Проводник

Когда туман сгустился, мир исчез, И пол под ними стал эфирной зыбью, Явился тот, кто был и мёртв, и свеж, Сквозь ткань миров пронёсший свою быль. Он был как тень, что прячется за тенью, Наделённый чертами странных сил. Не человек, не зверь, а лишь виденье, Что соткан из нездешних, мёртвых жил. Его зовут «Ткачом Забытых Нитей», Иль «Шёпотом Потерянных Сердец». На нём – не фрак, а сумрак древних былей, Пыльца созвездий, звёздный перец. Лицо его – как маска, неживое, Но впалый глаз мерцает огоньком. Из тонких пальцев, что дрожат порою, Тянулись нити, светятся огнём. Они сплетались в путь, что неземной, В узор, что смертным видеть не дано. И каждый шаг влек, за тонкой чертой, Куда-то, где теперь быть им суждено. «Пойдемте», – шёпот, словно лист опавший, Раздался в тишине, зовя за ним. И дети, вдруг без страха, трепетавшие, Почувствовали: этот мир другим Им стал теперь. Не страх, а лишь покорность Тому, кто их забрал, кто их хранит. Они идут, в их душах – словно гордость, Что избраны для таинства, для свит. Он вёл их сквозь миражи, что плясали, Где время искривлялось и текло, Где эхом их забытых грёз звучали Аккорды песен, что играл он зло. Под куполом невидимого цирка, Что простирался выше звездных сфер, Где вместо звёзд мерцали их улыбки, Исчезнув там, где нет ни единых мер. Он был их новым, странным кукловодом, Ткачом их судеб, что порвались вдруг. И дети шли, послушным хороводом, В его мистический, загробный круг. Познали тишину, что громче крика, Познали свет, что ярче, чем слеза. И вёл их Ткач, чья поступь так безлика, В неведомые, вечные глаза. Туда, где все забытые сюжеты Сплелись в единый, вечный хоровод. Где цирк, что был лишь мрачным силуэтом, Их души в свой незримый зал зовет. Они уснули, вечным сном согреты, Под звуки вечной, нежной колыбельной. И вел их Ткач, сквозь сумрак и секреты, В свой мир теней, где нет пути обратно.

***

О, Юлиан! Эта сцена... она всегда стояла перед глазами, словно мираж, пойманный на грани сна и яви. И да, твоя догадка про оккультный обряд очень близка к истине. Цирк – это ведь сам по себе культ, не так ли? Культ иллюзии, радости, опасности и чего-то очень, очень древнего. Итак, представь.

***

Последний луч заката, бледный и уставший, скользнул по бордовому бархату Шапито. Гул голосов толпы, выходящей с прощального представления, постепенно отмирал, оставляя за собой лишь эхо смеха и обрывки конфетти. Запах сладкой ваты смешался с запахом опилок, пота и чего-то еще, неуловимого, едва слышного – как предчувствие надвигающейся грозы, но не с неба, а... из-под земли. Внутри, под уже тускнеющим куполом, царила необычная тишина. Жонглеры не подбрасывали свои яркие булавы. Акробаты не висели, раскачиваясь, под потолком. Даже львы, обычно рычавшие или лениво пофыркивающие в своих клетках, лежали, прижавшись к прутьям, и их глаза, обычно полные дикой искры, теперь смотрели в пустоту с какой-то древней, все понимающей тоской. Клоуны, еще не успевшие стереть свои нарисованные улыбки, сидели на перевернутых ведрах. Их лица, обычно эксцентричные и комичные, казались теперь трагичными масками, застывшими в безмолвном ожидании. А оркестр… оркестр не разбирал инструменты. Их фанфары и барабаны стояли, словно готовые к последней, решающей увертюре. Посреди арены, под единственным оставшимся лучом света, стоял он – хозяин Цирка, Маэстро, человек-загадка. Его высокий цилиндр, казалось, вбирал в себя остатки всего света, а алый фрак сливался с тенями. Обычно его голос, сотрясавший купол, сегодня был безмолвен. Он просто стоял, медленно поворачиваясь, окидывая взглядом своих артистов, свои клетки, свой холщовый дом. В его глазах не было ни грусти, ни страха, лишь глубокая, почти космическая безмятежность. И предвкушение. Воздух сгущался. Стало холодно, будто распахнулось невидимое окно в мир, где не бывает тепла. Опилки на арене начали медленно, почти незаметно, вибрировать. Цвета – яркие красные, синие, золотые – начали блекнуть, словно краски, выгорающие под палящим солнцем, но здесь было только холодное, серое мерцание. Маэстро поднял руку – жест такой плавный и величественный, что казалось, он поднимает не руку, а целый мир. И в этот момент Шапито вздохнуло. Не так, как от ветра, а как живое существо.

