Часть 16

Я проснулась в больничной палате. Из разных углов помещения на меня были направлены видеокамеры, а рядом сидел преподаватель по ИВ. — Доброе утро, Лэсли. Я попыталась присесть, но руки оказались привязаны ремнями, а в обеих руках торчали иглы. Судя по общей слабости в организме, в капельницах был транквилизатор. «Спасибо, что не цианид…» — мрачно подумалось мне. — Прости за эти условия… При уцелевшем БПО мы бы обошлись старой доброй подпиской о неразглашении, но теперь этого не достаточно. Нужно, чтобы ты сама не хотела разглашать доверенные тебе тайны. Ты много сделала, и это немного жестоко, но нам нужны гарантии. Поэтому я здесь: среди всех выживших, по-видимому, только я контактировал с тобой достаточно, чтобы хотя бы под действием успокоительного ты меня послушалась… До меня трудно доходил смысл его слов. Он наклонился ближе ко мне и посмотрел в глаза. — Ты не считаешь никого из БПО виноватым перед тобой, поэтому тебе не за что мстить и незачем искать нас. Ты сама по себе теперь и хочешь жить обычной жизнью, не афишируя свои способности. Разумеется, если ты столкнёшься с кем-то из одарённых в будущем, то не станешь использовать свой особый талант против нас. То, что произошло вчера на базе, потрясло тебя. Теперь ты хочешь забыть об этом. После того, как я выйду из этой палаты, ты не будешь ни с кем обсуждать всё, что связано с существованием БПО, а также забудешь все имена сотрудников и одарённых, что тебе известны. Я кивнула, всё ещё пытаясь понять, не сплю ли я. Это было слишком похоже на сцену из какого-то ужастика, где душевнобольного человека опрашивает психотерапевт… Повторив то же самое ещё несколько раз, преподаватель в чём-то удостоверился и кивнул самому себе. — Почему вы не хотите, чтобы я помнила? Он взял что-то с тумбы рядом с моей койкой. Это была толстая папка, похожая на те, в которых нам давали тесты на начальных курсах. Однако, на этой не было эмблемы. — БПО больше нет, но у тех, кто выжил, есть обязательства. В их числе — позаботиться о сохранении секретности. Вооружённые силы Франции позаботились об уничтожении физических подтверждений нашей работы, а за нами осталась информационная безопасность. — Он посмотрел на свою папку, словно вспомнил о её существовании. — В прочем, именно тебе не о чём беспокоиться: ты отлично устроилась. В этой папке все твои документы, информация об обучении в интернате… Также документы на усыновление, оформление которых окончилось пару дней назад. Поздравляю, мадемуазель Лафот. С этими словами он нажал какую-то кнопку около моей головы и вышел. Я отключилась почти мгновенно. Мне снилась Мартиша, пронизанная лозами Гектора, и шквал огня, выпущенный в мою сторону. Она ослушалась, а ведь я очаровала её незадолго до этого… Я знала, что сила моего очарования зависит от ориентации. Жаль, я не могла воздействовать на любого одинаково сильно, как Хёнвон. Он тоже был в моём сне: тощий парень, возлагающий розы на могилу Вонхо… Запертая в этом сне, я ничего не могла сделать. Впрочем, как и в жизни. Очнувшись снова, я была уже в другой палате. Здесь пахло цветами и не было камер, а мои руки больше не были привязаны. Однако, папка на тумбе всё ещё была. Повернув голову в другую сторону, я увидела сидящего в кресле Вонхо. В этот раз моя поехавшая крыша нарисовала его с нормальным цветом лица, в той самой одежде что была на нём в новогоднюю ночь. Забавно, что даже моё сумасшествие не думает, что он может любить меня или хотя бы обнять, узнав, что я жива и здорова. Его взгляд был холоден, а руки сложены на груди. Словно это была очередная тренировка, и он был мной недоволен… Прежде чем я решила, стану ли говорить со своей галлюцинацией, вошла медсестра. Она кивнула мне, а затем посмотрела на кресло. — Месье Шин! Вы что провели здесь всю ночь? Я снова посмотрела на Вонхо, а он обратился к медсестре. — Оставьте нас. Женщина тут же вышла, а я присела. — Ты… Ты действительно жив! Он