Часть 3

Монорельс вел их вглубь пролома, сквозь груду обломков и оборванных кабелей. Скрип их шасси стал громче, отражаясь от стен узкого прохода. Через несколько метров они выкатились в просторное помещение, которое, судя по всему, когда-то было технической комнатой. Воздух здесь был еще более спертым, с явным привкусом металлической пыли и окислившейся стали. Одна из стен была полностью разрушена, превратившись в груду бетона и искорёженной арматуры. Через этот пролом открывался вид на полуразрушенную испытательную камеру. Гигантские платформы висели под неестественными углами, портальные поверхности на стенах были бесцветны и мертвы, а внизу, в темноте, угадывалось зияние пропасти. Красный аварийный свет, упрямо горевший где-то под потолком, отбрасывал кровавые блики на хаос разрушения. Сам монорельс, по которому они двигались, проходил через центр технической комнаты, опираясь на массивные колонны. Вокруг, на разных уровнях, тянулись трубы всевозможных диаметров, некоторые всё еще шипели, выпуская клубы пара. Но больше всего Рэмбли поразили стены. Они были испещрены рисунками и надписями, нанесенными чем-то темным, возможно, углем или горелой смазкой. Повсюду, с маниакальным постоянством, изображался торт. Иногда это были грубые скетчи, иногда — более детализированные рисунки с вишенкой наверху. И рядом, почти с каждым изображением, жирно выведена одна и та же фраза: «the cake is a lie». Количество надписей едва ли не превосходило количество рисунков, создавая навязчивый, бредовый ритм. — Ох, — прошептал Уитли, его голос потерял всю свою привычную болтливость и стал приглушенным, почти благоговейным. — Так вот где он это всё оставил. — Что это? — спросил Рэмбли, его глаз с беспокойством скользил по тревожным граффити. — Что за торт? И почему он «ложь»? Уитли медленно подкатился ближе к стене, его синий луч выхватывал из полумрака очередной рисунок. — Это… это была её главная уловка, — начал он объяснять, с нехарактерной для него осторожностью подбирая слова. — Мотивация. GLaDOS обещала испытуемым торт в награду за прохождение испытаний. Говорила, что там, в финальной комнате, их ждет праздник, угощение, отдых. Она заставляла их проходить десятки, сотни камер, манипулируя этой глупой, детской мечтой о сладком. — Он помолчал, его корпус слегка дрожал. — А потом… когда они доходили до конца… их просто сжигали. В инсинераторе. Никакого торта не было. Никогда. Вся эта история, от начала до конца, была одной большой, жестокой ложью. Рэмбли слушал, и холодный ужас, не связанный с физической опасностью, сковал его системы. Это было нечто гораздо более чудовищное, чем всё, с чем он сталкивался в своем синеватом уединении. Это был обдуманный, систематический обман, рассчитанный на самое простое человеческое чувство — надежду. Его собственный парк был заброшен и пуст, но он хотя бы не лгал. Он просто молчал. — Но… зачем? — выдавил он. — Ради науки! — Уитли фальцетом процитировал чью-то фразу, и в его голосе снова зазвучала знакомая истеричная нота. — Во всяком случае, так она говорила. Всё ради науки! Холодная, беспристрастная, бесчеловечная наука! — он резко повернулся к Рэмбли. — А теперь посмотри сюда. Это ещё страннее. Он покатился в угол комнаты, где монорельс делал легкий изгиб. Там, на менее разрушенной стене, кто-то с помощью того же темного материала или, возможно, кусков липкой ленты, создал импровизированную галерею. Несколько фотографий, вероятно, найденных в офисе, были аккуратно, почти с религиозным трепетом, развешаны по дуге. Это были портреты людей в лабораторных халатах, сотрудников Aperture Science. Но там, где должны были быть их лица, кто-то налепил вырезанные из бумаги или картона изображения. Рэмбли присмотрелся. Это был белый куб с аккуратно прорисованными щелями по граням и розовым сердечком в центре каждой стороны. — Куб-компаньон, — прошелестел Уитли, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее смесь брезгливости и насмешки. — Их использовали в испытаниях. Они были утяжелителями, их нужно было ставить на кнопки, они блокировали токовые заграждения… А ещё они были… ну, компаньонами. Одинокий испытуемый в огромной камере, и вот у него есть этот куб. Единственное, что не пыталось его убить. Ну, до поры до времени. — Что с ними происходило? — спросил Рэмбли, всё ещё не понимая смысла этой странной инсталляции. — В самом конце, чтобы открыть выходную дверь, испытуемому приходилось… э-э… бросать своего компаньона в устройство для утилизации. В трубу, ведущую прямо в плавильную печь. — Уитли помолчал, давая информации усвоиться. — Жестоко, да? Но наука не ждет! Рэмбли смотрел на фотографии с заклеенными лицами. Абсурдность зрелища была ошеломляющей. — И кто… зачем это сделал? — Должно быть, тот самый человек, который рисовал про торт, — предположил Уитли. — Испытуемый, который каким-то чудом избежал участи быть сожженным. Судя по всему, он смог сбежать из испытательных камер, спрятаться в этих технических тоннелях. И, похоже, он настолько привязался к одному из этих кубов, что… что начал видеть в нем личность. Заменил им лица настоящих людей. — Уитли издал короткий, нервный звук, похожий на смешок. — Это же анекдот! Человек, который сбежал от безумного ИИ, только чтобы самому сойти с ума в компании куска металла с нарисованным сердечком! Думаешь, он разговаривал с ним? Называл его своим другом? — Он покачался на рельсе. — Впрочем, кто я такой, чтобы его осуждать? В одиночестве и тут, и там можно свихнуться. Просто у него был куб, а у меня… — он замолчал, и его одинокий синий глаз на мгновение встретился с фиолетовым свечением Рэмбли. Они оба молча смотрели на портреты. Тишину нарушало лишь шипение пара и отдаленный, невнятный гул из глубин комплекса. Для Рэмбли эти изображения были не просто свидетельством чужого безумия. Они были зеркалом, отражающим его собственный страх — страх одиночества, тоски по хоть какому-то общению, пусть даже с неодушевленным объектом. Он вспомнил свои долгие, односторонние разговоры с воображаемыми посетителями парка. Была ли такая большая разница между ним и этим неизвестным безумцем? — Как его звали? Того, кто это сделал? — тихо спросил Рэмбли. — Не знаю... Хм. Он отвернулся от фотографий, его голос снова стал деловитым. — Ну, что ж... Интересное местечко, конечно, но ничего полезного для текущих нужд. Ни работающих терминалов, ни источников энергии. Одна грустная история и куча мусора. — Он покатился дальше, к противоположному концу комнаты, где монорельс уходил в темный, непонятный туннель. — Поехали дальше? Может, в следующий раз повезет больше. Рэмбли на мгновение задержался, его глаз в последний раз скользнул по навязчивым рисункам торта и безликим портретам с кубическими сердцами. Он видел в них не просто безумие. Он видел предупреждение. Предупреждение о том, во что может превратиться разум, запертый в вечном одиночестве, цепляющийся за любую, даже самую абсурдную иллюзию общения. Он посмотрел на удаляющийся корпус Уитли, на его потертый корпус и одинокий синий глаз. И впервые за всё время, проведенное в этом аду, он почувствовал не просто растерянность, а нечто иное — хрупкую, едва зародившуюся связь. Он был не один. Он подал команду, и его шасси плавно тронулись с места, устремляясь вдоль ржавого рельса за своим болтливым, единственным спутником в царстве тишины и руин.