Помнишь, я уже говорил...

Холщовый купол начал втягиваться внутрь себя, но не складываясь, а *растворяясь* в воздухе, словно дым. Край его, где раньше были крепкие канаты, теперь медленно рассыпался в пыль, которая не падала на землю, а исчезала в небытие. Запах сладкой ваты уступил место запаху сырой земли и чего-то едкого, металлического, как ржавая кровь. Звуки становились тоньше, как на старой, изношенной пластинке. Мелодия, которую играли вчера, теперь звучала где-то очень далеко, за пределами понимания. Артисты… они не двигались. Не сопротивлялись. Они растворялись вместе со своим цирком. Улыбки клоунов дрогнули и осыпались, как штукатурка. Шерсть львов тускнела, их мощные тела становились полупрозрачными. Канаты трапеций свивались в нити света, которые потом гасли. Под ногами земля вибрировала, словно под ней что-то медленно, но неумолимо втягивало этот мир. И вот, когда купол почти исчез, оставив лишь призрачный контур на фоне ночного неба, Маэстро повернулся лицом к тому месту, где еще мгновение назад стоял главный вход. Он улыбнулся. Не веселой, не злой – древней, мудрой улыбкой. Улыбкой человека, который наконец возвращается домой. Затем он сделал шаг. Не вперед, а *вглубь*. И его фигура, вместе с последним бликом красного бархата, исчезла, словно тень, растворившаяся в еще большей тени. Наступила полная, оглушительная тишина. И больше ничего не было. Только помятая трава на огромном, пустом поле, где еще час назад стоял самый невероятный Цирк на Земле. И холодный ветер, принесший с собой привкус чужой памяти, шептал, что это не был просто цирк. Это был качающийся портал. Занавес, разделяющий миры. Если бы кто-то знал... Но разве *может* кто-то знать подобное? Разве можно ухватить суть такого исчезновения, которое превосходит всякое понимание и логику, выходя за пределы человеческого опыта и объяснения? Воспоминания о нём уже расплывались, становились туманными, как сон, из которого только что пробудился. Хотя, если бы и знали, то не сказали... Это не просто умолчание, а глубокое, почти инстинктивное молчание, словно нечто внутри них, какая-то неведомая сила, перерезала бы голосовые связки ещё до того, как первая буква оформилась бы в звук. Даже попытка вспомнить детали вызывала неловкость, необъяснимый холод, желаниенемедленно отвернуться. О таком не говорят... Это не просто тема, о которой не принято беседовать за чашкой чая. Это категория бытия, которая находится за пределами дозволенного к обсуждению. Само упоминание кажется кощунственным, нарушающим невидимый, но нерушимый закон, написанный не человеком, а чем-то гораздо более древним и могущественным. Не потому, что неприлично говорить, — нет, это слишком мелко для такой грандиозной, непостижимой тайны. Нет места светским условностям там, где речь идёт о провалившемся в бездну мире, о стирании самого факта существования. Не потому, что страх сковывает горло в привычном понимании, хотя ужас, безусловно, присутствует, глубоко укоренившись где-то под рёбрами. Это не страх наказания от людей, не боязнь быть осмеянным или изгнанным. Это нечто гораздо более фундаментальное и пронзительное – боязнь нарушить саму ткань реальности, произнеся то, что не должно быть произнесено, назвав по имени то, что не имеет имени. А потому, что непозволено... Это не приказ, не запрет, исходящий от смертного. Это изначальный, глубинный принцип, вшитый в само мироздание. Есть границы, за которые не выйти, слова, которые не произнести, тайны, которые должны оставаться нетронутыми. И это одна из них – величайшая, самая запретная. Тебе просто не дадут этого сделать... Не даст невидимая рука, что сомкнёт твой рот. Не даст сама память, которая исказит факты, сделает их неуловимыми. Не даст сама возможность сформулировать это в мысли, ибо разум откажется вмещать подобную истину. Слова застрянут, разум помутнеет, а если каким-то чудом они и вырвутся наружу, то упадут мёртвыми, бессмысленными звуками, которые никто не услышит, не поймёт, не примет. Ибо эта тайна — не для мира живых. Она принадлежит чему-то другому, чему-то, что забрало с собой и труппу, и шатёр, и каждого зрителя, будто их никогда и не существовало.