усмехнулся: — А что, я был так похож на труп? Я кивнула. — Бледная кожа, низкая температура, отсутствие пульса? — Ну, да… — И ты раньше такого не видела? Подумай… Я покопалась в своей памяти и… «Ну, конечно! Тот день на крыше, когда я нашла его совсем холодным». Ударив себя ладонью по лбу, я встала и подошла к окну. — Ты мог бы и объяснить… Он пожал плечами: — Я так восстанавливаюсь. В тот раз, на крыше, я пытался испытать свои пределы и, похоже, меня вообще нельзя убить. Вернее, нас обоих. — Он посмотрел на часы и помрачнел. — Мадам Лафот придёт сюда через двадцать минут. Мне нужно уйти до её появления. — Мадам Лафот… Ты не сказал мне, что в БПО знают о ней! — А как иначе? Всё официально, она теперь твоя приёмная мать. Я не стал подделывать документы, потому что мне позволили пойти прямым путём. Только тебе стоит просмотреть бумаги в ближайшее время. — Это ещё зачем? — Ну, например, затем, чтобы запомнить название «Интернат Имени Святого Апостола Матфея», в который ты официально поступила, когда родители отказались от тебя. Я поморщилась от мысли о том, что вынуждена теперь лгать всем так, как он лгал мне всё это время… Затем, я посмотрела ему в лицо: всё также холоден. Либо это был тоже обман, либо он просто больше не хочет быть рядом со мной. — Знаешь, когда ты умер… Когда я думала, что ты умер, я сразу забыла всю ложь и боль, которая раскрылась в тот день. Всё, чего я хотела — чтобы ты был жив. Не важно, как: через ложь или боль. Главное, чтобы ты остался в моей жизни… Так что я простила тебя. Он помолчал перед ответом, что не сулило ничего хорошего. Когда Вонхо снова заговорил, его голос был низким и хрипловатым. — Я не просил прощения. И тем более не заслужил его. Будь я простым эгоистом, который может просто взять то, чего хочет, было бы проще… Но я так не могу. И не хочу. — Да что ты несёшь? — Не выдержала я. — Что это значит? «Взять то, что хочешь» — это было обо мне? Меня пугало каждое его слово, потому что в них мог быть не один смысл. Вонхо подошёл и взял меня за плечи. — Нет! Нет, нет, нет… — повторяя это, я замотала головой из стороны в сторону, но он зажал её в своих ладонях, заставляя смотреть на него. — Сейчас я уйду, и мы больше не увидимся. Я не буду ничего объяснять, но со временем ты сама поймёшь, что я просто тебя не любил… — Из моих глаз полились слёзы, которые я не сумела остановить. — Зачем… Почему ты вечно так поступаешь? Почему то что ты говоришь, и что делаешь — всегда разные вещи? Я знала, что ты не можешь оставить меня, потому что ты сам это сказал, но теперь ты говоришь, что не любил меня… Он сжал челюсти и прикрыл глаза на мгновение. Но затем он вернулся к своему программированию: — Я люблю тебя. Но ты… Ты этого не запомнишь. Сказав эти слова, он вышел. Я так и не рассказала ему, что от боли больше не превращаюсь в монстра, потому что могу контролировать ипостаси. Нет, от боли я забиваюсь в угол и плачу, как подросток. «Неужели, теперь я действительно просто подросток?..» Мадам Лафот забрала меня в назначенное время. Её проинформировали, что в моём интернате произошёл взрыв из-за неисправности газопровода, и все мои друзья погибли. В целом, это была ложь, ведь у меня не было друзей. Но это было достаточной причиной для апатии и нежелания что-либо делать, говорить или есть. В таком режиме я прожила две недели. Блага семейства Лафот захватили меня полностью: мне не нужно было готовить одежду для выхода на прогулку или тёплую воду для ванны. В целом, уверена, если бы я попросила донести меня до столовой, в особняке нашёлся бы персонал и для этого. Единственным неудобством был переход к французской речи, который занял почти три дня. После этого я уже не начинала фразу английскими словами и не пыталась позвать прислугу словами «мистер» или «мисс». Наступил февраль, и пришёл мой день рождения. «Долгожданное» шестнадцатилетие не сулило ничего хорошего, так что я ничего не сказала Жюли. Однако, я всё равно