границы, оно слиплось в единый, бесформенный и тягучий ком, лишенный смысла и ритма. Дни потеряли свои имена — Понедельник, Среда, Суббота — став просто чередой одинаковых, мучительно долгих часов, отмеряемых тиканьем часов в гостиной.       Силой воли, собранной по крупицам, по песчинкам, со дна своего опустошённого существа, она откинула одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг кожу, покрытую мурашками. Ноги были ватными, чужими и абсолютно непослушными. Спустив их на прохладный паркет, она несколько минут просто сидела, сгорбившись, глядя в одну точку на ковре, где затаился причудливый узор, похожий на спираль. Она собирала энергию, концентрировала остатки жизненной силы для следующего, казалось бы, элементарного движения — чтобы подняться и пойти на кухню. Это был настоящий подвиг, на который у обычного человека уходили доли секунды.       В голове, как заезженная, прыгающая пластинка, крутилась одна и та же, отполированная до блеска мысль: «Всё бессмысленно». Она была фундаментом, на котором теперь покоилось её существование. Приготовление еды — бессмысленно, ибо еда не приносила вкуса, а лишь утоляла навязчивый голод. Мытьё посуды — бессмысленно, ибо завтра она запачкается снова. Разговоры с людьми — особенно бессмысленны. Их жизнь, яркая и шумная, кипела где-то там, за звуконепроницаемыми стенами этой комнаты-склепа. Они куда-то спешили, строили планы, хотели новых телефонов, повышений, влюблялись, ссорились. А её мир был герметично запечатан, как консервная банка. Их бодрые, полные неведомых ей забот голоса в телефонной трубке звучали как сигналы с другой, враждебной или просто непостижимой планеты — громко, непонятно и раздражающе до физической тошноты.       Она всё же доплелась до кухни, её босые ноги шлёпали по холодному полу. Открыв холодильник, она увидела внутри почти пустоту: пачку масла, банку с солёными огурцами и одинокую баночку с йогуртом, на которой красовался яркий, ядовито-жёлтый стикер «СРОК ГОДНОСТИ ИСТЁК 3 ДНЯ НАЗАД». Это вызвало у неё не удивление, не досаду, а лишь слабую, кривую, горькую улыбку. Было даже символично. Ироничная подпись под её нынешним состоянием. Она закрыла дверцу, и гулкий звук эхом разнёсся по тихой квартире. Она налила себе стакан воды из-под крана. Вода была тёплой, безвкусной и пахла хлоркой.       Обратный путь в комнату показался марафонской дистанцией, восхождением на Эверест. Каждый шаг отнимал последние силы. Она снова рухнула на кровать, и знакомая, тяжёлая волна немого, бессильного отчаяния накатила с новой, сокрушительной силой. Это было не острое горе, не ярость, не слёзы. Это была тихая, всепоглощающая, тотальная пустота. Физическое ощущение, что внутри тебя — огромный, безвоздушный, чёрный космос, где гаснут одна за другой даже самые яркие звёзды, и не рождаются новые. Иногда, в первые дни, ей казалось, что она вот-вот заплачет, что подступивший к горлу ком выльется в рыдания, но щёки оставались сухими. Слёзы, казалось, тоже иссякли, испарились вместе с остальными чувствами — радостью, любопытством, надеждой. Осталась только тяжёлая, серая, как бетон, бесчувственность, которая была больней и страшней любой острой боли.       Чтобы хоть как-то отвлечься, она взяла с тумбочки книгу — когда-то любимый, зачитанный до дыр роман, корешок которого был перетянут изолентой. Но буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова, не неся никакого, даже самого простого смысла. История о чьих-то страстях, приключениях, о борьбе и победах казалась теперь невероятно глупой, наигранной и детской. Какая наивная ерунда. Она с отвращением отбросила книгу в сторону, и та с глухим, обиженным стуком упала на пол, страницы веером распахнулись на главе под названием «Новая Надежда».       В кармане её мятого халата внезапно зазвонил телефон, заставив её вздрогнуть. На экране, ярким пятном в полумраке комнаты, светилось имя «Мама». Маша смотрела на вибрирующий аппарат, словно на заведённую, шипящую гранату. Она знала, что мама волнуется, что скажет своим ласковым, но таким далёким голосом: «Доченька, ты как? Вышла на прогулку? Поела ли? В аптеку сходила?» И ей придётся лгать. Лгать бодрым, фальшивым, деревянным голосом, который звучал бы так нелепо и жалко в этой давящей, поглощающей всё тишине. Она представила этот разговор во всех деталях — свой притворный, натянутый энтузиазм, её беспокойство, которое всё равно просочится сквозь miles и тысячи километров проводов, её советы «взять себя в руки» и «выпить витаминки» — и её охватила такая тоска, такое удушье от безысходности, что стало физически трудно дышать. Звонок стих, отзвенев в пустоте. На экране появилось уведомление о пропущенном вызове. И ещё одно. И ещё. Потом пришло смс: «Малыш, перезвони, когда сможешь. Я волнуюсь. Целую».       Она снова уставилась в потолок. Грустное лицо из трещин теперь казалось её единственным и самым точным отражением. Мысль о том, что так будет всегда, что завтра, послезавтра, через месяц, через год она будет так же лежать в этой же самой кровати и смотреть в этот же самый потолок, была самой страшной, самой парализующей. Не было ни света в конце тоннеля, ни надежды на изменение, ни веры в «потом станет лучше». Был только этот комнатный вакуум, эта безвременная петля, этот день сурка без намёка на саму возможность выхода. Это был не ад с огнём и смолой, а нечто худшее — чистилище из тишины, пыли и собственного распада.       Она закрыла глаза, пытаясь хотя бы уснуть, чтобы ненадолго, на пару часов, сбежать от самой себя, от этого гнетущего присутствия не-жизни в собтельном теле. Но сон, этот последний приют, не шёл. Он был таким же недосягаемым, как и всё остальное в этом новом, плоском, двумерном мире, где не было красок, звуков, вкусов и чувств. Только тяжёлое, мертвенное спокойствие, под тонкой коркой которого тлел холодный, бездымный пепел отчаяния. И тишина. Оглушительная, вселенская тишина, которая не была отсутствием звука, а была живым существом, кричащим изнутри её самой, заполняющим собой каждую клеточку, каждый уголок её запечатанного мира.