получила подарок: кольцо из платины в виде розы, украшенное бриллиантами. Сообразив, что о моём дне рождения известно всего одному человеку во всём мире, я отбросила коробку с подарком в сторону и выпрыгнула в окно. Прогулявшись немного по своим владениям, я успокоилась. Кольцо я спрятала подальше… Зачем? — Наверное, чтобы не было так больно. Он ведь бросил меня. Любил, но всё равно бросил. Ещё и пытался заставить забыть об этом… И я ничего не могла с этим сделать. Вечером по неизвестной мне причине мадам Лафот вошла в мою комнату и предложила встретиться с психотерапевтом. Пожалуй, хуже, чем быть в моём состоянии, было только обсуждение этого состояния с кем-то ещё! — Мадам, я… приведу себя в порядок без посторонней помощи. Прошу прощения, если ваш имидж страдает от того, что я не «выхожу в свет» вместе с вами… Мадам присела на диван и пригласила меня присесть рядом. — Я не так долго собираюсь жить, чтобы меня волновали мнения всех этих снобов. Сын понял это раньше меня и даже устроился на простую работу, чтобы не быть частью подобного фарса. Теперь я это понимаю… Но ты всего лишь девочка. Ты не обязана обладать алмазной крепостью. Я усмехнулась: — Слышали бы это в бюро! Мадам взглянула на меня с любопытством. В такие моменты её лицо выглядело молодым несмотря на морщины. — В бюро? Я поморщилась, думая о том — стоит ли женщине со столь хрупким здоровьем испытывать новые потрясения от осознания того, кого именно она удочерила. В этот момент я разглядела в радужке её глаз жёлтые пятнышки — такие же, какие были у Антуана… «Она должна знать. А мне всё равно, чем это кончится…» — Бюро Подготовки Одарённых. Так назывался интернат, где я обучалась. — Одарённых… То есть, ты — одарённая? — Так называют людей с особыми способностями… Наш разговор продлился почти два часа. Затем, мадам отправилась в больницу на какие-то процедуры. Однако, вечером она вернулась к нашей беседе. Её мало что интересовало кроме трудностей, с которыми я столкнулась. В конце концов я рассказала ей всё, кроме самого плохого: бунт, пожары, но не сражения и убийства. Ещё я не смогла заставить себя упомянуть Вонхо. Рассказывая об Антуане, пришлось пояснить, кем он был. Это был самый трогательный момент наедине с Жюли Лафот за всю мою жизнь до и после этого: она заплакала и обняла меня. Немного успокоившись, она тоже поделилась со мной тем, что мне не было известно: — Однажды, за пару лет до вашей встречи, Антуан вернулся домой пьяным. Прежде такого не случалось, поэтому я запомнила тот день очень хорошо. Он повторял, что ему вообще не стоило рождаться и кричал, что убил собственного отца. Но… Анри тогда ещё был жив, хоть и лежал в больнице. С этого дня мы каждый вечер беседовали. Жюли рассказала мне, как вести себя в высшем обществе, потому что собиралась представить меня своему кругу знакомых. В отличие от Вонхо, она не любила покупать одежду, предпочитая занимать задачей по созданию очередного наряда своего портного. Вонхо… Я знала, что Парижская элита не так уж велика, и однажды мы с ним встретимся. Однако, сколько бы себя не готовила, я не встретила его ни разу до самого лета. В конце концов, наведя справки, я узнала, что его бизнес только входит в Париж, оставаясь по большей мере в Штатах и Великобритании, где и началась его история. Для Парижской элиты он оказался недостаточно элитным, хоть доходы его компании и могли войти в десятку среди всех этих снобов, на разные голоса восхваляющих «семейное дело», которое никак не могли привести к успеху и процветанию. Наверное, так было лучше: вряд ли нам стоит видеться теперь. Не имея других способов занять своё время, я стала изучать всё связанное с руководством больших компаний. Товарооборот, рентабельность, логистика — все эти слова и их значения поначалу были китайской грамотой, но со временем я стала разбираться во всей терминологии. В то время, как все прочие элитные семейства держались за дело предыдущих поколений — недвижимость, стройматериалы или мебель, — семья Лафот двадцать лет назад добавила к своей деятельности по добыче природных ископаемых несколько спа-салонов. В этом деле у нас не было конкурентов, поэтому остальные девять самых богатых семей относились спокойно к успехам семьи Лафот. Со временем сеть спа-салонов «La Fortune» разрослась по всей стране и за её пределы, породив побочную линию косметической продукции, применяемой исключительно в салонах. Именно в этой части семейного дела я решила приложить свои силы, превратив побочную линию в полноценное производство. Жюли не позволила мне сразу приступить к делу, заставив пройти шестилетнюю экономическую программу в Кембридже. Мне настолько там не нравилось, что я за год прочитала все обучающие материалы, затем перевелась на последний курс и сдала экзамены к новому году, чем установила рекорд — шестилетнее обучение за три семестра. Разумеется, друзей у меня не появилось: никто не любит всезнаек. Но я нашла способ занять время между семестрами, при помощи очарования заставив театральный кружок поставить сказку «Золушка» вместо запланированных «Ромео и Джульеты». Было приятно. Полтора года вне дома, — если можно так его назвать, — пошли мне на пользу. Я вернулась обновлённой и готовой взяться за семейное дело. Нужно было только пережить новый год… В любой другой день я могла засунуть мысли о Вонхо поглубже или перенести свои глупые страдания на вечер. Я не могла заставить себя перестать отслеживать новости о нём и его компании, но запретила себе пытаться его увидеть, потому что не могла спрогнозировать — какое именно безрассудство овладеет мной при встрече с ним. Казалось, что я научилась справляться с желанием оказаться снова с ним рядом. Но в ночь между годами я сбегала за город, к развалинам Тренировочного Центра и превращалась. От моего воя и рыданий животные разбегались как можно дальше. Я разрывала свою кожу, выдирала когти, разбивала кулаки о деревья, пока не наступал рассвет. Этот новый год не стал исключением: до рассвета я летала и падала, врезалась в деревья и кричала. С первым лучом солнца я поняла, что нахожусь у базы Вонхо. Трудно было удержаться и не войти, но мне помог мелькнувший в окне силуэт. «Неужели, Вонхо?» Опомнилась я уже подлетая к своей машине. Триста километров в час — и через несколько минут я уже на безопасном расстоянии от него. А когда-то казалось, что безопаснее всего — быть рядом… За оставшийся до дня рождения месяц я сумела составить проект для работы над продвижением La Fortune, но Жюли мало интересовали дела компании. Она уже почти не появлялась на совещаниях, передав все дела совету. Что её заботило — так это моё восемнадцатилетие, которое по её настоянию мы должны были провести со всем шиком, пригласив к себе всех знакомых. Я должна была согласиться с ней, ведь это моё совершеннолетие, и без пышного празднования никто не воспримет меня всерьёз. Наступило первое февраля. И хотя день рождения у меня второго, в семье Лафот было принято праздновать в ночь перед днём рождения и вручать подарки в полночь. У нас был оркестр, лучшие закуски, столетние вина — всё как принято. Меня настойчиво знакомили с молодыми отпрысками других семей, вероятно считая, что я недалёкая ровно настолько, чтобы не понять их замысла и поддаться сомнительному очарованию потенциальных прыщавых богачей. Были среди них и обходительные красавцы. Но по сравнению с тем единственным человеком, кому я была готова отдать своё сердце, они были слишком скучны. Когда вечер закончился, я вошла в свою комнату сразу за влетевшим в неё квадрокоптером. Он приземлился на мою кровать и отключился. К нему красной лентой была привязана подарочная коробка. В ней оказались хрустальные туфли… «Он что наблюдал за мной?» Подумав об этом, я пулей вылетела из своего дома, но нигде рядом уже не было ни людей, ни машин. «Зачем он следил за мной?» На этот вопрос я не знала ответа. Но я была намерена узнать.